Исследования - Тайны истории

Происхождение чжоусцев

Sun, 28 Apr 2019 17:14:10 +0300

Алексей Лебедев, специально для сайта Тайны истории

Битва при Муе. infokitai.com

ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ

В прошлом человечества предостаточно загадок, которые, не смотря на бурное развитие современной науки, так и продолжают оставаться не разгаданными. Одной из таких загадок остается появление в Древнем Китае народа, получившего свое название по периоду (эпохе) развития этой страны – чжоу.

В китайской историографии вопрос появления чжоусцев покрыт мраком, что объясняется следованием доктрине о том, что все, что бы не находилось на территории современного Китая должно быть признано китайским, но как это это сделать (нужно как-то признать китайским) не понятно. Потому и тумана много.

Для современного исследователя решение чжоуской проблемы осложняется не только путаной китайской информацией, но и тем, что в одно целое соединены такие вопросы как происхождение народа, который проживал в империи Чжоу и происхождение народа, который завоевал Шан и создал империю Чжоу. То есть, исследователю приходится иметь дело не с одним народом, а с двумя, а это означает, что следует рассматривать происхождение каждого из этих народов в отдельности. Если с пониманием того, что из себя представлял и из каких этнических групп сформировался народ Чжоу (население чжоуского государства) ни у кого никаких проблем не возникает (сформировался на основе населения царства Шан и части завоевателей), то вопрос о том кем были завоеватели Шан, остается не решенным. Для того, чтобы не было путаницы в дальнейшем, эти два народа следует назвать по-разному. Самыми оптимальными будут такие названия: чжоусцы – это население империи Чжоу, а вот завоевателей Шан следует назвать проточжоусцами.

Поскольку вопрос о том, из кого сформировался этнос чжоусцев и так более-менее понятен, а значит и не вызывает особого интереса, то вот с вопросом о том, из кого состояли проточжоусцы и кем они были, вызывает повышенный интерес. По этой причине именно происхождению проточжоусцев и будет посвящено наше повествование.

ЧТО СОДЕРЖИТСЯ В КИТАЙСКИХ ИСТОЧНИКАХ? Прежде чем приступить к изложению событий и изложить свою точку зрения на данную проблему, желательно ознакомиться с тем, что сообщается по поводу происхождения проточжоусцев в китайских источниках.

В китайских источниках содержится несколько легенд посвященных происхождению проточжоусцев.

В первой легенде происхождение проточжоусцев и их родственников жунов возводится к первым императорам, Хуанди и Яньди, жившими в середине III тыс. до н. э., в период расцвета культур Яншао. По этой легенде «Хуанди появился на реке Цзишуй, Яньди — на реке Цзяншуй; они обнаружили различные добродетели, поэтому Хуанди основал род Цзи, а Яньди — род Цзян»^¹. Получается, что согласно этой легенды, Чжоу являются точно такими же варварами, как и цяны. Более того, оказывается, что именно «варвары» (чжоу и цяны) и принесли в Китай цивилизацию^². Но в таком случае, не понятно кем следует считать аборигенов, принявших эту самую привнесенную цивилизацию? Кто они?

Во второй легенде, содержащейся в «Шу-цзин»^³ и «Ши цзи»^⁴, повествуется о некой Цзян которая зачала и родила мальчика после того, как наступила на след великана. Когда мальчик вырос, в нем проявились определенные способности, особенно в сфере земледелия. За это он был отмечен должностью (титулом) хоу-цзи (князь-просо), получил земли в Тай и стал носителем пожалованного ему легендарным императором Шунем родового имени Цзи (просо). Его потомки переселялись с места на место, то утрачивая свои земледельческие навыки, то обретая их вновь, пока при Гун Лю не переселились в бассейн притока Хуанхэ на реку Вэй (район современного города Сиань). Однако только через несколько поколении при Гугуне Дань Фу чжоусцы прочно осели на землю. Дань Фу женил своего младшего сына Цзи Ли на шанской аристократке Тай Жэнь и сделал его своим преемником. Цзи Ли успешно управлял чжоусцами в тесном контакте с Шан, за что получил от шанского вана почетный титул си-бо (правитель Запада или западный правитель). Но особенно много для развития чжоусцев сделал его сын Чан, будущий великий Вэнь-ван. Вэнь-ван лелеял далеко идущие политические планы, сколачивая вокруг Чжоу антишанскую коалицию, закладывая основы военной силы чжоусцев. Сын Вэнь-вана Фа, вошел в историю Китая под именем У-ван (Победитель, Воинственный правитель). Продолжая дело отца, У-ван в 1027 г. в битве при Муе разгромил войско последнего шанского вана - Чжоу Синя^⁵. Чжоу Синь покончил с собой, а У-ван, войдя в столицу Шан, отправился в храм предков, где совершил жертвоприношение в честь шанских предков (шан-ди)^⁶.

То есть, вторая легенда полностью противоречит первой. Если в первой родоначальником проточжоусцев назван Хуанди, то во второй таким родоначальником уже назван потомок Яньди – брата Хуанди.

С определением времени появления проточжоусцев в пограничье Шан, тоже не все в прорядке: таким временем называется эпоха Сяо И (примерно 1260-1251 гг. до н.э.^⁷) который в то время и находился на троне Шан (Инь). Если сопоставить между собой даты (переселения в пограничье Шин и битву при Муе), то окажется, что между ними почти полторы сотни лет.

Хоу-цзи. infokitai.com

Эта легенда, по-сути, противоречит не только второй, но и первой. Здесь проточжоусцы показаны как пришельцы, вот только откуда они пришли в пограничье Шан, в легенде не уточняется, что следует понимать не иначе как то, что китайцы и сами этого не знали: для них это было не меньшей тайной, нежели для нас.

МЕТОДОЛОГИЯ. В принципе, написанного о чжоусцах немало. Все существующие произведения написаны хорошим языком и оформлены прекрасными иллюстрациями. По большому счету, этим и можно было бы ограничить свое любопытство. Но, не смотря на все это, что-то не удовлетворяет во всем этом разнообразии. Что? А не удовлетворяет простое любопытство: во всей этой литературе нет ясного и вразумительного ответа на вопрос, откуда взялись завоеватели Шан и что за народ они из себя представляли? На каком языке разговаривали? Что из себя представляли внешне?

Таким образом, мы опять подошли к вопросу о том, кто такие проточжоусцы? Откуда они пришли в пограничье Шан? Были ли проточжоусцы однородной массой или же состояли из нескольких родовых групп? Можно ли найти ответы на все эти вопросы?

Безусловно, что можно. Вот только для этого следует определиться с тем, что (кого) мы ищем? Где следует искать проточжоусцев (в какой точке пространства) и в каком временном промежутке осуществлять поиски? Что означают все эти три вопроса? А означают они, что пора затронуть вопрос о методике решения поставленной задачи, то есть, о неком готовом рецепте, алгоритме и процедуре (приемах), которые и следует использовать для осуществления тех или иных направленных (нацеленных) действий. Более того, используемые приемы и задачи должны быть не всеобщими, а обладать какими-то конкретными (точными) показателями, которые были бы присущи исключительно проточжоусцам.

ЧТО (КОГО) МЫ ИЩЕМ? Как уже отмечалось, ищем мы проточжоусцев, то есть, тех, кто завоевал Шан. Закономерен вопрос, какими отличительными признаками обладали проточжоусцы? Что их отличало от всех остальных окружающих их народов, проживавших вокруг них или совместно с ними в пограничье Шан? Как и по каким признакам можно установить, что речь идет именно о проточжоусцах, а не о каком-то другом народе? Отличались ли чем-то проточжоусцы от шанцев и имело ли место само завоевание Шан? Не было ли это обычной борьбой внутри шанского общества? То есть, не были ли завоеватели теми же самыми шанцами? А ведь именно на этом настаивает китайская историография! На верном ли мы пути и нет ли ошибки?

Вывод из всего этого следует такой: для того, чтобы получить утвердительные ответы на поставленные здесь вопросы, нужен идентификатор, который и позволил бы отделить проточжоусцев от шанцев.

В археологии используется немало идентификаторов, служащих для определения происхождения той или иной культуры - это и керамика, и украшения, и орудия труда. При этом, археологи очень часто, используя подобные идентификаторы, умудряются рассуждать и о происхождении населения, создавшего ту или иную культуру, забывая при этом о более точном методе идентификации населения – захоронениях. Поскольку именно захоронения и являются наиболее устойчивой формой идентификации носителя той или иной культуры, то есть, носителя культуры, именно на захоронения и стоит обратить особое внимание. Именно захоронения и поза покойника в захоронениях с ориентацией по сторонам света и является тем самым неоспоримым идентификатором, который и позволяет отличить один народ от другого. По этой причине в захоронениях особое внимание следует обратить на позу покойника (вытянуто на спине, на боку или скорчено) и его ориентацию по сторонам света.

Для сопоставления выберем захоронения покойников в Шан и в Чжоу. Но в Чжоу обратим внимание на захоронения не только знати царского рода, но и рода, правившего в Цинь.

Итак, захоронения покойников в Шан. Особенностью культуры, которая существовала в Шан, была культура погребельного обряда шанской знати. Если простолюдинов в Шан хоронили в скорченном положении на боку головой на запад, то знать хоронили в вытянутом положении на животе лицом вниз (ничком) головой на восток. Еще одной особенностью этой культуры было использование в захоронениях человеческих жертвоприношений.

Теперь посмотрим на захоронения представителей царского рода в Чжоу. В захоронениях представителей царского рода покойники похоронены в вытянутом положении на спине головой на север, что зафиксировано как черта ритуала в «Ли цзи»^⁸.

Теперь обратим внимание и на содержание циньских могильников и, в частности, на особенности погребального обряда. Если подавляющее большинство циньцев (простолюдины) своих покойников хоронили в скорченном положении головой на запад^⁹, то знать своих покойников хоронила совсем не так. В погребениях представителей циньской знати покойника принято было укладывать вытянуто на спине с прямыми конечностями головой на запад. Такие погребения отличаются от погребений простолюдинов как по инвентарю, так и по конструкции могилы. Особенно убедительно эта характеристика прослеживается в рамках одной гробницы, например, М2 в Дабаоцзыщань, где «хозяин могилы» (циньский гун) и его ближние (родственники или чиновники) лежат с прямыми ногами, а принесенные в жертву слуги — с согнутыми^¹⁰. Таким образом, в раннем циньском обществе существовало социальное разграничение, в котором одиночные погребения в скорченной позе, составляют от 70,3% до 93,71%^¹¹. Это дает основание утверждать, что циньская элита сформировалась не на основе потомков местного населения (шанцев, как это и утверждается в китайских источниках), а на основе пришельцев с запада, принесших с собой не только форму захоронения, но и позу с ориентировкой покойников в могилах по сторонам света.

Какой вывод из приведенного материала следует? Таких выводов несколько.

Вывод первый: чжоуская, циньская и шанская знать состояли из представителей трех совершенно разных народов, отличавшихся друг от друга традициями и происхождением.

Второй вывод. Завоевание Шан действительно осуществляло население, которое не было связано с шанцами ни гинетически, ни этнически.

Третий вывод. Китайская легенда о происхождении чжоусцев имеет мало чего общего с действительностью: проточжоусцы не имеют ни какого отношения ни к Хуанди, ни к Яньди^¹². Если же принять китайскую версию происхождения проточжоусцев, то придется признавать, что родство в Шан и Чжоу велось исключительно по женской линии, что, конечно же, противоречит реалиям. Более того, если бы проточжоусцы происходили от Хуанди или Яньди, то своих покойников они хоронили бы точно так же как цяны - в скорченном положении головой на запад, чего в чжоуских захоронениях не наблюдается.

Четвертый вывод. Китейская легенда, повествующая о том, что Цзян забеременила от того, что наступила на след великана, лишний раз подтверждает то, что проточжоусцы отличались и от шанцев, и от цянов антропологическими характеристиками, а именно; большим ростом.

Пятый вывод: проточжоусцы действительно представляли инородный элемент на Великой Китайской равнине, резко контрастировавший с местным населением.

ОТКУДА ПРОТОЧЖОУСЦЫ ПРИШЛИ В ПОГРАНИЧЬЕ ШАН? Установив, что проточжоусцы действительно были пришельцами в Поднебесной, перед нами встал очередной вопрос, а откуда они? Где находится их далекая прародина? Можно ли каким-то образом выяснить координаты такой родины проточжокусцев? Что следует считать маркером такой географии и есть ли она? Оказывается, такой маркер, действительно есть и находится он все в тех же погребальных комплексах знати Шан. Что необычного там находится, что и указывыало бы на то, откуда проточжоусцы и происходят? Что еще необычного можно найти в захоронениях этой культуры?

Первая необычная особенность – это то, что в погребениях шанской знати (Аньян) присутствуют колесницы, которые по своему типу и конструкции являются почти точной копией хетто-митанийских и вообще индоевропейских колесниц. Вот тут-то и появляется ряд очередных вопросов. Как и каким образом, боевые колесницы митанийского типа оказались на берегах Хуанхэ? Если принимать во внимание то, что следов колесниц к востоку от Алтая (да и там, скорее всего, использовались телеги, нежели колесницы) вообще археологами пока так и не найдено^¹³, то появление и нахождение таких колесниц в шанских гробницах, вообще выглядит неразрешимой проблемой.

Вторая необъяснимая особенность – это та, что в неолитическом Китае вообще не было одомашненной лошади, не говоря уже о том, что пригодные для колесниц породы лошадей вообще не водились и поныне не водятся в степях Сибири. Откуда могли взяться в Шан породы коней, предназначавшихся исключительно для использования в колесницах, если такие породы были специально выведены на Ближнем Востоке митанийцами (хурритами) и ариями? К слову, арии с хурритами изобрели и боевые колесницы, куда запрягались эти самые прирученные и разводимые ими кони^¹⁴.

Третья необъяснимая особенность – это та, что значительная часть бронзового оружия шанцев была снабжена украшениями, изготовленными в весьма специфическом, в так называемом, «зверином стиле» — с изображением животных в позе стремительного рывка, широко распространенном в зоне сибирских и евроазиатских степей^¹⁵. Откуда в Шан взялся этот стиль?

Подводя итоги сказанному, появляется самый главный вопрос; если отсутствовали контакты между Шан и странами Ближним Востоком, то как все это могло оказаться в Шан?

Принимая во внимание весь ход развития событий, становится понятным, что ни образцы боевых колесниц, ни оружия, не могли быть произведены, ни в Шан, ни в приграничных к Шан территориях. То же самое можно сказать и о породе коней, которой шанцам взять было просто неоткуда, даже в пограничье своих территорий. Единственным положительным ответом может быть только то, что все это появилось в Шан только благодаря или торговым связям между двумя регионами, или же благодаря прямому и непосредственному обмену с теми, кто и был создателем всего этого. В связи с отстутствием в это время торговых связей между Ханигальбатом и Шан, единственным способом появления всех этих вещей у шанцев мог стать только непосредственный обмен шанцев с хурритами и ариями где-то в пограничье Шанского государства. То есть, все это могло попасть к шанцам только от переселенцев из Ханигальбата.

Однако, шанцы ни каких хурритов и ариев в своем пограничье не упоминают, но зато в этих самых упоминаниях сообщается непосредственно о таком обмене между Шан и проточжоусцами: «Затем он (Чжоу Синь – уточнение атора) убил Би Ганя и вырвал его сердце, чтобы посмотреть, так ли это на самом деле. Он посадил в темницу Правителя Запада, известного в империи под именем Вэнь-вана, отца основателя чжоуской династии. Но чжоусцы выкупили своего правителя, послав Чжоу Синю прекрасную девушку, великолепного коня и четыре колесницы…»^¹⁶.

Поскольку колесниц второго типа в захоронениях Шан не обнаружено, остается признать, что проточжоусцы это и есть выходцы с Ханигальбата и Ближнего Востока.

В подтверждение сказанному стоит обратить внимание и на обряд захоронения циньской знати, а в нем на позу покойника в захоронении и его ориентировку по сторонам света; вытянуто на спине головой на запад. Если вспомнить о том, где именно использовалась подобная ориентировка и поза покойника в погребениях, то придется вспомнить о Муганской степи, где покойников тоже хоронили вытянуто на спине головой на запад. То есть, циньскую знать следует рассматривать именно как представителей того самого населения, которое проживало в Муганской степи.

ВРЕМЕННЫЕ РАМКИ ПОИСКА. Поскольку нами обнаружено сходство культуры Шан с культурами Влижнего Востока через проточжоусцев, закономерно появление второго вопроса, когда это было? Можно ли такую дату установить? Как, когда и при каких обстоятельствах арии с хурритами могли появиться в пограничье с Шан? Да и могли ли?

Оказывается, что и это сделать тоже возможно. Для этого потребуется сопоставить направление изменений культурного облика на прилегающих к Шан территориях. Иными словами, ответ на поставленный вопрос следует искать в миграциях, которые начались в Эгеиде и завершились в пограничье Шан, а по времени совпали с началом Троянской войны и завершением образования Чжоу. Здесь стоит вспомнить о том, когда переселенцы с запада появились в бассейне Тарима: таким годом нами назван 1100 год до нашей эры. Если предположить, что расстояние от Тарима до пограничья с Шан переселенцы смогли преодолеть за двадцать лет, то около 1080 года до нашей эры они вполне могли появиться в пограничье с Шан. Если учитывать то, что начало войны проточжоусцев с Шан фиксируется примерно 1046 годом до нашей эры, то окажется, что времени для культурного обмена между хурритами и ариями с одной стороны и шанцами с другой, было вполне предостаточно. За тридцать четыре года такого обмена в Шан могло попасть немало образцов того, что имели в своем распоряжении переселенцы.

Однако, все это догадки. А вот имеются ли какие-то подтверждения тому, что именно переселенцы с Ближнего Востока и были теми самыми проточжоусцами? Таким подтверждением следует считать изменения в составе культур и изменения культурного характера на интересующем нас отрезке пространства (от Ханигальбата до Шан). То есть, именно сопоставление культур в указанном пространстве и в двух временных отрезках (на момент предшествующий гибели Шан и на момент появления империи Чжоу) и может быть подтверждением того, что именно переселенцы с Ханигальбата и были теми самыми проточжоусцами.

Для того, чтобы увидеть такие изменения, сопоставим между собой состав культур в пространстве между Таримским бассейнов и Шан (в Ганьсу и в верховьях Хуанхэ) в конце XII века до нашей эры, то есть, перед началом миграции с запада, с составом культур, которые появились в Ганьсу в середине XI века до нашей эры, то есть, после завершения такой миграции.

Итак, состав культур, которые существовали в Ганьсу в конце XII века до нашей эры.

Самый север провинции Ганьсу занимает культура Лингтай^¹⁷ (XIII–IX вв. до н.э.)^¹⁸.

В северной части провинции Ганьсу (южнее культуры Лингтай) существует культура Сива^¹⁹ (1600-1000 гг. до н.э.).

В верховьях Хуанхэ на территории современной провинции Ганьсу существует культура Кэшеньчжуан-2^²⁰ (1100–1027 гг. до н.э.).

Север территории Нинся-Хуейского автономного округа занят культурой Цицзяпин (около 2000 – 700 гг. до н.э.). Важной особенностью культуры является наличие многочисленных одомашненных лошадей. Согласно последним открытиям, некоторые найденные металлические артефакты в частности, ножи и топоры, могут указывать на связь с Сибирскими и Центральноазиатскими культурами Азии, и в частности с комплексом Сейма-Турбино.

Во всех перечисленных культурах использовался один и тот же обряд погребения – ингумация. Покойников хоронили в скорченном положении преимущественно головой на запад. Население всех перечисленных культур следует отнести к цянам.

Исключение составляет культура Цицзяпин, в которой покойников принято было хоронить вытянуто на спине головой на запад (53% захоронений) и северо-запад (40% захоронений). Имеются и парные захоронення: мужчина на спине, рядом женщина на боку.

В Цинхай (Северный Тибет) в это время существовола культура Каюэ (1600 г. до н.э. – 220 г. н.э.).

На территориях, находившихся к северу от выхода реки Хуанхэ на Великую китайскую равнину, существовало государство Шан^²¹. На территории, которую это государство и занимало, была распространена культура Эрлиган^²² (1600-1400 г. до нашей эры)^²³. Особенностью культуры, которая существовала в Шан, была культура погребельного обряда шанской знати. Если простолюдинов в Шан хоронили в скорченном положении на боку головой на запад, то знать хоронили в вытянутом положении на животе лицом вниз (ничком) головой на восток. Еще одной особенностью этой культуры было использование в захоронениях человеческих жертвоприношений.

Теперь посмотрим, какие изменения на этих территориях в культурном плане произошли в начале XI века.

В первой половине XI века до нашей эры начинаются следующие изменения в составе культур, занимавших простанства Ганьсу.

На севере провинции Ганьсу, на смену культуре Сива приходит культура Лингтай (XIII–IX вв. до н.э.).

На территории центральной части Ганьсу формируется культура Шацзинг(Shajing)^²⁴ (1000-650 гг. до н.э.).

Культуру Сива сохранилась лишь на территории юга Ганьсу. С этого момента культуру принято называть Сиба^²⁵ (1100–700 гг. до н.э.).

Изменения произошли и в Цинхае, на северо-востоке которой на смену культуре Каюэ пришла культура Линцзяньшань (X в. до н.э.–220 г. н.э.).

Начались изменения и культуре Кэшенчжуан-2 (1100–1027 гг. до н.э.), что следует понимать как появление на территории культуры нового населения. Тем неменее, культура сохранила свои основные черты, что следует рассматривать или как победу аборигенного населения над пришлым, или перенятие культуры аборигенов пришлым населением. В выборе варианта предпочтение следует отдать второму, а саму ситуацию рассматривать как время «слияния» двух культур и незавершенностью процесса интеграции в одно целое двух этнических групп.

Как видим, достаточно четко прослеживается направление изменений культур, что, безусловно, отражает направление миграций, которые шли с северо-запада в сторону юго-востока.

Во всем этом интересно то, что поза покойника в захоронениях перечисленных культур осталась неизменной, что следует понимать как смешение населения перечисленных культур и участия в их формировании одной и той же родовой группы. То есть, носителем культур, как были цяны, так они ими и остались: поменялись лишь культурные приоритеты.

Таким образом, нет ни каких противопоказаний тому, что хурриты с ариями могли появиться в пограничье Шан.

Более того, появление переселенцев с запада позволяет объяснить некоторые особенности в монгольском, тюркском и китайском языках. К примеру, шумерское Дингир в усеченной форме попало в китайский язык как Ди и использовалось в дальнейшем в новых религиозных идеях и традициях, новых социальных концепциях, новых экономических моделях и новых технологиях. В монгольских и тюркских языках это слово превратилось в слово Тенгри. Более того, становится понятным и появление, так называемой, сино-кавказской языковой семьи, разговорная речь которой могла сформироваться только лишь на основе прототибетского и кавказского (хурритского) языков.

Однако, как показывает анализ ситуации, в верховья Хуанхэ пришли не только хурриты с ариями. Понять, кто это был, помогает погребальный обряд, использовавшийся в Чжоу. Тут бросается в глаза одно несоответствие: если действительно была миграция населения в пограничье Великой Китайской равнины нового населения, то почему в захорониях перечисленных нами культур отсутствуют захоронения переселенцев с запада? Именно отсутствие утвердительного ответа на этот вопрос, а по-сути, фактов, ставит под сомнение утверждении о том, что одним и из предков проточжоусцев были именно переселенцы с запада.

Однако, ответ на этот вопрос есть.

В начале, в поисках доказательств того, что истоки миграции в район Хуанхэ находятся именно на Ближнем Востоке, желательно вспомнить и о том, кто был родоначальником Цинь^²⁶: таким родоначальником назван некто Фэйцзы. Циньский Фэйцзы был не простым подчиненным чжоуского Сяо-вана ^²⁷, он был его конюшим. Конюший – это не начальник конского стойла, а лицо, отвечающее как за надлежащее состояние колесниц, так и за надлежащее состояние подвижного состава колесниц, то есть, коней, содержание и обеспечение их всем необходимым. Это, что-то вроде министра вооруженных сил и министра военно-промышленного комплекса в одном лице. Не вызывает сомнения то, что Сяо-ван мог доверить самое ценное в своем войске только тому, кто безупречно знал порученное ему дело – коневодство. Занимаясь поиском аналогий в должностях, которые были аналогичны должности Фэйцзы, мы неизбежно оказываемся в Ханигальбате, где и было отточено до совершенства искусство использования колесниц в боевых столкновениях, выведена особая порода коней и усовершенствована конструкция колесниц.

Не стоит забывать и о том, что в Муганской степи тоже занимались разведением коней. А кто у нас во времена Троянской войны были известными коневодами? Правильно, троянцы! То есть, в составе переселенцев какая-то доля троянцев тоже присутствовала. Таким образом, обряд захоронения, использовавшийся на далеком от Шан и Чжоу западе, в Поднебесную тоже был привнесен из вне.

Теперь обратим свои взоры на чжоусцев. В захоронениях чжоуской знати покойники похоронены в вытянутом положении головой на север, что зафиксировано как черта ритуала в «Ли цзи». Если искать такую ориентировку среди таких переселенцев с запада как: троянцы, хетты, хурриты, балканцы и арии, то такой позы погребения покойников и ориентировки их в пространстве мы тут не найдем. Для поиска ответа на поставленный вопрос следует обратить свои взоры на культуру Кээрмуци, в захоронениях которой как раз и использовалось захоронение покойника вытянуто на спине головой на север. Территориально эта культура располагалась в степях, занимавших просторы от южных склонов Монгольского Алтая до северных склонов Восточного Тянь-шаня. Здесь так же занимались разведением коней.

Таком образом, поза покойника в захоронениях и его ориентация относительно сторон света дает основания считать, что основу правящего в Чжоу рода составили представители культуры Кээрмуци, хоронившие своих покойников точно так же как и знать Чжоу – вытянуто на спине головой на север. То есть, в процессе продвижения из Синцзяна на восток, именно представители культуры Кээромуци и возглавили переселенческий поток. Как именно им удалось сделать это и встать во главе объединения, можно только догадываться, но это произошло и это следует признать непреложным фактом.

Об участии в походе на восток народа, который использовал верховую езду как средство ведения боя, сообщается и в предании, повествующем о том, что жители Ба помогли в свое время Чжоу свергнуть власть династии Шан-Инь. В этом предании народ Ба описывается как конный народ (причем кони у них «потеют кровью» (!)), люди эти с белой кожей и своеобразной прической. Прическа эта – в виде пучка волос, собираемого на макушке и завязываемого, имела ритуальный характер^²⁸.

Какие выводы можно сделать исходя из всего сказанного? Прежде всего такие, что проточжоусцы представляли из себя «солянку», состоявшую из хурритов, ариев, троянцев, цянов и населения южных предгорий Монгольского Алтая и северных предгорий Восточного Тянь-Шаня.

ХОД СОБЫЙ. Теперь от легендарного повествования обратимся к более реальному состоянию дел.

В XI веке до нашей эры переселенцы с запада прочно обосновались в долине реки Вэй, интенсивно развивая культуру земледелия. С этого момента есть все основания назвать переселенцев (всех тех, кто оказался в долине реки Вэй) общим именем – проточжоусцы. Занимались проточжоусцы и разведением свиней. Проточжоусцы выплавляли металл, знали прядение, ткачество и другие ремесла. В общественные отношения проточжоусцами были привнесены элементы рабовладения, что подтверждает изменившийся характер войн, которые вели проточжоусцы: теперь они воевали уже с целью захвата рабов и грабежа имущества, то есть в соответствие с идеологией, привнесенной ими с запада. Новые цели войны были выражены в напутствии вождя проточжоусцев У-вана своим воинам накануне последнего похода против царства Шан (Инь): “На полях Шан не нападайте на тех, кто перебежит к нам. Пусть работают на наших западных полях”.

Таким образом, проточжоусцы переселившись в бассейн притока Хуанхэ на реку Вэй, прочно осели на землю. В то же время, проточжоусцы не стали разрушать среду, в которой оказались: они, в отличие от шанцев, предпочли наладить нормальные отношения с местным цянским населением. Более того, вожди проточжоусцев (кээрмуцы) даже взяли себе в жены представительниц местного населения (Цзян, которая зачала и родила мальчика после того, как наступила на след великана, то есть последовала за своим мужем, став с ним одним целым). То есть, в формировании правящего рода проточжоусцев принимало участие, как минимум два компонента: с одной стороны это было местное население – цяны, а с другой – пришлое (кээрмуци), отличительной особенностью которого был высокий рост (о чем говорит след великана).

Более того, проточжоусцы даже попытались наладить нормальные отношения и с Шан (Дань Фу женил своего младшего сына Цзи Ли на шанской аристократке Тай Жэнь и сделал его своим преемником)... и на начальном этапе им это сделать даже удалось (Вэнь-ван, был одним из трех "Князей дворца" при дворе Чжоу Синя и считался подданным шанского правителя^²⁹). Но, нормальных отношений все-таки не получилось. Причина противостояния крылась не только в высокомерии шанцев и их лидера Чжоу Синя («Затем он убил Би Ганя и вырвал его сердце, чтобы посмотреть, так ли это на самом деле. Он посадил в темницу Правителя Запада, известного в империи под именем Вэнь-вана, отца основателя чжоуской династии. Но чжоусцы выкупили своего правителя, послав Чжоу Синю прекрасную девушку, великолепного коня и четыре колесницы…. Цзи, первопредок семьи Чжоу, получил прозвание "Правитель Зерна" (Хоу Цзи) и удивительным образом считался сыном императора Ку, третьего после Хуан-ди. Он получил удел в Шэньси, где его потомки жили в течение многих поколений^³⁰), но и в человеческих жертвоприношениях, которые практиковались в Шан^³¹. Понятно желание китайских источников умолчать об этом, но как говорится слов из песни не выкинешь. Судя по-всему, шанцы стали требовать от проточжоусцев предоставления последними своих соплеменников для принесения их в дальнейшем в качестве жертвоподношений для шанских богов. Проточжоусцы быстро смекнули в чем дело: шанцами проточжоусцы воспринимались не в качестве равноправного партнера, а в качестве скота, предназначавшегося для убоя. Согласие проточжоусцев на принятие такого условия означало понижение собственного статуса, с чем, конечно же, проточжоусцы смириться просто не могли.

Что интересно, с началом осуществления проточжоусцами взаимоотношений с Шан, в Шан стали попадать не только образцы колесниц и оружия, но и образцы подвижного состава (порода коней). И вот здесь следует отметить косность мышления шанцев: ими так и не были переняты новые виды и образцы вооружения, а с ними и новая тактика ведения сражений. Более того, шанцами даже не были выработаны способы противодействия тактике, используемой соседями во время сражений.

Чжоу Вэнь-ван. [leech=http://infokitai.com/dinastiya-chzhou.html]infokitai.com[/leech

На протяжении тридцати пяти лет длилось мирное сосуществование проточжоусцев с Шан. Но все в этом мире бренно.

Если упоминания о всех перечисленных заимствованиях (данные археологии, культуры и прочее) ни как не могли попасть в письменные источники, то сообщения о военных действиях в такие источники стали попадать незамедлительно. Около 1046 года до нашей эры начинаются военные столкновения на западной границе прото-государства Шан-Инь с проточжоусцами. Как видно из хода военных действий, война для проточжоусцев оказалась занятием не легких. Для одержания победы, ими были заключены союзы почти со всеми соседями (Вэнь-ван лелеял далеко идущие политические планы, сколачивая вокруг Чжоу антишанскую коалицию). Но окончательную победу проточжоусцы смогли одержать только после того, как обратились за помощью к своим соплеменникам, проживающим на западе и севере от Хуанхэ, которые в китайских источниках известны как Ба. Ба откликнулись на просьбу своих соплеменников и помогли проточжоусцам свергнуть династию Шан-Инь. В этом предании народ Ба описывается как конный народ (причем кони у них «потеют кровью» (!)), Ба – это люди с белой кожей и своеобразной прической. Прическа эта – в виде пучка волос, собираемого на макушке и завязываемого, имела ритуальный характер^³².

В 1027 году до нашей эры проточжоусцы наносят сокрушительное поражение шанским войскам и покоряют все население долины Хуанхэ. В долине Хуанхэ началось формирование нового этноса, а с ним и империи, получившей название Чжоу^³³.

Чжоу У-ван. infokitai.com

Но только ли военное преимущество обеспечило проточжоусцам победу над Шан-Инь? Оказывается, что нет. Смена правящей династии в любом обществе явление обыденное, но в истории с Чжоу и Шан-Инь хотелось бы отметить одну особенность: победили пришельцы. Шанцы потерпели сокрушительное поражение и, на первых порах, даже не пытались продолжить сопротивление. Закономерен вопрос, почему? На наш взгляд, ответ кроется в захоронениях шанской знати и в ритуале, сопровождавшем шанское (иньское) общество человеческими жертвоприношениями, практиковавшимися в то время. Получается, что победу чжоусцам вомногом удалось достичь благодаря правильно сформулированной программе для населения, проживающего внутри и вовне Шан-Инь; уничтожить Шан (Инь), как заразу, как источник постоянной опасности и угрозы жизням родных и близких.

Социальный строй, сформировавшийся в Китае в период существования династии Чжоу, представлял из себя классическую государственно-общинную иерархию, связывавшую верховного правителя, Сына Неба, через «лестницу» представителей власти с крепкой рядовой общиной^³⁴.

Обращая внимание на территориальное и административное устройство Чжоу некоторые исследователи обратили внимание на то, что «Западное Чжоу. . . по своей иерархической структуре . . . более всего, пожалуй, напоминало Хеттскую державу, где царевичи, наместники, подчинённые союзные цари платили дань верховному царю или автономно управляли своими областями»^³⁵. В государстве была установлена система наследственных пожалований земли вместе с ее населением — чжухоу, общее количество таких пожалований в начале правления династии Западного Чжоу составляло около 200^³⁶; из них только «71 владение (го) было закреплено за членами чжоуского царского рода»^³⁷.

ПОСЛЕ ЗАВОЕВАНИЯ ШАН. Древнекитайские источники, повествуя о победе проточжоусцев, несколько странно изображают поведение победителя, который после одержанной им победы, тут же идет в храм шанцев и сообщает о своей победе не своим предкам, а шанским (шан-ди), которые жили на Небе и оттуда руководили своими потомками, в немалой мере обеспечивая им их успех. Но, на самом деле ничего противоестественного в этом нет. У-ван, сообщая о своей победе именно шанским предкам, тем самым доводил до них информацию о том, что война закончена, помогать больше не кому, хватит, пора упокоиться, стране нужен мир.

Несмотря на одержанную победу, война в Шан еще не закончилась. Вскоре после победы над Шан У-ван умер, оставив правителем-регентом при малолетнем сыне Чэн-ване своего брата Чжоу-гуна, одного из самых известных и почитаемых деятелей эпохи Чжоу. Со смертью У-вана ситуация резко изменилась: с одной стороны, шанцы увидели в этом знак Неба и волю шан-ди (небесных предков), карающую нелегитимного правителя; с другой — братья Чжоу-гуна Гуань и Цай, поставленные контролировать шанского У Гэна, заподозрили Чжоу-гуна в узурпации власти и вместе с У Гэном выступили против него. Мятеж длился три года и лишь неимоверными усилиями был подавлен Чжоу-гуном.

Теперь второе за немногие годы сокрушительное поражение шанцев уже всеми было воспринято как знак свыше, подтверждающий легитимность победителей-чжоусцев. Сами шанцы после своего второго поражения были поделены на несколько частей и переселены на новые места: в район Лои — строить новую столицу; в Сун, специально созданный удел, править которым, принося жертву шанским предкам, было поручено представителю одной из ветвей правящего дома Шан; в удел Чжоу-гуна (в Лу) и еще понемногу в другие места. На старом месте осталась только лишь небольшая часть шанцев, отданная в качестве удела брату Чжоу-гуна Кан-шу (удел Вэй). Таким образом, победа чжоусцев на этот раз была полной и окончательно. Следовало лишь закрепить ее формально, что для населения бассейна Хуанхэ, воспитанного в шанских мировоззренческих традициях, оказалось делом крайне важным и необходимым^³⁸.

Во всем этом есть один интересный вопрос, как-то странно название нового этноса и Империи имеют совпадение с именем последнего погибшего императора Шан-Инь – Чжоу-Синя. Что это? Демонстрация преемственности или простое совпадение?

Не менее интересным можно считать и вопрос о значении названия нового этноса и государства – Чжоу. Как он может быть переведен на русский язык? Как установлено, фамилия Чжоу образована от иероглифа «чжоу», который, с одной стороны, является названием эпохи в истории Древнего Китая (1027—256 до н. э.), а, с другой стороны может быть дословно переведен как «цикл, кругооборот»^³⁹. По-сути, чжоу можно перефразировать в словосочетание «новое время», «новая эпоха».

Каковы выводы следуют из всего сказанного? А выводы достаточно просты:

Вывод первый. Миграция, начавшаяся в Эгеиде и Балканах, затихла только лишь после того, как дошла до берегов Бохайского залива.

Вывод второй. Проточжоусцы – это своеобразная солянка, сформировавшаяся из разных родовых групп, оказавшихся по воле случая в пограничье Шан. Здесь были и кавказцы^⁴⁰, и арии, и цяны. Но возглавили всю эту массу представители степного населения алтайского и тянь-шаньского междугорья.

В связи с этим стоит вспомнить про мнение о том, что Шан завоевали не то арийцы, не то индоевропейцы^⁴¹. Насколько обосновано такое мнение? В чем-то такое мнение отражает реалии. Во-первых, в завоевании, действительно принимала участвовала какая-то часть арийцев, которые принесли с собой не только образцы военного вооружения, снаряжения и техники, но и подвижной состав для колесниц (породу лошадей). Во-вторых, в завоевании действительно участвовали и индоевропейцы, представленные группой достаточно древнего происхождения, которые в китайских источниках названы именем Ба. Но, одно дело принимать участие в завоевании и совсем другое – остаться в качестве завоевателей на завоеванной территории. Так, вот, если первое действительно имело место, то о втором однозначно утверждать достаточно сложно. Дело в том, что после завоевания, те же Ба вернулись домой. С другой стороны, сложно поверить в то, чтобы император после завоевания страны распустил войско и остался в завоеванной стране один на один с завоеванным населением без своих сторонников. То есть, часть завоевателей, хотя бы в качестве охраны императора, но обязательно должна была остаться. Вот только из кого состояла эта самая охрана, пока не понятно.

Вывод третий. Сегодня существует еще один вопрос, который при всей логичности предлагаемых схем, не находит фактического подтверждения – это спор современных генетиков и лингвистов о делении языков на флективные и агглюкативные. Выводы из этих споров таковы, что агглютинативного язык, как и гаплогруппа R1b, зародились в районе Балкан и ни какого отношения к тюркам, монголам и китайцам не имеют. Но форма агглютинативного языка (даже не язык со своим словарным запасом, а всего лишь форма построения слов в предложении и самих предложений) могла быть передана этим носителем только лишь в результате миграций из одного района в другой и только после этого распространиться по территории Китай. Как показывают события, миграция носителей Y-хромосомной гаплогруппы R1b в Монголию и Ордос могла быть привнесена в результате миграция из района Балкан и Кавказа на восток только лишь в 12 веке до нашей эры. Эту же дату дает и формальный расчет - 4050±890 лет назад^⁴², что соответствует 1169 году до нашей эры, а по-сути, соответствует началу миграции, увязывая в одно целое последствия Троянской войны, военных действий Ассирии против населения в районе Арацани и формирования Чжоу.

И последнее. Если происхождению царского чжоуского рода действительно отыскивается подтверждение, то где отыскать подтверждение тому, что во всех этих событиях участвовали и митанийцы-хурриты?

Во-первых, в захоронениях Инь хоть и редно, но все-таки встречаются черепа, носящие ярко выраженные признаки кавказоидного антропологического типа^⁴³, что как раз и может указывать на присутствие в пограничье Шан такого населения. Слишком малый процент кавказоидов в захоронениях следует расценивать не как присутствие знати, а как ограниченность контактов.

Во-вторых, в чжоускую эпоху в китайских источниках начинает встречаться такой этноним как Suibu, Suybu (Сюйбу^⁴⁴), использующийся для обозначения одной из этнических групп соседей Чжоу^⁴⁵. Если учесть тот факт, что в китайском языке отстутствует звук «р», то такое название должно трансформироваться в сувар или сабур. А вот тут стоит вспомнить о таком названии как Субарея и субареи. Если такое сопоставление обосновано, то этническую группу Сюйбу (сувар) можно считать потомками тех самых хурритов (субарейцев), которые и пришли в пограничье Шан около 1080 года до нашей эры.

Примечания

1 Цзи — родовое имя чжоу, а Цзян — жунов

2 https://www.e-reading.club/chapter.php/1002353/11/Vasileva_Nina_-_Evraziyskaya_imperiya_skifov.html

3 Шу-цзин («Книга истории» или «Книга документов», кит. трад. 書經, упр. 书经, пиньинь: shū jīng; также назыв. кит. трад. 尚書, упр. 尚书, пиньинь: shàng shū) — одна из китайских классических книг, входящая в состав конфуцианского «Пятикнижия», в которой содержатся документы по древнейшей истории Китая. См.: Переводы на русский язык: Георгиевскй С. М. Первый период китайской истории. СПб., 1885 г. С. 28 - 30, 190 - 193. "Хрестоматия по истории Древнего Востока", М., Изд-во восточной литературы. 1963 г. С. 435 - 439. Пер. Позднеевой Л. Д. и Степугиной Т. В. " Древнекитайская философия. М., 1972 г. Т. 1. С. 101 - 113. Пер. Кучеры С. И. и Крюкова М. В. " Этническая история народов Восточной и Юго-Восточной Азии. М., 1981 г. С. 227 - 278. Пер. Карапетьянца А. М. "История всемирной литературы": В 8 томах. М., " Наука", 1983 г. Т. 1. С. 146. Пер. Конрада Н. И. " Литература Древнего Востока". Тексты. М., "МГУ", 1984 г. С. 194. Пер. Яншиной Э. М. и Позднеевой Л. Д. Полный перевод: Майоров В. М., Стеженская Л. В. " Чтимая книга": Древнекитайские тексты и перевод "Шан шу" ("Шу цзин"). М., "Институт Дальнего Востока РАН", 2015 г.

4Ши цзи (кит. упр. 史記 / 史记, пиньинь: shǐ-jì) — «Исторические записки»: труд историографа империи Хань Сыма Цяня. В китайской культуре играет роль примерно сопоставимую с той, которую сыграла «История» Геродота для западного мира. Созданные между 109 и 91 гг до н. э., Ши-цзи охватывают период от мифического Желтого Императора и до империи Западная Хань включительно.

5Ди Синь (кит. упр. 帝辛, пиньинь: Dì Xīn), или Чжоу Синь (кит. упр. 紂辛, пиньинь: Zhòu Xīn; 1105 до н. э.— 1046 или 1027 до н. э.) — полулегендарный последний император китайского государства Шан-Инь, иньской династии.

6 Всемирная история. Китай. Предыстория. Летописные данные. См.: http://www.world-history.ru/countries_about/1201.html

7 https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A8%D0%B0%D0%BD_(%D0%B4%D0%B8%D0%BD%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%B8%D1%8F

8Ли цзи (кит. трад. 禮記, упр. 礼记, пиньинь: Lǐjì; варианты перевода — «Записки о правилах благопристойности», «Книга ритуалов», «Книга установлений», «Книга обрядов», «Трактат о правилах поведения», «Записки о нормах поведения») — один из главных канонов конфуцианства. См.: Ли цзи // Древнекитайская философия. Собрание текстов в 2 томах. Т. 2. / Вступ. ст., пер. с кит. И. С. Лисевич, В. Г. Буров и Р. В. Вяткин. М., 1973, с. 99-140.

9В письменных китайских источниках указывают на происхождение рядовых циньцев от западных жунов (си-жунов). См.: [Чжао Хуачэн, 1987. С. 1-2].

10Лян Юнь, 2008. С. 59-60

11Китайская археология..., 2004. С. 326-327

12Цзи — родовое имя чжоу, а Цзян — жунов

13Меликсетов А.В.История Китая. 3. Чжоусцы и крушение Шан. Институционализация Чжоу. https://history.wikireading.ru/96252

14Меликсетов А.В.История Китая. 3. Чжоусцы и крушение Шан. Институционализация Чжоу. https://history.wikireading.ru/96252

15Меликсетов А.В.История Китая. 3. Чжоусцы и крушение Шан. Институционализация Чжоу. https://history.wikireading.ru/96252

16 Всемирная история. Китай. Предыстория. Летописные данные. См.: http://www.world-history.ru/countries_about/1201.html

1713-й по 9-й века до н.э., так-называемая, Ордосская бронзовая культура северо-центральной зоны на севере провинции Ганьсу.

18По другим данным - 1100–700 гг. до н.э.

19Сверчков Л. «Тохарская проблема» и культура расписной керамики эпохи раннего желеха. Сборник: „Традиции Востока и Запада в античной культуре Средней Азии”, стр. 176-197. Узбекистан

20Опалев В.О. ОБ ОСОБЕННОСТИ РАННИХИНДОЕВРОПЕЙСКО-КИТАЙСКИХ КОНТАКТОВ. Новосибирский государственный университет//МАТЕРИАЛЫ XXXVII МЕЖДУНАРОДНОЙ НАУЧНОЙ СТУДЕНЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ."Студент и научно-технический прогресс"НОВОСИБИРСК. 1999.

21Государство Шан (кит.: 商朝), альтернативные названия государство Инь (кит.: 殷代) или государство Шан-Инь — раннее царство[1], существовавшее с 1554[2] по 1027 год до нашей эры.

22Культура Эрлиган (二里岡文化), Erligang — археологическая культура, существовавшая в бронзовом веке (1600—1400 гг. до н. э.) на территории Китая. Типовым памятником является открытый в 1951 г. Эрлиган, расположенный в восточной части современного города Чжэнчжоу в провинции Хэнань.

23Но по хронологии такие даты следует сместить - с 1600 по 1027 г. до н.э.

24К сожалению, о названной культуре информации содержится слишком мало. См.: М. Лоу, Э.Л. Шонесси (M. Loeuwe, E.L. Shaughnessy), редакторы Кембриджская История Древнего Китая: От истоков цивилизации до 221 г. до н.э. © Cambridge University Press 1999, ISBN 9780521470308. Никола Ди Космо. Гарвардский университет Северные Рубежи в До-Императорском Китае (1500–221 г. до н.э.) http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=1598730

2513-й по 9-й века до н.э., так-называемая, Ордосская бронзовая культура северо-центральной зоны на севере провинции Ганьсу.

26 Цинь (кит. 秦) — царство в древнем Китае, которое сначала было удельным княжеством, а потом смогло объединить Китай. Существовало от 778 до н. э. по 221 до н. э. в эпоху формального правления династии Чжоу в периоды Весны и Осени и Сражающихся царств. Правящая семья носила фамилию Ин (кит. 嬴).

27Сыма Цянь. Исторические записки. В 9 т. М.: Наука (Главная редакция восточной литературы), Восточная литература, 1972—2010. (Серия «Памятники письменности Востока». Вып. XXXII, 1—9). ISBN 5-02-018264-8

28Итс Р.Ф. Золотые мечи и колодки невольников. См.: Алексей Романчук. Статья в журнале Института археологии и этнографии АН Р. Молдова "Revista de etnografie", I (Chisinau, 2005). Миграции индоевропейцев и происхождение даосизма. http://www.moldo.org/2nd.php?idm=3&ida=141

29 Всемирная история. Китай. Предыстория. Летописные данные. См.: http://www.world-history.ru/countries_about/1201.html

30 Всемирная история. Китай. Предыстория. Летописные данные. См.: http://www.world-history.ru/countries_about/1201.html

31 ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО ВОСТОКА//Раздел V. ДРЕВНИЙ КИТАЙ/Глава 35. И ДРЕВНЕЙШИЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОБРАЗОВАНИЯ В КИТАЕ, ШАН-ИНЬ И ЧЖОУ. – См.: http://www.bibliotekar.ru/polk-17/45.htm

32Итс Р.Ф. Золотые мечи и колодки невольников. См.: Алексей Романчук. Статья в журнале Института археологии и этнографии АН Р. Молдова "Revista de etnografie", I (Chisinau, 2005). Миграции индоевропейцев и происхождение даосизма. http://www.moldo.org/2nd.php?idm=3&ida=141

33Эпоха Чжоу (кит. упр. 周朝, пиньинь: ZhōuCháo, палл.: Чжоу Чао; с 1045 до н. э. по 221 до н.э.) — эпоха в истории Китая, время правления династии рода Цзи (姬)

34 https://www.e-reading.club/chapter.php/1002353/11/Vasileva_Nina_-_Evraziyskaya_imperiya_skifov.html

35Степугина, 1989. С. 426

36Крюков В, Софронов, Чебоксаров, 1987. С. 165-167

37Степугина, 1989. С. 426

38Меликсетов А. В.История Китая. 3. Чжоусцы и крушение Шан. Институционализация Чжоу. https://history.wikireading.ru/96252

39Источник: http://names.neolove.ru/last_names/23/CH/CHzhou.html © NeoLove.ru

40Борис Попов. Род R1a и династия Шан-Инь. См.: https://proza.ru/2013/05/24/191

41Лысенко Н.Н. Асы-аланы в восточной Скифии. – СПб.: Изд-во СОГУ им. К.Л. Хетагурова, 2002.

42Клёсов А. Основная загадка во взаимоотношениях индоевропейской и тюркской языковых семей и попытка ее решения с помощью ДНК-генеалогии: соображения нелингвиста. Опубликовано: 27 декабря 2009, 20:26., Клёсов, А.А. (2008b) Загадки «западноевропейской» гаплогруппы R1b. Вестник Российской Академии ДНК-генеалогии (ISSN 1942-7484), т. 1, №4, 568 – 629.

43«Китайский антрополог Ян-Си-мэй обследовал 159 черепов бывших жителей царства Инь, найденных близ Аньяна к северо-западу от Великого города. 83% из них были обезглавлены и принадлежали к пленникам, погребённым вместе с правителями царства Инь. По мнению китайского антрополога 51 череп (32,1%) принадлежал к эскимоидам (черепной показатель 76,35), 41 череп (25,8%) – к полинезийцам (черепной указатель 75,7), 34 черепа (21,4%) – к негроидам Индии, Индонезии, Океании (черепной показатель 75,01), 31 череп (19,5%) – к классическим монголоидам (черепной показатель 79,16), и только 2 черепа – к узконосым кавказоидам (черепной указатель 73,58). См.: Борис Попов Род R1a и династия Шан-Инь. http://proza.ru/2013/05/09/462)

44Бичурин Н.Я., "Коллекция", стр. 15, перевод Шицзи 110 и Цинь Хань шу, 秦汉书, 94

45М. Лоу, Э.Л. Шонесси (M. Loeuwe, E.L. Shaughnessy), редакторы Кембриджская История Древнего Китая: От истоков цивилизации до 221 г. до н.э. © Cambridge University Press 1999, ISBN 9780521470308. Никола Ди Космо. Гарвардский университет Северные Рубежи в До-Императорском Китае (1500–221 г. до н.э.) http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=1598730

Советское военно-стратегическое планирование накануне Великой Отечественной войны в современной историографии

Sun, 24 Mar 2019 12:35:16 +0200

В российской исторической литературе последнего десятилетия, посвящённой проблемам начального этапа Второй мировой войны, отчётливо проявились две тенденции. С одной стороны, стремление ряда историков к радикальному переосмыслению основных концептуальных положений, выработанных советской историографией в предыдущие десятилетия привело к появлению "ревизионистского" направления в отечественной исторической науке, основными тезисом которого стало утверждение о тотальной сфальсифицированности всей советской военной историографии и необходимости революционного "переосмысления" её основных положений как единственного средства приближения к "правде истории". С другой стороны, значительное число историков не видит оснований для отказа от всего наработанного. Это не означает догматического следования прежним подходам и игнорирования документов, ставших известными исследователям в последние годы. Просто в большинстве случаев эти документы удаётся интерпретировать в соответствии с прежними представлениями. Академик А.О.Чубарьян в предисловии к сборнику "Война и политика" отмечает: "Поразительно, что очень часто публикации, казалось бы, неопровержимых документов не изменяют позиций сторонников различных взглядов, а наоборот, дают стимулы для продолжения старых споров"1.

Советская историография исходила из того, что главной целью СССР в 30-е годы было не допустить возникновения новой мировой войны и втягивания в неё в той или иной форме Советского Союза. Этой стратегической установке были подчинены все конкретные внешнеполитические шаги руководства страны в предвоенные годы. Важнейшее изменение, произошедшее в историографии с конца 80-х годов, заключается в отказе от этой исходной установки и пересмотре взгляда на роль СССР и других великих держав в международных отношениях. Англия, Франция, Польша, США и другие страны перестали рассматриваться в качестве полноценных субъектов мировой политики. Во многих современных сочинениях эти государства предстают в виде неких статистов, второстепенного фактора, представляют своего рода "страдающую" сторону в предвоенных событиях. Роль же реально действующих субъектов отдаётся Германии и СССР. Если в советской историографии в качестве "жертвы обстоятельств" выступал Советский Союз, то теперь в этой роли оказались "демократические" страны, зажатые между "тоталитарными хищниками" - Германией и СССР. Такая позиция в предельном, доведенном до абсурда виде представлена в книге В.Резуна (Суворова) "Ледокол", где И.В.Сталин нарисован сверхъестественно могущественным и гениальным злодеем, вокруг замыслов и действий которого вертится весь мир.

Соответствующим образом интерпретируются и документальные свидетельства. Д.Г.Наджафов, например, видит в речи И.В.Сталина на ХVIII съезде ВКП(б) приглашение Гитлера к переговорам, рассуждая при этом следующим образом: "Сталин подчеркнул..., что СССР стоит 'за мир и укрепление деловых связей со всеми странами', но при одном единственном условии: если они 'не попытаются нарушить, прямо или косвенно, интересы целостности и неприкосновенности границ Советского государства'. Адресовано это было, конечно, не Англии и Франции, а Германии, от которой только и могла исходить потенциальная угроза Советскому Союзу"2. Историк, как видим, убеждён не только в том, что от Англии и Франции нельзя было ждать неожиданностей, но и считает также, что для Сталина в 1939 г. это было очевидно. Эта убеждённость и заставляет его толковать документ соответствующим образом.

Подчеркнём, что суть произошедших в историографии изменений состоит не только (и не столько) в том, что сталинскому руководству теперь приписываются разные интенции, вплоть до стремления к мировому господству. Речь идет о наличии связи между этими интенциями и меха-низмом принятия решений по всем наиболее существенным вопросам предвоенной политики. В какой мере действия советского руководства представляли собой реакцию на складывающиеся помимо его воли обстоятельства, а в какой были обусловлены идеологическими и иными предпочтениями И.В.Сталина и его окружения - вот основной вопрос. Начиная с конца 80-х годов ситуация в отечественной историографии постепенно изменялась в сторону признания СССР наряду с Германией главным действующим субъектом мировой политики накануне и в начале Второй мировой войны. Одновременно, при попытках выяснения мотивов советского руководства в ходе принятия внешнеполитических решений происходил отказ от ссылок на заинтересованность СССР в сохранении мира в Европе исследователи предпочитают ныне говорить об "имперской традиции" в сталинской внешней политике, "амбициях", "теории о желательности столкнуть между собой капиталистические державы", о "старых имперских идеях", якобы разделяемых И.В.Сталиным, его личных симпатиях и антипатиях.

Очевидно, основной пункт разногласий в новейшей историографии - вопрос о целях советской внешней политики. Учитывая характер существовавшего тогда в стране политического режима, историки, по существу, спорят о мотивах поведения Сталина. Однако, реконструкция последних представляет собой почти неразрешимую проблему. В этом следует видеть причину того, что появление новых документальных материалов чаще всего не изменяет позиции сторонников различных концепций: им удаётся интерпретировать новые документы в соответствии со своими взглядами.

Вопрос о советском военно-стратегическом планировании перед войной один из важнейших, так как он тесно связан с целым комплексом проблем, и, прежде всего, с оценкой обоснованности внешнеполитических и военно-стратегических решений руководителей нашего государства. Насколько предпринимаемые ими действия соответствовали реальной обстановке и главное - не в них ли заключается одна из основных причин трагедии начального этапа войны?

В отечественной историографии основательно был изучен процесс подготовки Германии к нападению на СССР, были опубликованы документы германского Генштаба. О соответствующих планах советского руководства было известно намного меньше.

Чрезвычайно скупо освёщен этот вопрос в фундаментальных трудах "Истории Великой Отечественной войны" и "Истории второй мировой войны". В первом томе "Истории Великой Отечественной войны" без ссылок на какие-либо источники сообщается, что на случай возможной войны СССР имел план "обороны западных государственных границ", который "возлагал на войска приграничных округов задачу при нападении врага отразить его удары, прикрыть мобилизацию, стратегическое сосредоточение и развертывание главных сил Красной Армии"3. Недостатком плана отражения агрессии, пишут авторы тома, являлось предположение о невозможности внезапного нападения противника - решительному наступлению будет предшествовать либо объявление войны, либо фактическое начало войны приграничными силами, что даст советским войскам время для развёртывания на оборонительных позициях4. Характеризуя готовность войск к отражению агрессии, авторы видят основную причину постигших Красную Армию поражений в непра-вильном определении срока нападения и нерешительности руководства в приведении войск в боевую готовность: "...Считалось, что война в ближайшее время не начнется". Недостатки, имевшиеся в подготовке к войне, "не смогли бы решающим образом повлиять на состояние обороны, если бы войска своевременно развернулись и подготовились к отражению немецко-фашистского нападения. Но Советские войска так и не получили приказа о заблаговременном развертывании своих сил и занятии оборонительных рубежей вдоль западных границ СССР"5. Вот практически все, что имеется в "Истории Великой Отечественной войны" о советском предвоенном планировании.

В "Истории второй мировой войны" этому вопросу посвящена отдельная глава в томе III6. Ссылаясь на мемуары Г.К.Жукова и А.М.Василевского7, авторы тома пишут о существовании "планов обороны", которые "уточнялись и дополнялись" Генштабом. Стратегическое развертывание войск первоначально было произведено в ПрибОВО и ЗапОВО от Балтийского моря до Полесья, затем наиболее опасным было признано Юго-Западное направление (Львов - Киев) и в конце 1940 года произведена соответствующая перегруппировка.

Упоминаются "Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и на Востоке на 1940-1941 годы", правда без указания каких-либо дат. "Соображениями" предусмат-ривалось, что военные действия начнутся "с отражения нападения крупных сил противника... Стрелковые войска первого эшелона армий прикрытия и укрепленных районов приграничных округов совместно с пограничниками должны были сдержать первый натиск, а механизированные корпуса вместе со стрелковыми дивизиями второго эшелона при поддержке авиации нанести мощные контрудары и создать благоприятные условия для перехода советских войск в решительное наступление"8. На основе этих "Соображений" развернулась разработка Мобилизационного плана (МП-41), утвержденного в феврале 1941 года. Согласно МП-41, пишут авторы тома, в 1941 году намечалось развернуть подготовку кадров с таким расчётом, "чтобы к концу года можно было решить проблему укомплектования частей командирами взводов и рот". Десять страниц посвящено декабрьскому 1940 года совещанию высшего командного состава Красной Армии.

В целом, говоря о советском предвоенном планировании, авторы "Истории второй мировой войны" видят его недостатки в допущении возможности проведения мобилизационного развёртывания уже после начала войны, в недостаточной разработке вопросов ведения стратегической обороны: "Своеобразие Советской концепции наступления состояло в том, что она исходила из идеи ответного удара по противнику. Эта идея отвечала природе и сущности Советского социалистического государства, ...не собиравшегося нападать на какое-либо государство. При этом признавалась исключительная важность захвата и удержания стратегической инициативы с начала военных действий. Однако эту проблему до конца решить не удалось, так как ее требовалось согласовать с идеей ответного удара, которая исходила, в сущности, из того, что в начале войны необходимо прибегнуть к обороне"9.

В отдельных монографиях, изданных в советский период, вопрос предвоенного планирования рассматривался не слишком глубоко. Так, В.А.Анфилов в монографии "Крушение похода Гитлера на Москву" начало советского военного планирования относит к осени 1940 г., когда создалась непосредственная угроза со стороны вероятных противников СССР - Германии и Японии. Наркомат обороны разработал "план обороны границ и разгрома вторгшегося врага", согласно которому предполагалось, что Германия сможет выставить до 170 дивизий, примерно 70 дивизий смогут выставить её сателлиты, около 50 дивизий выставит Япония. Основные силы Германия развернёт в Восточной Пруссии, чтобы нанести главный удар на Ригу, Каунас, далее на Минск. Вспомогательный удар ожидался из района Бреста на Барановичи, Минск. Одновременно с главным ударом считалось возможным наступление южнее Полесья в направлении Дубно, Броды. Вместе с тем, указывает Анфилов, Генеральный штаб не исключал возможности нанесения главного удара южнее Полесья в направлении на Киев. Но наиболее вероятным считался первый вариант. В сентябре 1940 г. Генеральный штаб и нарком обороны представили на рассмотрение Сталина соображения об основах стратегического развертывания. На утверждение было предложено два варианта "возможных ответных действий Советских Вооружённых Сил на агрессию с запада", из которых Сталин выбрал второй, предусматривавший развёртывание основных сил Красной Армии южнее Припяти. С конца 1940 г. "подготовка к ответному удару проводилась в соответствии со вторым вариантом. В него вносились некоторые коррективы на основании изменений обстановки на западных границах и вскрытия намерений немецко-фашистского командования. В соответствии с ними и в связи с изменением государственных границ весной 1941 г. он был переработан. Но этот документ, названный "План обороны государственной границы 1941 г.", был составлен с опозданием (весной 1941 г. - Ю.Н.). До военных советов приграничных округов его довели директивами лишь в начале мая"10. С этим планом мы и вступили в войну. Содержание плана В.А.Анфилов раскрывает следующим образом: войска приграничных округов должны были упорной обороной обеспечить отмобилизование, сосредоточение и развёртывание главных сил Красной Армии, завоевать господство в воздухе, задержать сосредоточение и нарушить развёртывание войск противника, создав условия для перехода в контрнаступление. "Содержание плана обороны, - пишет Анфилов, - в основном соответствовало официальным взглядам на начальный период, согласно которым войну начинают не полностью отмобилизованные и развернутые вооруженные силы, а лишь войска прикрытия." На основании директив наркома обороны к 25 мая должны были быть составлены окружные планы обороны границ. Однако они были закончены лишь в июне11.

Из-за отсутствия документов по данному вопросу исследователи были вынуждены главным образом полагаться на воспоминания непосредственных участников событий - Г.К.Жукова, А.М.Василевского, К.М.Мерецкова. Г.К.Жуков в своих "Воспоминаниях..." пишет, что существовавший в 30-е годы оперативный план был переработан в соответствии с изменившейся обстановкой осенью 1940 года. Изначально в нём был заложен кардинальный просчёт, который не был исправлен при дальнейших изменениях плана: наиболее опасным стратегическим направлением было признано юго-западное - Украина, а не западное. "...Весной 1941 года (февраль - апрель) мы этот просчет полностью не исправили и не запланировали на западное направление большее количество сил", - пишет Г.К.Жуков. При этом основную ответственность за это он возлагает на Сталина: "И.В.Сталин для всех нас был высочайшим авторитетом, никто тогда и не думал сомневаться в его суждениях и оценках обстановки. Однако в прогнозе направления главного удара противника И.В.Сталин допустил ошибку"12.

А.М.Василевский наиболее подробно рассказывает о событиях осени 1940-го года. "...С середины апреля 1940 г. я включился в ответственную работу Генерального штаба, - пишет А.М.Василевский, - работу над планом по отражению возможной агрессии. ...Генштаб к тому времени завершал его разработку для представления на утверждение в ЦК партии"13. Этот проект докладывался членам правительства в сентябре 1940 г. - его представляли С.К.Тимошенко, К.М.Мерецков и Н.Ф.Ватутин. А.М.Василевский и А.Ф.Анисов ждали в комнате секретариата И.В.Сталина14. После обсуждения, по словам А.М.Василевского, К.М.Мерецков сообщил, что Сталин не согласился с предложенным Генштабом вариантом развёртывания и поручил Генштабу переработать план. Эту работу намеревались завершить к 15 декабря, с тем чтобы с 1 января 1941 г. штабы округов могли приступить к разработке окружных планов. Таким образом, согласно свидетельству А.М.Василевского, окончательный вариант оперативного плана был разработан "в течение осени и зимы 1940 года", хотя в феврале - апреле 1941 года в него были внесены некоторые коррективы15.

Говоря о причинах постигших Красную Армию летом 1941 года поражений, А.М.Василевский в целом положительно оценивает разработанный Генеральным штабом план, хотя и признаёт ошибку в допущении развёртывания после начала военных действий: "...Фашистская Германия с ее полностью отмобилизованной и уже воюющей армией ставилась в отношении сроков, необходимых для ее сосредоточения и развертывания против нас в те же условия, что и наши Вооруженные Силы". Однако, по мнению А.М.Василевского, это не сыграло бы существенной роли, если бы план своевременно был приведён в действие16.

Подобным же образом, ссылаясь на свидетельство К.М.Мерецкова, характеризует ситуацию С.М.Штеменко. Он утверждает, что 5-го октября 1940 года подготовленный Генштабом план был доложен С.К.Тимошенко и К.М.Мерецковым И.В.Сталину. План исходил из того, что Красной Армии удастся силами войск приграничных округов отбить нападение врага, не допустив при этом его прорыва на нашу территорию, а затем перейти в наступление. В оперативном плане, пишет Штеменко, "правильно решался вопрос о вероятном противнике и направлении его действий". Сталин же высказал мнение, что Германия нанесёт основной удар в расчёте на овладение Украиной и потребовал произвести соответствующую перегруппировку войск. С.К.Тимошенко и С.М.Мерецков возражать не стали17.

К сожалению, сам К.М.Мерецков в своих воспоминаниях сообщает ещё меньше, лишь в одном месте упоминая "план обороны государственной границы", разработанный весной 1941, который "определял проведение мобилизации и развертывания... в случае войны"18. Лишь вскользь говорит он о документе, разработанном в Генеральном штабе, называя его "оперативной запиской", причём из его рассказа получается, что об утверждении Сталиным этого документа, доложенного осенью, он узнал только после декабрьского совещания высшего комсостава, когда вновь был назначен заместителем Наркома обороны. О содержании "оперативной записки" К.М.Мерецков не сообщает ничего19.

Наиболее подробно картина советского предвоенного планирования воссоздана в воспоминаниях маршала М.В.Захарова. Мемуары были подготовлены к печати в 1969 году, однако не увидели свет при жизни автора. Только через двадцать лет Военным издательством книга была опубликована и сразу же привлекла внимание историков, так как содержала множество отсутствовавших в других работах подробностей о работе Генерального штаба накануне войны. Так, значительное внимание маршал Захаров уделяет декабрьскому 1940 г. совещанию высшего командного состава Красной Армии и состоявшимся по его окончании военно-стратегическим играм на картах, подробно характеризует все этапы работы над "Соображениями по плану стратегического развёртывания Красной Армии", которая велась с лета 1940 года20.

Отдельно следует остановиться на том, что было известно до недавнего времени о декабрьском 1940 г. совещании высшего командного состава Красной Армии и оперативно-стратегических играх на картах. Материалы совещания были засекречены, для служебного пользования публиковалась только заключительная речь Наркома Обороны С.К.Тимошенко21. Особенно скудной была информация о содержании игр. Авторы "Истории второй мировой войны" лишь сообщают, что "под руководством наркома обороны была проведена большая стратегическая игра, разбор которой состоялся в Кремле в присутствии И.В.Сталина и других членов Политбюро ЦК ВКП(б)"22. Г.К.Жуков и А.М.Василевский, вспоминая о событиях конца 40-го - начала 41-го года, утверждали, что целью проведения игр было "проверить реальность и целесообразность основных положений плана прикрытия и действий войск в начальный период войны"23. Впервые в открытой печати сведения об участниках и замыслах операций сторон появились в воспоминаниях М.В. Захарова, который тоже утверждал, что игры проводились для "отработки некоторых вопросов, связанных с действиями войск в начальный период войны"24.

Практически ничего не было известно о ходе и результатах игр. Г.К.Жуков в своих "Воспоминаниях..." ограничился следующим замечанием: "Игра изобиловала драматическими моментами для восточной стороны. Они оказались во многом схожими с теми, которые возникли после 22 июня 1941 года, когда на Советский Союз напала фашистская Германия..."25. К.М.Симонов, вспоминая о своих встречах с Г.К.Жуковым, привёл такие слова маршала: "...Я, командуя "синими", развил операцию именно на тех направлениях, на которых потом развивали операцию немцы. Наносил свои главные удары там, где они их потом наносили. Группировки сложились примерно так, как потом они сложились во время войны. ...Руководство игрой искусственно замедляло темп продвижения "синих", придерживало его. Но "синие" на восьмые сутки продвинулись до района Барановичей..."26 В.А.Анфилов в своих книгах, изданных в 70-е 80-е годы, без ссылок на документы рассказывает об одной игре, которая была проведена после декабрьского совещания, в первой половине января 1941 г. Замысел игры предполагал отработку одного из возможных вариантов агрессии против СССР: "восточные", которыми командовал Д.Г.Павлов (нач. штаба В.Е.Климовских), должны были отразить наступление "западных", которыми командовал Г.К.Жуков (нач. штаба М.А.Пуркаев), севернее Полесья. Однако, пишет В.А.Анфилов, "западным" удалось разгромить гродненскую и белостокскую группировки "восточных" и выйти в район Лиды; только после вмешательства руководства игрой и дачи дополнительных вводных задача, поставленная перед "восточными", была решена27. В двух последних монографиях В.А.Анфилова, изданных уже в 90-е годы, эта версия о содержании игр воспроизводится без существенных изменений, за исключением указания, что игр было две. Более того, автор счёл возможным включить собственное воспоминание, аналогичное симоновскому. Ссылаясь на свою беседу с Г.К.Жуковым в середине 60-х гг., он пишет, что в ходе 1-й игры, целью которой являлась проверка плана прикрытия на западном направлении, "синие" нанесли "три мощных удара по сходящимся направлениям", прорвали укрепрайоны и, разгромив сувалкскую и белостокскую группировки "красных", вышли к Лиде. "Изобразив эти удары на рукописи моей будущей книги "Бессмертный подвиг", - пишет В.А.Анфилов, - маршал Жуков сказал, что "эта игра явилась генеральной репетицией начала Великой Отечественной войны. К сожалению, из уроков ее не сделали должных выводов ни Павлов, ни мы с Тимошенко, ни Сталин"28. Отметим, что эта версия оказалась привлекательной для пишущих о войне авторов и была использована в работах Н.Н.Яковлева, Д.А.Волкогонова, а также некоторых других историков29 и даже была обыграна в одном из последних отечественных фильмов о войне художественно-документальной ленте Ю.Н.Озерова "Великий полководец маршал Г.К.Жуков", где в одной из сцен главный герой укоряет Д.Г.Павлова за то, что тот не сделал выводов из итогов оперативно-стратегической игры. "Я же показал тебе, как это может быть!" - восклицает на экране Жуков. Единственное свидетельство, в какой-то мере противоречащее всем цитированным выше, принадлежит М.И.Казакову, одному из участников 1-й игры, утверждавшему в своих изданных в 1971 г. воспоминаниях, что наступающей стороной в ходе этой игры были "восточные", которым по условиям игр и отдавалось превосходство в силах и средствах30.

Обобщая сказанное, в целом можно утверждать, что вопросы советского предвоенного планирования освещались в отечественной литературе чрезвычайно скупо. Историкам в значительной мере приходилось пользоваться мемуарами видных советских военачальников, причём, чаще всего информацию, содержащуюся в них, нельзя было проверить по документам. Соответственно, уровень научной разработанности данной проблемы был невысоким. Это было вызвано недоступностью для историков важнейших документов предвоенной поры. Рассекречивание в конце 80-х - начале 90-х годов многих архивных фондов повлекло за собой активизацию научных исследований и позволило историкам сделать шаг вперед в изучении вопроса.

В 1991-1993 годах в "Военно-историческом журнале", журнале "Новая и новейшая история" были опубликованы некоторые важнейшие документы советского Генштаба, датируемые осенью 1940 - весной 1941 года, значительно расширявшие представления историков о подготовке СССР к войне. Это четыре варианта стратегического развёртывания Вооруженных Сил СССР, а также Приказ Наркома обороны СССР от 14 мая 1941 года командующему войсками Прибалтийского особого военного округа и план прикрытия территории Прибалтийского ОВО на период мобилизации от 2 июня 1941 г., разработанный в соответствии с этим приказом31. Дальнейшее расширение источниковой базы произошло в середине 90-х гг., когда Ю.А.Горьков и Ю.Н.Сёмин опубликовали ещё несколько документов: директивы НКО командованию округов, директиву КОВО командующему 12-й армией, приказ штаба 12-й армии командованию 13-го стрелкового корпуса, и т.д.32 Наконец, целый ряд документов впервые появился в фундаментальной публикации под названием "1941 год", осуществлённой в 1998 году под научной редакцией В.П.Наумова33.

Первыми публикаторами оперативных планов отмечено, что все они имеют почти одинаковую структуру: а) Военно-политическая обстановка; б) Состояние вооружённых сил вероятных противников; в) Намерения и вероятные планы вероятных противников; г) Основы стратегического развёртывания Вооружённых Сил СССР; д) Основы стратегического развёртывания Вооружённых Сил СССР на Западе. Все четыре документа имеют самый высокий гриф секретности: "Особо важно", "Совершенно секретно" и составлены в единственном экземпляре заместителем начальника оперативного управления Генштаба генерал-майором А.М.Василевским. Написаны от руки. Под каждым из них обозначены подписи Наркома обороны СССР и начальника Генерального штаба, но сами подписи, за исключением варианта от 18 сентября 1940 года, отсутствуют. Нет также и каких-либо отметок о том, были ли эти документы рассмотрены высшим политическим руководством и какие по ним были приняты решения.

Самые ранние по времени составления два документа относятся к осени 1940 года. Название дано их первым публикатором полковником Е.И.Зюзиным условно по описи архива: "Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на Западе и на Востоке на 1940 и 1941 годы"34. Так как под одним из них обозначена подпись Б.М. Шапошникова, можно сделать вывод, что разработан он был до 15 августа 1940 года, когда Б.М.Шапошников был снят с поста начальника Генштаба35. Публикация первого документа в "Военно-историческом журнале" содержит серьёзный недостаток: пропущенные листы (из 37 листов документа опубликованы листы 1-14, а также 37) начинаются в месте перечисления войск, развёртываемых в составе 8-й армии Северо-Западного фронта, пропуск части текста никак не обозначен, лист 37 начинается также с перечисления войск, только развёртываемых на Востоке. В результате механической стыковки двух перечней получается, что в составе восьмой армии предполагается развернуть "лишних" 4 мотострелковые дивизии, 2 танковые дивизии, 8 танковых бригад, 47 полков авиации и т.д. Второй документ подписан С.К.Тимошенко и К.А.Мерецковым и на нём проставлена дата 18 сентября 1940 года. В его публикациях также имеются расхождения: в частности, в одном случае в составе 12-й армии Юго-Западного фронта обозначен 2-й мехкорпус, в другом - 2 мехкорпуса и 1 танковая бригада, по-разному обозначен и номер документа36.

Экземпляр ещё одного из имеющихся в нашем распоряжении документов планирования датирован 11 марта 1941 года и носит название "Уточненный план стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и на Востоке"37. Следует сказать, что этот вариант оперативного плана, к сожалению, и при первой публикации в "Военно-историческом журнале", и в книге "1941 год" приведён в сокращении.

До появления в 1998 году сборника "1941 год" единственным из полностью опубликованных планов развёртывания Красной Армии, имевшихся в распоряжении исследователей, был документ, поименованный при первой публикации "Соображения по плану стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками"38. Исследователи не единодушны в датировке этого документа: составители сборника "1941 год" датируют его по надписям на прилагаемых картах и схемах "не ранее 15 мая". Ю.А.Горьковым же дата 15 мая проставлена непосредственно в шапке документа39. При первой публикации в "Военно-историческом журнале" В.Н.Киселёв датировал его 15-м мая, и из публикации также следует, что дата проставлена в заголовке к тексту: "Председателю Совета Народных Комиссаров от 15 мая 1941 г. Соображения..."40. Если же верить описанию, сделанному В.Д.Даниловым, первая страница "Соображений..." представляет собой бланк с угловым штампом Наркома обороны СССР, на котором помечено: "...мая 1941 года"41. Чтобы разрешить противоречие, возникшее, по-видимому, вследствие ошибки кого-то из исследователей, необходимо обратиться непосредственно к подлиннику документа. В тексте "Соображений..." имеются исправления, по поводу авторства которых также существуют разногласия: составители сборника "1941 год" считают, что они, предположительно, принадлежат Г.К.Жукову, Ю.А.Горьков полагает, что исправления сделаны рукой Н.Ф.Ватутина42. В журнальной публикации допущена, видимо, неточность: данные о войсках противника приводятся "по состоянию на 15 апреля", в то время как в других случаях - на 15 мая 1941 г43.

Помимо вышеперечисленных планов стратегического развертывания в распоряжении исследователей есть ещё ряд опубликованных документов: Акт передачи Наркомата Обороны44, "Записка наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной Армии в Политбюро ЦК ВКП(б) о про-ведении организационных мероприятий по военным округам" от 4 июля 1940 г.45, "Записка Наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной Армии в ЦК ВКП(б) о соображениях по развертыванию Вооруженных Сил Красной Армии на случай войны с Финляндией" от 18 сентября 1940 г.46, "Записка Начальника штаба КОВО по решению военного совета ЮЗФ по плану развертывания на 1940 год"47, некоторые директивы Наркома обороны и Генштаба командованию приграничных округов48, планы прикрытия, разработанные командованием приграничных округов к лету 1941 г.49, "Справка о развертывании Вооруженных Сил СССР на случай войны на Западе" от 13 июня 1941 г.50 и некоторые другие.

Получение доступа к этим до недавнего времени совершенно секретным документам, публикация их, пусть и частичная51, на страницах научных журналов предоставили возможность значительно детализировать представления о предвоенном планировании советской стороны, уточнить и даже подвергнуть сомнению многие положения, принятые в советской исторической науке. Современными исследователями окончательно отброшен тезис о внезапности нападения для высшего политического и военного руководства страны: к войне готовились, её ждали. Вместе с тем, по-новому встали вопросы, касающиеся степени готовности нашей страны к войне, правильности конкретных шагов советского руководства в формировании этой готовности и ответственности за тяжёлые поражения первых месяцев войны. В работах В.А.Анфилова, М.А.Гареева, Ю.А.Горькова, Г.Городецкого, П.Н.Бобылёва, других историков, вышедших в последние годы, вопросы подготовки нашей страны к войне рассмотрены уже с учётом недавно рассекреченных документов52.

Ю.А.Горьков, изучивший составлявшиеся с 1924 г. советским Генштабом оперативные документы, сообщает, что последний перед осенью 1940 года план на случай войны был составлен в 1938 году53. Очевидно, что изменение внешнеполитической обстановки, расширение территории СССР, увеличение количества военных округов в 1939-1940 гг. должны были повлечь за собой переработку, либо составление нового варианта плана. Однако, принимая в мае 1940 года Наркомат Обороны, С.К.Тимошенко в "Акте приема" заявил: "К моменту приема и сдачи Наркомата обороны оперативного плана войны не было, не разработаны и отсутствуют оперативные планы, как общий, так и частные. Генштаб не имеет данных о состоянии прикрытия границ. Решения военных советов округов, армий и флота по этому вопросу Генштабу неизвестны"54. "Акт приема Наркомата обороны", рассекреченный в числе многих других документов в конце 80-х - начале 90-х гг., свидетельствует против А.М.Василевского, вспоминавшего, как уже отмечалось, что уже в середине апреля 1940 года Генштаб завершал работу над планом. К этому свидетельству А.М.Василевского, по-видимому, восходят утверждения некоторых историков о том, что основы нового оперативного плана были разработаны Генштабом "к лету" 1940 г.55 Следует учесть, что если работа над планом и велась весной-летом 1940 г., то включение Прибалтики и Бессарабии в состав Советского Союза обязательно должно было в значительной мере обесценить эту работу и повлечь за собой очередное изменение. Поскольку под разработанным в этот период документом обозначена подпись Б.М.Шапошникова, можно считать, что работа над ним велась в июле и была завершена не позднее 15 августа, когда Б.М.Шапошников был снят с поста начальника Генштаба.

План этот не был утвержден Наркомом обороны СССР и неизвестно, был ли он доложен И.В.Сталину и В.М.Молотову. Причиной этого, по мнению Ю.А.Горькова, было несогласие Наркома Обороны (в журнальной публикации у Ю.А.Горькова ошибочно названа фамилия К.Е.Ворошилова) с оценкой Северо-Западного направления как главнейшего и сосредоточением основных сил Красной Армии, в соответствии с этим, севернее Полесья56. В.А.Анфилов, а вслед за ним, по-видимому, и составители сборника "1941 год" называют дату 16 августа, когда состоялось заседание Главного Военного Совета, где было решено внести в документ изменения, "касающиеся предполагавшегося направления главных ударов противника и соответственно направлений операций РККА"57. П.Н.Бобылёв сообщил, однако, что заседание Главного Военного Совета от 16 августа было посвящено рассмотрению "Схемы мобилизационного развертывания", и никаких решений относительно "Соображений..." на нём принято не было, о чём свидетельствует сохранившийся протокол заседания58.

Переработанный план помечен 18-м сентября и скреплён подписями С.К.Тимошенко и К.А.Мерецкова, что, видимо, дало основание М.В.Захарову в своих мемуарах, а вслед за ним и некоторым историкам утверждать: план докладывался Сталину и Молотову непосредственно 18 сентября59. Между тем "Журнал записи лиц, принятых И.В.Сталиным" свидетельствует, что С.К.Тимошенко и К.А.Мерецков в сентябре были у Сталина только один раз - 16 числа60. Поэтому, на наш взгляд, правы те авторы, кто называет 16 сентября как дату, когда С.К.Тимошенко и К.А.Мерецков были с докладом у Сталина61; тогда имеющийся в нашем распоряжении документ, датированный 18 сентября, следует считать уже переработанным в соответствии с его указаниями (если они были) вариантом. Указания эти касались, очевидно, и разработки отдельного плана развёртывания войск против Финляндии - соответствующий документ также датирован 18 сентября62.

Ю.А.Горьков и некоторые другие авторы, считают, что оперативный план от 18-го сентября 1940 года был рассмотрен И.В.Сталиным и В.М.Молотовым 5-го октября и, после того как были учтены сделанные ими замечания, утверждён 14-го октября63. Этому есть прямое документальное подтверждение - "Записка наркома обороны и начальника Генштаба", адресованная Сталину и Молотову, начинающаяся со слов: "Докладываю на Ваше утверждение основные выводы из Ваших указаний, данных 5 октября при рассмотрении планов стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на 1941 год"64. Пунктами № 2 и № 5 "Записки" основным вариантом признавался тот, согласно которому главные силы Красной Армии должны были быть развёрнуты в составе Юго-Западного фронта. Вместе с тем, считалось необходимым иметь и разработанный "северный" вариант.

Историки и мемуаристы, рассказывая о процессе работы над планом оперативного развёртывания, сводят содержание имевшихся среди участников разногласий к вопросу об определении направления главного удара немецких войск. В первом варианте "Соображений...", разработанном под руководством Б.М.Шапошникова, предполагалось, что немцы развернут основные силы к северу от реки Сан, однако осенью в ходе работы над планом главное изменение, внесённое в результате непосредственного вмешательства И.В.Сталина, касалось как раз этого пункта: "Учитывая мнение, что основная угроза исходит из района южнее Варшавы в направлении на Киев, И.В.Сталин дал указание усилить войска Юго-Западного фронта", - пишет Ю.А.Горьков65. Основанием для этого служат мемуары Г.К.Жукова и ссылки других военачальников на свидетельство К.А.Мерецкова (хотя сам К.А.Мерецков, как мы видели, в своих воспоминаниях обошёл этот вопрос стороной). "И.В.Сталин был убежден, - писал, в частности, Г.К.Жуков, - что гитлеровцы в войне с Советским Союзом будут стремиться в первую очередь овладеть Украиной, Донецким бассейном, чтобы лишить нашу страну важнейших экономических районов и захватить украинский хлеб, донецкий уголь, а затем и кавказскую нефть..."66. Эта версия закрепилась в историографии в 60-е - 70-е гг.: например, авторы исследования "Начальный период войны (по опыту первых кампаний и операций второй мировой войны)", изданного в 1974 г., ссылаясь на мемуары А.М.Василевского, относят принятие этого решения к сентябрю 1940 года, объясняя его "ошибочным мнением", чуть ли не личной прихотью И.В.Сталина67. Есть примеры этому и в новейшей литературе. Говоря о причинах произошедшей после 22 июня катастрофы, А.Н.Мерцалов обвиняет Сталина в "произвольной отмене" плана Генерального штаба, "в целом безошибочно определявшего направление главного удара вермахта"68. А.А.Печёнкин, также ссылаясь на мемуары А.М.Василевского, пишет: "Сталин заявил, что немцы нанесут главный удар не в центре советско-германского фронта, а на юго-западе, чтобы прежде всего захватить наиболее богатые сырьевые, промышленные и сельскохозяйственные районы Украины, а затем - нефть Кавказа. Генштабу поручалось переработать план, предусмотрев сосредоточение главной группировки советских войск на юго-западе. /.../ Этот документ почти полностью повторял августовский вариант Шапошникова в части оценки намерений Германии, но предусматривал существенное изменение группировки советских войск"69. Л.А.Безыменский, пытаясь проиллюстрировать якобы имевшее место нежелание "диктатора" считаться при принятии решений с данными разведки, из которых он выбирал "только то, что представлялось ему нужным для обоснования уже сложившейся у него концепции", подчёркивает: когда И.В.Сталин предложил внести в план изменения относительно направления возможного главного удара вермахта, то сделал это вовсе не на базе данных и выводов разведки, а по собственному волевому решению70.

В данном случае некритическое следование мемуарной версии вносит путаницу: получается, что указания И.В.Сталина относительно наиболее угрожающего направления были Генштабом проигнорированы. Документы свидетельствуют: изменения, внесённые в план, практически не касались определения вероятных планов противника. И в первом варианте "Соображений...", и во втором - основным - "наиболее политически выгодным, а, следовательно, и наиболее вероятным" признавался вариант развёртывания основных сил Германии к северу от реки Сан с целью нанесения главного удара из Восточной Пруссии71. На самом деле, переработка плана коснулась раздела V, где излагались "Основы нашего стратегического развертывания". Если Б.М.Шапошников предлагал развернуть наиболее мощную группировку Красной Армии к северу от реки Сан, то в октябре, хоть и признавалось необходимым иметь разработанными оба варианта, основным был признан "южный". Видимо, советское командование руководствовалось при этом не столько представлениями о возможных действиях Германии, сколько соображениями о трудности ведения наступательных действий в Восточной Пруссии, а также очевидными стратегическим преимуществом, которое могло бы дать успешное наступление в южной Польше. Объяснять это решение только субъективными причинами "просчётом" Сталина, в чью непогрешимость безгранично верило руководство Генштаба и Наркомата обороны - было бы значительным упрощением действительной ситуации. "Следует отметить, что советские военные специалисты, - указывает, например, Н.М.Раманичев, - давно считали юго-западное стратегическое направление наиболее выгодным для наступательных действий против Германии и ее союзников в Европе. Оно позволяло кратчайшим путем выйти во фланг основной группировки противника, которая при всех вариантах его действия могла быть сосредоточена в районе Люблина и к северу от него, т.е. в Центральной Польше и Восточной Пруссии. Удар на юго-западном направлении - из района южнее реки Припять на Краков и Бреслау (Вроцлав) позволял отсечь Германию от Балкан, а значит от основных ее союзников с их источниками нефти и продовольствия. Выход к Эльбе в ее верхнем течении, а потом поворот на север или северо-запад давал возможность не только изолировать от самой Германии основные силы немецких войск, развернутые в Восточной Пруссии и Польше, но и уничтожить их, что вынудило бы германское руководство капитулировать"72.

Содержание разногласий сводилось, таким образом, не к определению направления главного удара противника, а к вопросу: где самим наступать? Подтверждением этому стали рассекреченные материалы декабрьского совещания высшего командного состава Красной Армии, точнее - материалы проведённых после окончания совещания оперативно-стратегических игр на картах. Как уже отмечалось, в отечественной литературе до недавнего времени общепризнанной была точка зрения, что в ходе игр Генштабом проверялись оперативные планы, подготовленные на случай войны. Характер военных действий со стороны Красной Армии рисовался как оборонительный, причём ход первой игры, действие которой разворачивалось на Западном фронте, в основном предвосхитил действительное развитие событий после 22 июня 1941 г.73. Однако материалы декабрьского совещания рисуют иную картину. Задания на обе игры для противоборствующих сторон были составлены таким образом, что из них полностью исключались операции начального периода войны. Учебные цели игр были следующие: "1. Дать практику высшему командованию: а) В организации и планировании фронтовой и армейской операции /.../ б) В управлении операцией, организации и обеспечении взаимодействия вооруженных сил и родов войск и управлении тылом. 2. Проработать и усвоить основы современной наступательной операции фронта и армии /.../ 4. Ознакомиться с основами оборонительной операции..."74. По условиям игр, "Западные", напав на "Восточных", не завершая развёртывания, в первом случае продвинулись на 70-120 км от государственной границы, но, в результате контрудара "Восточных", были отброшены в исходное положение; при втором же варианте вторгшийся противник не только был отбит, но Юго-Западному фронту "Восточных" удалось даже продвинуться на его территорию. И из этого уже положения "Восточные" должны были осуществить наступательную операцию. Вопрос о том, как же удалось "Восточным" отбить нападение, остался организаторами игр обойдённым75. П.Н.Бобылёв, перу которого принадлежит несколько подробных статей, посвящённых ходу и содержанию игр76, отмечает: созданные на играх группировки соответствовали "Соображениям..." от 18 сентября 1940 г.77. Театром действий первой игры было северо-западное направление - Прибалтийский Особый военный округ и Восточная Пруссия. В ходе игры "Восточные" не только не выполнили поставленных перед ними задач по окружению и разгрому "Западных", но, как пишет Г.К.Жуков, "игра изобиловала драматическими моментами для восточной стороны"78. Наступление же, предпринятое "Восточными" в ходе второй игры на Юго-Западном направлении - было более успешным. П.Н.Бобылёв непосредственно связал результаты игр с перенесением авторами мартовского варианта "Соображений..." центра тяжести советских военных усилий на юго-западное направление, считая, что основываясь на опыте именно этой игры составители плана заключили: "Развертывание главных сил Красной Армии на Западе с группировкой главных сил против Восточной Пруссии и на Варшавском направлении вызывает серьезные опасения в том, что борьба на этом фронте может привести к затяжным боям"79. Однако, как мы видели, эта переориентация произошла ещё в сентябре. В частности, аналогичная по смыслу формулировка содержалась уже в "Соображениях..." от 18 сентября. Отмечая сложные природные условия Восточной Пруссии, наличие в ней мощных укреплённых районов, что, естественно, должно было затруднить ведение наступательных действий, авторы плана делали вывод: "...возникают опасения, что борьба на этом фронте может привести к затяжным боям, свяжет наши главные силы и не даст нужного и быстрого эффекта, что в свою очередь сделает неизбежным и ускорит вступление Балканских стран в войну против нас"80.

Таким образом, результаты военно-стратегических игр лишь подтвердили правильность принятых осенью 1940 г. решений, заставили сделать окончательный выбор в пользу "южного" варианта развёртывания войск Красной Армии. Что касается вопроса о возможных планах Германии, то признание наиболее угрожающим юго-западного направления произошло не в сентябре-октябре 1940 г., а позднее: составители плана развёртывания КОВО, подготовленного в конце 1940 г., уже исходят из того, что наиболее вероятным вариантом действий противника будет нанесение ударов против Юго-Западного фронта с целью захвата Украины81. В документах Генштаба решительный выбор в пользу юго-западного направления был сделан в мартовском варианте "Соображений...", подготовленном уже под руководством Г.К.Жукова. Работа над ним велась, по словам самого Жукова, зимой-весной 1941 года82. Главное изменение, по сравнению с предыдущим вариантом, касалось определения места сосредоточения основной группировки немецких войск. Предполагалось, что Германия развернёт большинство своих сил на юго-востоке с тем, чтобы "ударом на Бердичев, Киев захватить Украину". Наступление на Юге будет сопровождаться вспомогательным ударом из Восточной Пруссии. Другой вариант считался менее вероятным, хотя и не исключался. Что касается стратегического развёртывания войск Красной Армии, то в мартовских "Соображениях..." делался выбор в пользу варианта, при котором основные силы сосредотачивались на Юго-западном фронте. Задачей их было разбить главные силы немцев в первый же период войны и отрезать Германию от балканских стран83.

Невозможно не связать произошедшее изменение представлений Генштаба о наиболее вероятных действиях противника с поступавшими в Москву по всем каналам разведданными, поскольку в документах, докладывавшихся осенью 1940 весной 1941 г. руководителями Разведуправления Генштаба, НКВД и НКГБ СССР И.В.Сталину и В.М.Молотову и содержавших предупреждения о готовящемся нападении, намерения Германии рисовались как захват Украины. Процитированное выше утверждение Л.А.Безыменского показывает слабое знакомство исследователя с материалами документальных сборников, упоминамых в его статье, в частности, "Секреты Гитлера на столе у Сталина". В подавляющем большинстве донесений разведки цели Германии в предстоящей войне против СССР представлялись как захват Украины и Кавказа (кампания по дезинформации, проводимая гитлеровцами, предусматривала внедрение именно такой версии)84. Представленные в первом томе сборника "1941 год" (за период с июня 1940 г. по март 1941 г. включительно) разведывательные материалы дают следующую картину: из общего числа отмеченных нами 31 документа, содержащего в той или иной форме информацию о целях Германии в предстоящей войне против СССР, в подавляющем большинстве эти цели рисуются как захват Украины, Украины и Кавказа (Баку), "южных районов СССР", создания "самостийной Украины" и т.п.85 Ещё в ряде случаев речь идет об отторжении Бессарабии и Молдавии (док. № 41), о нехватке продовольствия в Германии как причине, толкающей её к войне против Советского Союза, а также нужде рейха в угле и нефти (№№ 89, 103, 161, 268, 301, 321). Документы, содержащие информацию о военных планах Германии, говорят о "наступлении через Украину", ударе в направлении на Киев (№№ 204, 216, 240). В двух случаях упоминаются и другие варианты Прибалтика и Западная Белоруссия (№№ 217, 320), но в качестве дополнения к "удару на Киев"). Кроме того, сводки о переброске немецких войск к границам СССР содержат сведения о том, что больше всего дивизий было сосредоточено против КОВО (№№ 60, 167). Добавим, что информация из совершенно разных источников содержит практически однотипные сведения: донесения из Берлина, Бухареста и Белграда, перехват телеграммы турецкого посольства в Москве, анонимное письмо в советское посольство в Берлине, сообщение о выступлении С.Криппса, пересказ высказываний Гальдера и т.д. Известный доклад Ф.И.Голикова от 20 марта, в который включены заслуживавшие наибольшего, на взгляд Разведупра, внимания донесения, отражает этот перекос в сторону южного направления (№ 327). И только в трёх донесениях ( "Корсиканца" и "Альты") (№№ 158, 268, 289) содержится другая, более соответствующая истинным замыслам Германии информация.

Утверждения о "желании" И.В.Сталина86 получать информацию определённого содержания основаны, по-видимому, на мемуарных свидетельствах советских военачальников, не заинтересованных, очевидно, разделить ответственность за принятие тех или иных решений. Тем не менее, без анализа всего комплекса поступивших от разведслужб донесений преждевременно говорить о том, что И.В.Сталин имел все возможности сделать правильные выводы, но в силу "запрограмми-рованности" мышления не справился с этой задачей - а именно это и под-разумевается в некоторых публикациях, в частности, в работе Л.А.Безыменского. А.Н. и Л.А.Мерцаловы, не утруждая себя исследованием документов, смотрят на проблему ещё проще: для них все предвоенные просчёты советского руководства - свидетельство умственной неполноценности И.В.Сталина. "Объективные сведения поступали из самых разных источников от президентов до перебежчиков, этих подлинных героев этой еще не начавшейся войны, - утверждают они. - Однако мышление Сталина было не в состоянии сделать верные выводы из многообразной, обширной, часто противоречивой информации"87. Почему бы, однако, оттолкнувшись от уже опубликованных документов, не сделать вывод о том, что ожидание Сталиным и Генштабом (или только Сталиным, если доверять мемуарам) сосредоточения основной группировки сил Германии и нанесения главного удара в полосе Юго-Западного фронта соответствовало поступавшим разведданным? Во всяком случае, если кому-то из историков хочется считать Сталина настолько ограниченным в принятии решений "идеологической заданностью" или чем-нибудь иным и не способным адекватно оценивать поступавшую к нему информацию, всё же следовало бы, на наш взгляд, признать: опирался на данные разведки, он сделал бы именно те выводы, которые и следовало сделать, исходя из его представлений о характере внешнеполитической ситуации.

Наиболее оживлённая дискуссия в историографии последних лет развернулась вокруг последнего по времени составления варианта "Соображений...". Большинством исследователей он был интерпретирован как план превентивного (упреждающего) удара, предложение нанести который якобы было сделано Генштабом И.В.Сталину в мае 1941 г. "Генштаб предлагал нанести упреждающий удар, - пишет, например, П.Н.Бобылёв, - т.е. возложить на СССР инициативу в развязывании войны с Германией"88. Вопрос о правильности такой интерпретации был оттеснён на задний план тем обстоятельством, что ряд авторов использовали документ для попытки доказать намерение советского руководства совершить летом 1941 г. нападение на Германию в рамках широкой программы по "советизации Европы"89. Содержание развернувшейся дискуссии затемнялось используемой терминологией: сторонники ревизионистской концепции, говоря о подготовке Советским Союзом "упреждающего удара", употребляли это понятие как синоним нападения (агрессии), что затрудняло взаимопонимание участников дискуссии и, в конечном итоге, мешало решению конкретных вопросов: можно ли рассматривать "Соображения..." как действующий документ или И.В.Сталин отклонил предложение Генштаба, а, главное, не слишком ли поспешно некоторые исследователи согласились считать "Соображения..." тем планом, согласно которому предполагалось открыть военные действия войсками Красной Армии?

Юрий Никифоров

Из книги «Военно-исторические исследования»

Примечания

1 Война и политика, 1939-1941. М., 1999. С.4.

2 Наджафов Д.Г. Начало Второй мировой войны. О мотивах сталинского руководства при заключении пакта Молотова-Риббентропа // Война и политика, 1939-1941. М., 1999. С. 91.

3 История Великой Отечественной войны Советского Союза.1941-1945. М., 1960. Т. 1. С. 471.

4 Там же. С. 474.

5 Там же. С. 472, 480.

6 История второй мировой войны. 1939-1945. Т.3. М., 1974. С. 434-442.

7 Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Изд. 2. М., 1974. Т. 1. С. 235; Василевский А.М. Дело всей жизни. М., 1973. С. 110.

8 История второй мировой войны. 1939-1945. М., 1974. Т. 3. С. 235.

9 Там же. С. 412.

10 Анфилов В.А. Крушение похода Гитлера на Москву. М., 1989. С. 81.

11 Анфилов В.А. Указ. соч. С. 81-85.

12 Жуков Г.К. Воспоминания... С. 234-235.

13 Василевский А.М. Дело всей жизни. 5-е изд. М., 1984. С. 81.

14 14. Между тем обсуждение, скорее всего, состоялось 4-5 октября, поскольку, согласно записям в "Журнале записи лиц, принятых И.В.Сталиным", впервые после 16 сентября Тимошенко и Мерецков были у Сталина 3-го, а затем 4-го и 5-го октября, причём Василевский и Анисов 4-го присутствовали на обсуждении, о чём А.М.Василевский в своих воспоминаниях не сообщил.

15 15. Василевский А.М. Дело... С. 86, 91.

16 Василевский А.М. Накануне 22 июня 1941 г. (Неопубликованное интервью маршала Сов. Союза А.М.Василевского от 20 авг. 1965 г.). // Новая и новейшая история. 1994. № 6. С. 8-11.

17 Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. М., 1975. С. 26-27.

18 Мерецков К.М. На службе народу. М., 1968. С. 200, 207.

19 Там же. С. 200, 207.

20 Захаров М.В. Генштаб в предвоенные годы. М., 1989. С. 213-262.

21 Заключительная речь Народного Комиссара Обороны Союза ССР Героя и Маршала Советского Союза С.К.Тимошенко на военном совещании 31 декабря 1940 г. [для служебного пользования] М., 1941.

22 История второй мировой войны.1939-1945. Т.3. М., 1974. С.310.

23 Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т.1. М.,1 992. С. 307; см. также: Василевский А.М. Накануне войны... // Новая и новейшая история. 1992. N6. С. 9.

24 Захаров М.В. Генеральный штаб... С. 239.

25 25. Жуков Г.К. Воспоминания... С. 307.

26 Симонов К.М. Заметки к биографии Г.К.Жукова // Военно-исторический журнал. 1987. № 9. С. 50.

27 Анфилов В.А. Незабываемый сорок первый. 2-е изд. М., 1989. С. 19; Анфилов В.А. Крушение похода Гитлера на Москву. М., 1989. С. 74.

28 Анфилов В.А. Грозное лето 41-го. М., 1995. С. 56-57; Анфилов В.А. Дорога к трагедии сорок первого года. М., 1997. С. 155-156.

29 Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Кн.2. Ч. 1. М., 1989. С. 61; Яковлев Н.Н. Жуков. М., 1992. С. 93; Пальчиков В.А., Гончаров А.А. Что произошло с командующим Западным фронтом Д.Г.Павловым в 1941 г.? // Новая и новейшая история. 1992. № 5. С. 125; Маршал Жуков. Каким мы его помним. М., 1988. С. 99.

30 Казаков М.И. Над картой былых сражений. М., 1971. С. 57-58.

31 Военно-исторический журнал. 1991. № 12. С. 17-20; 1992. № 1. С. 24-29; № 2. С. 17-22.

32 32. См.: Горьков Ю.А., Сёмин Ю.Н. Конец глобальной лжи о вероломстве СССР // Военно-исторический журнал. 1996. №№ 2, 3, 4, 6; Горьков Ю.А., Сёмин Ю.Н. О характере военно-оперативных планов СССР накануне Великой Отечественной войны. Новые архивные документы // Новая и новейшая история. 1997. № 5. С. 108-129.

33 См.: 1941 год: В 2 кн. / Сост. Л.Е.Решин и др.; Под ред. В.П.Наумова. М., 1998.

34 [Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на Западе и на Востоке на 1940-1941гг.] / Публ. подг. Е.И.Зюзин] // Военно-исторический журнал. 1992. № 1. С.24-29; [Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на западе и востоке на 1940 и 1941 г.] / Публ.подг. Е.И.Зюзин // Военно-исторический журнал. 1991. № 12. С. 17-20. Полностью документы опубликованы: 1941 год: В 2 кн. Кн.1. М., 1998. С. 181-193, 236-253.

35 Бобылёв П.Н. Точку в дискуссии ставить рано. К вопросу о планировании в Генеральном штабе РККА возможной войны с Германией в 1940-1941 годах // Отечественная история. 2000. № 1. С. 47.

36 Военно-исторический журнал. 1992. № 1. С. 29; 1941 год: В 2 кн. Кн. 1. М., 1998. С. 243.

37 Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 18-22; 1941 год: В 2 кн. Кн. 1 М., 1998. С. 741-746.

38 Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 40-45; Горьков Ю.А. Кремль. Ставка. Генштаб. Тверь, 1995. С. 303-309; 1941 год: В 2 кн. Кн. 2. М., 1998. С. 215-220; Также частично опубл.: Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 17-19.

39 Горьков Ю.А. Кремль... С. 303.

40 Киселев В.Н. Упрямые факты начала войны// Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 17. Вслед за этой публикацией, очевидно, историки стали указывать 15 мая как дату составления документа и его доклада Сталину. См.: Мельтюхов М.И. Споры вокруг 1941 года: опыт критического осмысления одной дискуссии // Отечественная история. 1994. № 3. С. 4-22; Петров Б.Н. О стратегическом развертывании Красной Армии накануне войны // Военно-исторический журнал. 1991. № 12. С. 10-17.

41 Данилов В.Д. Готовил ли Генеральный штаб Красной Армии упреждающий удар по Германии? // "Сегодня". 1993. 28 сентября. Сам В.Д.Данилов считает, что составление документа следует отнести к периоду до 15 мая, поскольку данные о силах и средствах Германии приведены в тексте по состоянию именно на это число.

42 1941 год. Кн. 2. С. 220; Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин превентивный удар против Гитлера в 1941 г. // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 37; Горьков Ю.А. Кремль... С. 303.

43 Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 40-45; 1941 год. Кн. 2. С. 215; см. также: Горьков Ю.А. Кремль... С. 303.

44 Известия ЦК КПСС. 1990. С. 194.

45 1941 год. Кн. 1. М., 1998. С. 83-89.

46 Там же. С. 253-260.

47 Там же. С. 484-498.

48 Там же. С. 418-423, 710-717; Новая и новейшая история. 1997. № 5; Военно-исторический журнал. 1996. № 2. С. 5-8.

49 Военно-исторический журнал. 1996. № 2. С. 9-15; № 3. С. 7-17; № 4. С. 3-17; № 6.

50 1941 год. Кн. 2. С. 358-361.

51 Историки не раз отмечали нарушения правил публикации документов кануна войны. См., в частности: Бобылев П.Н. Указ. соч. С. 42; Невежин В.А. - 1941 год: В 2 кн. // Отечественная история. 1999. № 3. С. 212-215.

52 Анфилов В.А. Грозное лето 1941 года. М., 1995; Гареев М.А. Неоднозначные страницы войны. М., 1995; Горьков Ю.А. Накануне 22 июня 1941 г. // Новая и новейшая история. 1992. № 6; Бобылев П.Н. К какой войне готовился генеральный штаб РККА в 1941 году? // Отечественная история. 1995. № 5; Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин упреждающий удар против Гитлера в 1941 г.? // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 29-45; Городецкий Г. Роковой самообман. Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М., 1999; Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. М., 2000; и др.

53 Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин... // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 29-30; Горьков Ю.А. Кремль... С. 55-56.

54 Русский Архив: Великая Отечественная.Т.12 (1). М., 1993. С. 7.

55 Так, Д.А.Волкогонов по непонятным причинам относит начало работы над "планом обороны страны" к периоду сразу после заключения советско-германского договора о ненападении 1939 года. Нарком обороны не утвердил его, пишет Волкогонов, и "к августу 1940 года уточненный план обороны был пересмотрен. Теперь его подготовкой руководил новый начальник Генерального штаба К.А.Мерецков..." Очевидно, в данном случае Д.А.Волкогонов допускает существенную ошибку - К.А.Мерецков возглавил Генштаб после 15 августа 1940 г. Кроме того, непостижимым образом Волкогонов разделяет "план обороны" и "концептуальный документ - "Соображения об основах стратегического развертывания..." как два разных документа, ссылаясь при изложении содержания "плана обороны" на тот фонд ЦАМО, опись, дело и страницы, где находятся "Соображения..." (Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. М., 1989. Кн. 2. Ч. 1. С. 133); См. также: Великая Отечественная война. 1941-1945. Военно-исторические очерки. М., 1998. Кн. 1. Суровые испытания. С. 104.

56 Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин... // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 32; Горьков Ю.А. Кремль... С. 56.

57 Анфилов В.А. Дорога к трагедии... С. 159; 1941 год. Кн. 1. С. 277. Прим. 1.

58 Бобылев П.Н. Указ. соч. С.47.

59 Захаров М.В. Генеральный штаб... С.213; Петров Б.Н. О стратегическом развертывании... // Военно-исторический журнал. 1991. № 12. С. 10; Гареев М.А. Неоднозначные страницы... С. 124; 1941 год. Кн.1. С. 277. Прим. 1. Интересно, что дата 18 сентября фигурировала в литературе и до публикации воспоминаний М.В.Захарова, в частности, в мемуарах К.С.Москаленко (См.: Москаленко К.С. На юго-западном направлении. 1941-1943. М., 1975. С. 6).

60 1941 год. Кн. 1. С. 208-211.

61 Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин... // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 38; Печенкин А.А. Была ли возможность наступать? // Другая война 1939-1945. М., 1996. С. 203.

62 1941 год. Кн. 1. С. 253-260.

63 Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин... // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 32; Гареев М.А. Неоднозначные страницы... С. 124-125; Печенкин А.А. Была ли возможность... // Другая война. М., 1996. С. 204; Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Кн. 2. Ч. 1. С. 133. Эти даты называет в своих воспоминаниях М.В.Захаров; С.М.Штеменко называет только 5 октября (См.: Захаров М.В. Генеральный штаб... С. 213; Штеменко С.М. Генеральный штаб... С. 26).

64 1941 год. Кн. 1. С. 288.

65 Горьков Ю.А. Кремль... С. 57.

66 Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1974. Т. 1. С. 235.

67 Начальный период войны (по опыту первых кампаний и операций второй мировой войны). М.,1974. С. 204.

68 Мерцалов А.Н. Цена победы // Коммунист. 1990. № 6. С. 60.

69 Печенкин А.А. Была ли возможность наступать? // Другая война. М., 1996. С. 203-204.

70 Безыменский Л.А. Советская разведка перед войной // Вопросы истории. 1996. № 9. С. 84-85.

71 Ср.: 1941 год. Кн.1. С. 183 и 239.

72 Великая Отечественная война. 1941-1945. Военно-исторические очерки. Кн. 1. Суровые испытания. М., 1998. С. 107.

73 Анфилов В.А. Провал блицкрига. М., 1971. С. 58; Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Кн. 2. ч. 1. С. 61; Яковлев Н.Н. Жуков. М., 1992. С. 93; Пальчиков В.А., Гончаров А.А. Что произошло с командующим... // Новая и новейшая история. 1992. № 5. С. 125; Маршал Жуков. Каким мы его помним. М., 1988. С. 99.; и др.

74 Русский архив. Великая Отечественная. Т.12 (1). С. 391.

75 Справка об оперативно-стратегических играх, проведенных с участниками декабрьского (1940 г.) совещания высшего командного состава РККА // Русский архив: Великая Отечественная. Т.12 (1). С. 388-389; Бобылев П.Н. К какой войне... // Отечественная история.1995. № 5. С. 6-7.

76 Бобылёв П.Н. Репетиция катастрофы // Военно-исторический журнал. 1993. № 6. С. 10-16; № 7. С. 14-21; № 8. С. 28-35; Бобылёв П.Н. В январе 41-го Красная Армия наступала на Кенигсберг // "Известия". 1993. 22 июня.; Бобылёв П.Н. К какой войне... // Отечественная история. 1995. № 5.

77 Бобылев П.Н.К какой войне... // Отечественная история. 1995. № 5. С. 8.

78 Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1974. Т. 1. С. 207.

79 Бобылев П.Н. К какой войне... // Отечественная история. 1995. № 5. С. 10.

80 1941 год. Кн. 1. С. 245.

81 1941 год. Кн. 1. С. 484-485.

82 Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1974. Т. 1. С. 235.

83 Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 18-22; 1941 год. Кн. 1. С. 741-746.

84 Секреты Гитлера на столе у Сталина. М., 1995. С. 65-66, 80, 102-103, 118, 124-127, 149 и др.

85 20 документов: №№ 35, 45, 91, 99, 122, 156, 204, 216, 260, 266, 288, 301, 310, 314, 321, 325, 327, 338, 339, 342.

86 Безыменский Л.А. Советская разведка перед войной // Вопросы истории. 1996. № 9. С. 87.

87 Мерцалов А.Н., Мерцалова Л.А. Сталинизм и война. М., 1994. С. 242; см. также С. 243.

88 Бобылёв П.Н. К какой войне... // Отечественная история. 1995. № 5. С. 16.

89 См., напр.: Афанасьев Ю.Н. Другая война: история и память // Другая война:1939-1945. М., 1996. С. 24; Соколов Б.В. Правда о Великой Отечественной войне. Спб., 1998. С. 98-99; Данилов В.Д. Готовил ли Сталин нападение на Германию? // Поиск. 1994. № 24. С. 15; Мельтюхов М.И. Споры вокруг 1941 г.: опыт критического осмысления одной дискуссии // Отечественная история. 1994. № 3. С. 4-22; Мельтюхов М.И. "И на вражьей земле мы врага разобьем..." (Советский сценарий 41-го года) // Родина. 1995. № 6. С. 67-72; и др.

Ариец – это нравственная характеристика воина-кочевника

Sat, 19 Jan 2019 13:29:25 +0200

Нурлан Боранбаев, кандидат технических наук

Специально для сайта Тайны истории

Обдумай все, кладя стрелу на лук,

А не тогда, как выпустишь из рук.

Хафиз

Евразийские кочевники и их цивилизация

В средневековье часто случались столкновение между цивилизациями земледельцев и кочевников. В представлении земледельцев, кочевники — варвары, которых интересуют только свободные пространства для пастбищ, стойбища, чуждая для земледельцев религия, мифология. С другой стороны неприязненное отношение кочевников к оседлоземледельцам также существовала и у кочевников: они презирали изнеженность и слабость духа у земледельцев, так как они не воины, а торговцы. Вспомним хотя бы изречение Чингизхана: «Лучше умереть, чем быть городом».

Утвердившееся клише или шаблоны в устройстве кочевой цивилизации, которая понималась как цивилизация, основанная только на выпасе скота без центров торговли и ремесел, также не соответствует действительности. Поэтому обычный обыватель зачастую полагает, что кочевник не нуждается в городах или поселениях и априори относится враждебно к оседлоземледельцам.

Однако исследованиями ученых историков установлено, что кочевая цивилизация Евразии и ее экономика основаны на симбиозе яйляжного скотоводства и торговли с центрами городской культуры. Города платили налоги кочевникам за защиту от набегов враждебных племен.

Таким образом, данный симбиоз цивилизаций города и степи дал основу для устойчивого существования кочевой цивилизации на протяжении многих веков. Кочевники просто не могли бы создать свою цивилизацию без земледельцев. На данное обстоятельство впервые в 40-х годах прошлого века обратил внимание академик С.П. Толстов, который утверждал, что евразийские кочевники — это полукочевой народ.

Зависимость экономики кочевой цивилизации от земледельцев и Шелкового пути наглядно ощутилась после открытия морских торговых путей в Индию и Китай. Выяснилось, что кочевники были зависимы от развития торговли и земледелия в городах, так как через них проходили торговые караваны из Китая по Шелковому пути из Европы в Китай. Эти морские пути привели к снижению роли Шелкового пути в торговле между Европой и Китаем и одновременно вызвали упадок экономики центрально-азиатской кочевой цивилизации, так как центры торговли, находящиеся в городах, стали приходить в упадок.

В наше время в лексиконе стало очень употребительным слово Nomad, однако это слово не соответствует пониманию сущности — евразийского кочевника. Слово «номад» (Nomad), которое переводится как скиталец, бездомный (не имеющий собственной территории), бродяга, к евразийским кочевникам не подходит, так как евразийский кочевник не бездомный бродяга, а владелец своей земли и городов на ней.

Вспомним, что процветание таких городов, как Самарканд, Бухара, Хорезм, Сарай-Бату, Сарайчик, Казань, Тараз, Туркестан, Ташкент стало возможно благодаря кочевникам. Кто-то может возразить, что эти города и поселения якобы являются древними поселениями земледельцев, но возникли они и процветали благодаря покровительству государств и империй кочевников.

Начиная с бронзового века и раннего железного века в степи было множество поселений (городов), это Синташ, Аркаим, Кенты (горняцкие поселки) в центральном Казахстане, это были города металлургов, ремесленников, торговцев. Кочевники производили и торговали металлами и рудой.

Именно кочевники и их государства были гарантами процветания торговли на Шелковом пути. Евразийские кочевники по образу жизни хозяйствования отличаются от цыган и бедуинов, которые не создали цивилизацию, подобную евразийской, эти народы действительно номады. Поэтому при применении термина Номад к евразийским кочевникам следует об этом помнить. Когда мы говорим об евразийских кочевниках, мы имеем в виду кочевников, которые создали империи и государства, под их протекцией находились Парфянская и Персидская империи, Скифские, Гуннские союзы племен и государства, Тюркские империи, Хазария, Золотая орда, Монгольская империя, империя великих Моголов, Османская империя.

Одомашнивание лошади и других животных в неолите и в бронзовом веке создало предпосылки для возникновения кочевой формы скотоводства как более прогрессивной формы экономики. Животноводство или массовое производство скота, хотя и было экстенсивным, однако привело к быстрому расслоению общества на богатых и бедных, кочевники благодаря торговле скотом стали богатеть. Экстенсивное скотоводство не предполагает заготовку кормов для скота на зиму и поэтому полностью зависит от погодных условий, засухи летом или джута зимой.

Вторая составляющая экономики кочевников, как выяснилось археологами, было производство металлов, таких как медь, бронза и железо и золото, при этом мы намеренно не акцентируемся на работорговле и завоевательских походах, так как мы рассматриваем периоды мирной жизни.

В настоящее время на территории Казахстана, археологи обнаружили десятки древних поселений бронзового и железного веков с остатками металлургических печей для выплавки меди, железа, олова, свинца. Эти поселения с горными выработками и центрами металлургии носили общее название – Кент. Это название сохранилось, в названиях городов Шымкент, Ташкент, Кент, Кентау. Причем выяснилось, что большая часть произведенных металлов предназначалась для торговли с Китаем.

В этих поселениях кочевники занимались металлургией, ремесленным производством, производством оружия и украшений, а также частично занимались земледелием или выращиванием проса, овса и пшеницы.

К сожалению, некоторые историки и искусствоведы до сих пор считают, что украшения и предметы быта, выполненные в скифском зверином стиле, из золота и бронзы, были сделаны греками по заказу скифов. Их даже не смущает обстоятельство того, как золотые украшения в скифском стиле с датировкой 5-го века до нашей эры во множестве были найдены в Тыве в курганах некрополя Аржан-2, который находится почти в 10 тысячах километров от ближайших черноморских поселений греков. Эти ученые считают, что кочевники не обладали технологиями, для изготовления предметов искусства, исполненных в зверином стиле, которые отображены на украшениях, найденных во множестве в курганах.

Так, академик Рыбаков ошибочно считал часть оседлых причерноморских Скифов-сколотов предками славян, так как они занимались ремеслами и хлебопашеством, даже несмотря на то, что на данной территории славяне появились на 1000 лет позже скифов, а скифы к тому времени исчезли с исторической арены.

Заселение Европы Homo sapiens

В последнее десятилетие в исторической науке, благодаря генетике и лингвистике, происходят революционные открытия, которые значительно изменили наши представление об истории евразийских кочевников в древности.
Ученые, занимающиеся историей расселения человека на Земле, считают, что в Европу Homo sapiens пришёл из Центральной Азии и с Ближнего Востока не ранее, чем 45 тыс. лет назад, и её освоение заняло не менее 15 тыс. лет. Обитавшие в Европе коренные неандертальцы были постепенно вытеснены. В противостоянии с коренными обитателями — неандертальцами, которые жили в Европе 200 тыс. лет, пришельцы из Азии, известные, как кроманьонцы, имели более развитые средства коммуникации, то есть развитый язык. Неандертальцы, хотя и лучше были приспособлены к холодному климату и были более сильные физически, в конце концов, вынуждены были искать последнее убежище на Пиренейском полуострове. Последней в Европе была заселена Скандинавия VII-VIII тыс. лет назад.

Не смотря на то, что ученые подтверждают заселение Европы Homo sapiens из Азии, в научных кругах европейских историков (Европа-центристов), продолжает существовать теория расселения Homo sapiens из Европы в Азию примерно 7 тыс. лет назад. Однако это противоречит климатическим, археологическим и генетическими данным.

Во-первых европейская территория Земли, в последний ледниковый период, освободилась от ледника значительно позже азиатской, примерно 17 тыс. лет назад (азиатская освободилась на 3 тыс. лет раньше). Поэтому заселение человека (кроманьонцев) в Европу произошло несколько позже, чем заселение Сибири, в силу климатических параметров, и основной вектор расселения кроманьонцев был из Центральной Азии в Европу, а не наоборот.

Во-вторых, на основании генетических данных Y-ДНК большинства европейцев, выяснилось, что они генетически принадлежат к гаплогруппе R1b, которая была обнаружена в Сибири (с. Мальта) возраст которой 20 тыс. лет. [1] Это обстоятельство, подтвердило данные о направлении расселении европеоидных кроманьонцев из Азии в Европу.

Лингвисты считают, что изначально носители генетического маркера R1b были тюркоязычными. У европейцев, где гаплогруппа R1b имеет высокий процент (индоевропейская языковая семья), например, у немцев (50%), ирландцев (80%), англичан (62%), испанцев (68%), французов (50%), обнаруживаются следы тюркского лексикона.

Конечно, существуют явные тюркизмы в английском языке, такие слова как khan, lackey, mameluke, pasha, saber, uhlan, bazar. Но стоит обратить внимание на корни слов скрытых тюркизмов, которые невозможно не заметить, а так же признать случайным совпадением. Некоторые скрытые тюркизмы приведены в таблице:

Казахский	Русский	Английский	Толкование слова с казахского
Орда-Центр, власть	Орда, ряд, порядок	Oder-порядок	Орда-Центр, власть, порядок
От-огонь (Отан-родина, Отбасши-Отец)	Отец, Отчизна	Hot –жар,	От-Огонь, очаг
Яна (жана) – новый	Яна-Юная	Jang - юный	Жана-новый
Кут (добро)	Нет слова	Good -добро	Кут-добро, благо
Кап (мешок-внутреннее пространство)	Кабинет, капюшон	Capo - капот	Кап- мешок
Жирау-жрец (юрист)	Жрец-Жюри, Юрист.	Jurist-юрист	Жирау-хранитель законов или традиции
ұрпак-семя (поколение)	Урология,	Urolog - Уролог	Urology-Урология
Мен, Мэн (я, мужик)	Мужик	Men (мужик)	Мен, Мэн (я, мужик)
Байер (богатый-бай, мужик-ер.	Нет слова	Buyer	Buyer богатый мужик
Адал-благородный	Аделаида	Adele, Adelaide	Чистая, Благородная
Керман, Герман-немец	Немец	German – немец.	Кер-крутой (Харизматичный), Мэн-мужик
Бут – нога (по-киргизский)	Нет слова	Boot-ботинок	Портки, ботинки
Тис –зуб	Нет слова	Teeth -зуб	Зубы
Мерт-умереть	Смерть - умереть	Murder-убийца	Смерть
Шагала-Чайка	Чайка	seagull -чайка	Чайка

В подтверждение того, что древние носители генетического маркера R1b говорили на тюркском языке, служит то обстоятельство, что почти все тюркоязычные народы имеют достаточно высокий процент носителей гаплогруппы R1b. Например, башкиры до 60%. Поэтому ученые лингвисты обнаруживают следы тюркского лексикона в индоевропейских языках и считают, что эти тюркизмы попали в их языки из Азии через носителей гаплогруппы R1b. В книге Ю.Дроздова: "Тюркскоязычный период европейской истории", приводятся доказательства о существовании тюрскоязычного периода.

Генетика против фальсификации истории

В генетике все человечество разложено на 20 основных гаплогрупп или родов по буквам от А до Т, всего 20 букв, причем гаплогруппы расположены во временном порядке по алфавиту, предыдущие буквы соответствуют более древнему происхождению группы. Каждая новая, последующая гаплогруппа, соответствует новой мутации гена и появлению нового рода.

Таким образом, гаплогруппа Q является родительской для гаплогруппы R, и она наследует какие-то генетические и лингвистические признаки от родительской группы. Гаплогруппа Q в наше время широко распространена в Центральной Азии у туркмен до (70%), казахов или у носителей агглютинативных тюркских языков. Гаплогруппа Q является родительской для гаплогруппы R1a, возраст которой датируется 30-25 тыс. лет. Родиной данной гаплогруппы считается Центральная Азия.

Ученые генетики признают сходство древних генетических маркеров у народов Центральной Азии с маркерами аборигенов обитателей бронзового века южной Сибири. На основе анализа данных Y-ДНК генеалогии тюркскоязычных народов Поволжья, Сибири, Кавказа и Центральной Азии установлено, что гаплогруппа R1a изначально была древнетюркской гаплогруппой и носители ее были европеоиды [ 2 ].

Генетические данные современных тюркских народов, имеющих гаплогруппу R1a, таких как котоны (монголоязычные уйгуры) — 82,0%, киргизы — 63,0%, шорцы — 58,8% алтайцы — 53,0%, татары — 34,1%, чуваши — 31,6%, узбеки — 30,0%, уйгуры — 28,6%, хакасы — 28,3%, карачаевцы — 27.54%, башкиры — 26,3%, балкарцы — 25.74%, азербайджанцы — 19,0%, каракалпаки — 18,2%, тувинцы — 14,0%, кумыки — 13,2%, гагаузы — 12,5%, турки — 6,9%, туркмены — 6,7%, казахи — 14,0%, якуты — 3,2%. Практически все генетические данные по алтайцам, киргизам показывают их генетическую связь с андроновскими и тагарскими генами.

Тот факт, что у всех древних мужчин, захороненных в евразийских курганах, обнаружена эта гаплогруппа, является ещё одним доказательством того, что так называемые андроновцы, афанасьевцы, тагарцы, бегазы-дандыбаевцы, их потомки пазырыкцы, скифы, родственные к скифам сарматы, аланы были древними предками современных тюрков.

В современной официальной историографии происхождения тюрков, нет ни каменной, ни бронзовых эпох, и они, получается, упали с неба готовыми кочевниками в Забайкалье и на Алтай в начале нашей эры.

Самое интересное, что в Сибири и Казахстане нет ни одной иранской археологической культуры. Все культуры: андроновская, тагарская, тасмолинская, бегазы-дандыбаевская и скифские курганы железного века, имеют каменные оградки на могилах, поэтому и эти культуры автохтонны и эта традиция, строить оградки сохранилась у тюркских народов. На территории Сибири и Казахстана, не обнаружено ни каких артефактов или следов пребывания (вторжения) индоиранских племен (нет могильных башен молчания и дольменов). Нет следов вторжения, других культур, кроме культуры плиточных могил (носителей гаплогруппы С3), язык носителей которой, как установлено близкий к монгольскому.

Историки древнего мира, а в основном это археологи, имеют дело с артефактами, которые сохранились на земле или под землей, так как письменных фактов очень мало, поэтому главными артефактами становятся могилы предков. Предки тюрков строили курганы и каменные оградки у могил, которыми огораживали мир мертвых-Аруахов от живых. В дальнейшем могилы тюрков (в позднем периоде бронзового века) превратились в мегалитические мавзолеи, где поклонялись духу предков, для этого строили дромос (проход в склеп), а затем каменные порталы, которые являются переходом из мира живых в мир мертвых. В склепе тюрка имеется казан (эта традиция идет от скифов), как центр мироздания потустороннего мира. В позднее средневековье стали строить голубые купола, как символ неба (тенгри). Эта традиция возникла в среде кочевников центральной Азии и сохранена по сей день у многих тюркских народов.

Именно в этих племенах бронзового века (андроновцев), которые в основном состояли из носителей генетического маркера R1a, первых охотников и собирателей, как выяснилось, зародилась кочевая цивилизация евразийцев, или они были первыми скотоводами-кочевниками. Эти первые скотоводы-кочевники и их предки были новаторами, они одомашнили лошадь, изобрели колесо, освоили металлургию, создали колесницы, изобрели уздечку, седло, стремена, создали образы неповторимого звериного стиля в искусстве, изобрели юрту и перешли на яйляжное скотоводство, они употребляли в пищу конину и пили кумыс. В исторической науке в 20-м веке эти кочевники получили имя Ариев или Арийцев.

Первые сведения об Арийских племенах содержатся в книге Авеста, где в частности написано, что зима на землях Арийцев холодная и снежная и длится полгода. На основании того, что книга арийцев Авеста сохранилась на иранском языке, считают, что Арии или Арийцы были ираноязычные и имеют индоевропейские корни.

Несмотря на то, что Авеста или Ригведа написаны на иранском-индоевропейском языке, это не дает оснований утверждать, что Андроновцы и Тагарцы говорили на одном из диалектов иранского языка, но так считают историки иранисты.

Однако не все ученые археологи и историки утверждали что Андроновцы были ираноязычны, например, археолог С.С.Черников занимал первоначально иную позиции, т.е. он считал, что носители андроновской культуры, скорее всего, говорили на одном из древнейших диалектах тюркских языков (Черников, 1957), потом писал, что андроновцы, вероятно, относятся этнический к разноязычным племенам (Черников 1960).

Другие ученые тюркологи — Д.Верхотуров, Г.Гумбатов, М.Закиев, И.Мизиев — в своих работах опровергают Скифо-иранскую теорию.

Для доказательства языковой принадлежности андроновцев требуется письменные источники или другие косвенные доказательства. Сохранившиеся артефакты дают только представления о хозяйственной, религиозной, бытовой деятельности общества, которые для Иранцев и Туранцев были абсолютно разными. Такие древние письменные свидетельства о тюркоязычии потомков андроновцев кочевников-арийцев имеются в китайских источниках.

Как пишет академик Аскаров, основываясь на анализе древнекитайских письменных источников, в записках «ши» царства Северного Китая «Шя» (2205-1766), «Шонг» (1766-1122) и «Чжоу» (1122-771) в северо-западной границе во второй половине III и на протяжении II тыс. до н.э. под названиями «ху», «ди», «хунн» и «тилек» жили тюркоязычные скотоводческие племена, которые имели своего хана. Они в китайских иероглифах хотя произносились по-разному, но принадлежность их к тюркскому этносу не вызывает сомнений. Именно в этом периоде на территории Южной Сибири сложились две археологические культуры: на востоке Южной Сибири глазковская культура [3], а на западе — андроновская (Окладников, 1955).

Кроме того, по сообщению профессора А. Ходжаева в последние годы китайские и японские ученые проводили серьезные совместные исследования над 24-х томной истории Китая («Эрши си ши») и установили, что термин «тюрк» в разных вариантах встречается в китайских источниках, начиная с 2205 года до н.э., т.е. более 4-х тысяч лет назад (Ходжаев, 2003).

Сохранившаяся копия Авесты, найденная в Иране, датируется 5-6 веком до нашей эры. В этот период на территории Ирана и ряда прилегающих территорий широко распространена была религия Зороастризм. Население Ирана было оседлым, занималось земледелием, в отличие от кочевников, имевших другую культуру. Оседлые земледельцы находились во враждебных отношениях с кочевниками, которые часто нападали на оседлоземледельцев и торговцев. На территории Средней Азии образовались совершенно разные, позже называемые — цивилизация кочевников Туранцев и цивилизация оседлоземледельцев Иранцев. Причем кочевники были мобильными, (имели колесницы), металлические кинжалы и наконечники стрел, и они пришли из сурового северного климата, поэтому были более выносливы и воинственны.

Принципиальное отличие в археологических культурах Ариев — Туранцев и земледельцев Иранцев — заключается в их представлении о жизни после смерти. Могила Арийца представляет собой курган, окруженный каменной оградкой, в которой обитает дух похороненного воина. В могиле Арийца должны быть сопроводительные предметы быта — лошадь, посуда с продуктами, оружие, казан, как центр очага в потустороннем мире.

Археологи давно установили, даже без генетики, что кочевники из Центральной Азии — скифы и сарматы — являются автохтонами людей бронзовой культуры: Андроновцев, Тагарцев, Бегазы –Дондыбаецев, которые также строили курганы, делали каменные оградки вокруг могил, клали в могилу провизию и оружие, они также верили в существование загробной жизни и духов предков. Эти представления в точности совпадают с тенгрианством или верой о существовании духа предков — Аруахов.

Зороастрийцы же, напротив,имели другую философию: после смерти человека тело не хоронили, а выставляли на съедение птицам-падальщикам. Считалось, что тело человека, если его хоронить в земле оскверняет Землю. Оставшиеся кости хранили в специально построенных башнях молчания, дольменах или дома, в специальных ящиках — ассуариях. Эти принципиальные отличия в культурах Иранцев и Туранцев позволяют сделать выводы о разных корнях происхождения культур и, конечно же, различиях в языках.

Антропология евразийского кочевника, и кто такие Арийцы

Начиная с бронзового века (III тыс. лет до Н.Э.) на территории южной Сибири, просторах Монголии и Казахстана, при зарождении кочевой цивилизации Центральной Азии происходили этнические процессы смешения степных культур монголоидных носителей гаплогруппы С3 (культура плиточных могил) и так же монголоидной, финоугорской гаплогруппы N с европеоидными носителями гаплогруппы R1a (андроновская, тагарская, тасмолинская культура). Вторжение носителей С3, как предполагают ученые, произошло путем их миграции на Север из юго-восточной Азии двумя путями: вдоль побережья Тихого океана и через территорию центральной Азии.

Такое крупно-масштабное смешение продолжавшееся более тысячи лет в борьбе за пастбища привели к возникновению степной Арийской культуры – воинственных Туранцев. В конечном итоге, носители гаплогруппы R1a на территории Турана частично ассимилировали С3, этим объясняется влияние тюркского языка на носителей гаплогруппы С3 в Монголии. Гаплогруппа С3 в настоящее время у тюрков считается монгольским следом. Кстати, Чингизхан и его потомки являются носителями гаплогруппы С3.

У европейских народов ее нет, ее также нет у западных тюрков (азербайджанцев, балкарцев, кумыков, гагаузов), так как они не имели контакты с восточными тюками.

Таким образом, начиная с раннего железного века (или за 1000 лет до нашей эры), антропологический тип Арийца уже не был чисто европеоидным. Саки, Скифы, Сарматы, как показывают археологические данные, имели до 10% монголоидные черепа. Предковый генетический маркер Арийца, или первые носители гаплогруппы R1a, изначально были европеоидами. Незначительная монголоидность (до 15%) Арийцев в начале нашей эры подтверждается исследованиями антрополога О. Исмагулова [ 4 ].

Начиная с периода ранних кочевников, военное дело считалось престижным и прибыльным, поэтому с раннего детства из детей воспитывали воинов, а основной ценной добычей в войне стали женщины. Воспитание в духе преданности к традициям защитников соплеменников очень характерно для тюркоязычных племен.

В конечном итоге, воинственный боевой дух привел кпоявлению конных воинов-арийцев, завоевание ими чужеземных территорий превратилось в важный источник обогащения скотоводческих племен. Именно эти военные конники скотоводческих племен чувствовали себя вольными и свободными в жизни, чувствовали себя и экономически, и политически независимыми азадами-арийцами. Социальная среда диктовала принципы воспитания из каждого юноши-рыцаря: это воспитание должно было завершиться формированием истинного арийца. Отсюда сложилось понятие об арийцах как о защитниках народа, что является типичным социальным явлением развития кочевого этапа жизни скотоводческих племен, когда начал складываться инициативный и рассудительный слой общества, аристократический пласт воинов только что рождаемого раннеклассового общества. Никаких расовых или антропологических нагрузок этот термин не имел.

Туранцы – Арийцы принесли это термин на территорию Иранского нагорья, и оно стало называться Ариана, со временем название Ариана трансформировалось в слово Иран, туранцы-тюрки ассимилировались местным оседло-земледельческим населением.

Академик Аскаров пишет: «Согласно Ригведы и Авесты слово «арий» первоначально относительно к местным ираноязычным племенам, означал «чужой», «иноземец», «завоеватель», потом оно приобрело содержание «хозяин», а позже приобрело окончательный смысл — «аристократ», «господин».

Роль женщины в кочевой культуре особая — женщина ведет все хозяйство семьи и воспитывает детей. Поэтому чем больше жен имел ариец, тем более богатым он мог стать. Большое количество жен и наложниц из представительниц племен с гаплогруппой С3, а также пассионарность степняков, на определенных этапах в истории привели к смешению двух разных и по языку и антропологии групп кочевников.

Демографические взрывы, а иногда климатически неблагоприятные засушливые годы вынуждали к экспансии кочевников на запад, так как не хватало пастбищ. Эти переселения в истории названы как Великими переселениями народов. Так, кочевая культура в связи с мобильностью и воинственностью вoII тысячелетии до нашей эры распространилась в среднюю Азию и юг Казахстана. На исторической арене появились объединения полукочевых племен Арийцев: Саков, Уйсунев, Дахов, Массагетов, Аргимпеев, позже Сарматов, Аланов. Началась экспансия кочевников из Центральной Азии на территории Иранского нагорья (Иран). Индии (Сакистан), Причерномоья,

Первую империю на Земле создали арийские племена кочевников пасаргадов — выходцы из Центральной Азии. Примерно за 700 лет до нашей эры основателем первой персидской династией стал Ахамен. Династия царей Ахамен путем завоеваний не арийских народов — мидийцев, египтят, эламитов и др. — создала великую империю, простиравшуюся от реки Нил на Западе до реки Инд на юге, до гор Гиндукуш на Востоке Таким образом, наблюдается несомненная генетическая связь населения восточного ареала андроновской культуры (Саяно-Алтай, Семиречье) с территорией, Ирана, Афганистана и Индии.

В этом аспекте наиболее вероятной̆ представляется миграция мужских предков енисейских и алтайских андроновцев с юга Средней Азии. (Более поздние миграции потомков андроновцев в обратном направлении, естественно, происходили, об этом свидетельствует немало источников, но, видимо, они не оставили заметных генетических следов).

Через короткое время, во времена царствования Дария III, первой империи на земле —Персидской империи — суждено было пасть под ударами войск Александра Македонского. После Александра Македонского, в III веке до н.э. появилась новая династия правителей. Вождь племени Парнов, Аршак — выходец из полукочевых племен Саков, стал основателем династии Аршакидов, создавший Парфянскую империю. Страбон говорит, что Парфы (Апарны, Парны) относятся к Дахам, но это не этноним. Дахи (Дасы), по С. Кондыбаю, это прототюрки. Думаю, это не что иное, как «волки» в переводе с персидского. И действительно, парфяне известны своим культом курта, т.е. волка.

В свою очередь, Парфянскую империю разрушили другие племена кочевников из Центральной Азии — эфталитов или белых гуннов под предводительством Огуз хана. Поэтому можно смело сказать, что в древности правители и элиты в Иране имели Туранское или тюркское происхождение.

Почему Туранцы называли себя истинными Арийцами? Какой смысл они вкладывали в слова «я истинный Ариец»? Так, до наших дней сохранилось Бехистунская надпись, где на камне на трех языках записано «Я Дарий — великий царь — царь царей, истинный ариец, сын Вистаспа, ахеменид, перс, сын перса арий — сын ария».

Если расшифровывать эту надпись, можно понять ее таким образом: он сын Вистаспа, который представляет элитную династию ахеменидов, перс — сын перса (он местный, не пришлый — он легитимный), арий — сын ария (он благородный воин — аристократ, защитник народа). Причем его языковая и этнокультурная принадлежность к оседло-земледельцам выражена в том, что он признает себя персом, а термин «арий» или «ариец» он использует только потому, что его социальный статус — Воин (ахеменид), это аристократическое сословие воинов.

Здесь (в слове арий или ариец) нет никакой генетики или антропологии. Однако мы должны понимать, что когда в одной эпитафии написано, что «я перс и ариец», — это означает, что в эти слова вложены разные смысловые нагрузки. В первой фразе говорится — «я перс» (я такой же персоязычный, как и все), вторая фраза показывает его принадлежноссть к военной элите или аристократии.

Как я уже писал ранее [ 5 ] в заметке «Сары Арка — сакральное место в сознании Казахов», эта работа была посвящена этимологии названия местности Сары Арка. Серикбол Кондыбай обосновывает происхождение слова Арка от слова Аргы, которое имеет смысл как потусторонний, древний. Казахское слово арка – спина, обратная невидимая, потусторонняя сторона, можно сопоставить с древнегреческим архэ, архи, архайос, совпадающим с казахским словом, как по форме, так и по смыслу. Этот древнегреческий корень лежит в основе таких слов, как археология, архив, архаика. Монгольский вариант эрхий, арийско-персидский – эрехша, аргаш, и, вероятно, были заимствованы этими языками в прототюркскую и тюркскую эпоху. Это слово перешло в греческий язык, – археос – сохранило тюркское значение «древний».

Таким образом, слово Арка имеет этимологию как древний, потусторонний. Местность или поселение в Челябинской области Аркаим имеет туже этимологию — древняя земля. Таким же образом, казахский язык сохранил изначальный смысл термина «арыс» или «ариец».

В казахском языке сохранились слова, которые зафиксировали уважительное отношение к арийцам, как к неким благородным людям. Видимо, представители арийцев в древности были очень благородными людьми и принадлежали к высшей касте воинов.

Слово ариец стало именем, означающим «Благородный человек». Так, например, казахское слово Арыс, переводится на русский язык как «уважаемый человек, благородный человек, опора». Это слово очень близкое по звучанию со словом ариец. Слово Арыс состоит из двух слов: Ар — совесть, честь, и слово iс — дело. Таким образом, получается: Арыс – Арiс — благородное дело. Примером использования слова Арыс является слово Аристократ – знатный, благородный человек.

Вот что пишет Мухамет Халел Сулейманов в своей книге «Эра Чингисхана в истории казахской нации»: «Именно извращение великого понятия «ар-iс» (арыс, арийство) подмена его сущности нравственно-психологической категории расово-биометрическими характеристиками «отцами европейского нацизма» – французом Де Гобино, англичанином Чемберленом, итальянцем Муссолини, австрийцем Шикельгрубером, доказывающими превосходство «нордической расы» — породило ужасы Освенцима и Бухенвальда».

Все знают, что казахи очень бережно чтят свою генеалогию – шежире. Шежире — это не просто генеалогия, а своего рода историческая память народа, его философия и стержень, на котором держатся морально-нравственные ценности и традиции народа. Причем каждый казах должен знать и быть достойным не менее семи колен предков, а также гордиться и почитать всех знаменитых личностей своего рода. Поэтому казахи в минуту трудности взывают к духам предков и просят их о помощи.

Для любого казаха важно подчеркнуть значимость своего происхождения, для этого в качестве основателей казахских родов используются мифические Арийцы. Так основатели родов трех жузов являются Арысы (Арийцы) — Бекарыс, Жанарыс, Акарыс.

В музее города Баянаула висит стенд с портретами знаменитых людей, выходцев из Баянаульского района. Стенд – «Баянаул Арыстары», который можно перевести на русскийязык, как «Арийцы Баянаула». Использование слова Арыс и Арыстар возвращает нас к истокам кочевой традиции, называя достойных людей арийцами, забывая о том что, совсем недавно, перед войной, как пишет Мухамет-Халел Сулейманов, «…..НКВД только потому, что фашисты стали использовать слово «истинный ариец», стали репрессировать казахскую интеллигенцию, испокон века называвших и причислявших себя к арийцам. Алашевцам А.Байтурсынову, М.Дулатову, С.Сейфуллину и другим было предъявлено обвинение в «национал-фашизме» за то, что их, следуя древней тысячелетней традиции, тоже именовали в народе «арыс».Однако все знают, что «Арысовцами-Арийцами» именовали достойных соплеменников даже российские казаки».

Генетическое родство Сарматов и Викингов

Традиция, туранского воинского духа – Арийства, была очень устойчива и сохранилась до средних веков. В VII-IX веках передалась европейцам – скандинавам, а не только ирано-язычным персам. Автор работы [ 6 ], канадский доктор, приводит доказательства идеи, намного превышающей понимание тюркологов, и он определенно не может быть обвинен в пан-тюркизме, хотя тип выводов, к которым факты приводят его обычно с маху отклоняются не слишком образованными, но хорошо индо-патриотическими националистами, как пантюркистские теории.

Это исследование началось из одного наблюдения. Генетический анализ Y–хромосомы ДНК показал, что дядя автора -Уильямсон (и, следовательно, его дед по материнской линии),, корни которого по мужской линии происходят с Шетландских островов, имеет необычный набор совпадений в 12-ти маркерным шаблоне ДНК. Наибольшее количество совпадений с этим редким набором гаплогруппы R1a1 из норвежского профиля из Шетландов были обозреваемы не в больших и разнообразных Европейских образцах, в которых преобладает R1a1 (например, из Польши), а в Сибирском Алтае Центральной Азии (33 близких совпадений из 46-ти образцов с профилем гаплогруппы R1a1 ДНК). Хотя это может быть просто аномалия, данные с Шетландских островов Проекта Y-ДНК, начали рисовать картину азиатского присутствия у норвежского населения. Дальнейшие исследования ДНК и увеличение выборки ДНК по другим представителям коренных жителей Шетландских островов подтвердили наличие генов азиатского происхождения этих фамилий.

Археологические данные (после римской эпохи IV-IX века нашей эры, эпохи, предшествующей эпохе Викингов) во многих частях Скандинавии показали значительное изменение в составе населения. Появились курганные захоронения с Центрально-азиатскими (скифскими) признаками, с конскими останками и предметами быта (бронзовые зеркала, украшения в зверином стиле, тамги) завезенными из Центральной Азии. В составе курганов появились большие курганы, явно показывающие появлении новой элиты. Все это подтверждает массовое переселение Сарматов из Азии в Скандинавию. Причем это переселение зафиксировано в родословных Исландских Сагах, написанных в XIII веке Снорри Стурлусон. Интересно то, что это переселение кочевников произошло под предводительством вождя Одина, который ассоциируется с мифологическим образом героя тюркского эпоса Ботана (С.Кондыбай). Позже дух Одина стал боевым кличем Викингов.

Эти новые научные данные опубликованы Дэвидом К. Фоксом, который указал на антинаучные представления о нордической расе скандинавов (Арийцев). Дело в том, что в XX веке западная наука окончательно свергла двухтысячелетнюю старую традицию, которая не различала скифов и тюрков. Новая парадигма сделала скифов родом из осетин с их языком креольского типа, и, таким образом, родственниками Индо-Иранцев. Теория, под названием Скифо-Иранской, опиралась на исследования немца Вс.Ф. Миллера и осетина В.И. Абаева, которые использовали фальшивый «Список Скифских Слов» и сфабрикованную «Зеленчукскую Надпись» для обоснования своей теории.

В самом начале чтения «Зеленчукской надписи» Вс.Ф.Миллер внес в текст 8 дополнительных букв, без чего он в ней не нашел бы ни одного осетинского слова (Кафоев А.Ж., 1963). Вслед за ним все сторонники алано-осетинской концепции, читая «Зеленчукскую надпись», всегда прибегали к различным манипуляциям с буквами и словами надписи (Мизиев И.М., 1986). (Выяснилось, что осетины не имеют генетического родства с Аланами и Сарматами, так как их гаплогруппа G2, а не R1a).

Надо иметь в виду, что даже после сознательной поправки текст «Зеленчукской надписи» на осетинском языке представляет собой лишь бессмысленный набор личных имен и ничего более, а на карачаево-балкарском языке он читается четко и понятно.

Как отмечается древнегреческим историком Страбоном, скифы и сарматы говорят на одном языке, нет у них отличия ни в образе жизни ни в одежде. Поэтому язык скифов и сарматов был тюркский. Западные ученые приняли это не потому, что они были доверчивыми массами, а по их расово-патриотической причине. Скифо-Иранская теория была составлена как лингвистическая теория, но на самом деле она была использована далеко за пределами лингвистики, она была расширена до расовых размеров, в этнологию, биологию, культуру и т.д., на каждом шагу испытывая жестокие противоречия. Только в XXI веке поток новых генетических данных, неизменно связывающий исследования с Тюркскими народами, развенчал Скифо-Иранскую теорию.

Выводы:

- Эпоха благородных воинов — Арысов (арийцев) — возникла в кочевой среде (кочевая цивилизация) предков тюрков в железном веке. Ариец — это морально-психологический термин благородного воина аристократа.

- Понятие Арийцы не может быть расовым признаком, так как, начиная с бронзового века (еще до ранних кочевников), туранцы уже представляли собой антропологически смешанный тип людей. Ранние кочевники Арийцы не были антропологически чистыми европеоидами, или так называемой нордической расой, как их представляют. Арийской или нордической расы не существует.

- Определение из Википедии - Арии, или арийцы — название группы индоевропейских (прото-индоиранских) народов, обитавших в бронзовом веке в степях Евразии и переселившихся во II тыс. до н. э. в Иран и Индию.

Это определение указывает на то, что Арийцы — это некоторые племена, проживавшие степях западной Сибири и Казахстана и говорившие на индоевропейском языке. Это утверждение не соответствует действительности, так как полностью противоречат артефактам, которые в настоящее время имеются:

В бронзовом веке на территории степей Западной Сибири, Казахстана, Алтая протоиранские народы не обитали (нет артефактов, захоронений, поселений). По сведениям из древних китайских источников, в это время там проживали предки тюркских народов.
Арийцы — это Туранцы, воинственные кочевники Евразии, которые вели полукочевой образ жизни, в летнее время пасли скот на жайляу, зимой уходили на юг в города (кенты) и кыстаки (кишлаки), потребляли конину, пили кумыс. В городах занимались торговлей и ремеслами в частности металлургией.
Язык евразийских кочевников — туранцев - тюркский и он не изменялся, так как ни археологические, ни генетические исследования не указывают на смену культуры или языка.
Ариец — это нравственный термин воина кочевника, зародившийся в эпоху ранних кочевников Евразии. Ни каких языковых или антропологических значений этот термин не имеет.
Во втором тысячелетии только часть населения (не все) из степей Евразии переселилось в Индию и Иран. Это очевидно, так как генетические данные местного населения алтайцев, шорцев, киргизов и др. указывает на генетическую связь их с андроновцами и тагарцами и они не ираноязычные народы и как прежде проживают на своей территории.

Литература:

Клёсов А.А. Основная загадка во взаимоотношениях индоевропейской и тюркской языковых семей и попытка ее решения с помощью ДНК-генеалогии: соображения нелингвиста. — Вестник РА ДНК-геналогии. Т.3,, №1, 2010; http://rustimes.com/blog/post_1261963573.html
Тагарская культура: древние тюрки. Байтасов Р. http://www.mesoeurasia.org/archives/105553
Окладников А.П. Неолит и бронзовый век Прибайкалья. Ч.I, II // Материалы и исследования по археологии СССР. М.; Л., 1950. № 18.
Исмагулов О. Астана/Казахстан, Антропологический статус казахов среди тюркоязычных народов евразии. http://repository.enu.kz/bitstream/handle/123456789/3396/antropologicheskii-status-kazakhov.pdf
Н.Боранбаев «Сарыарка — сакральное место в сознании казахов» https://kokshetau.asia/interesnoe/16365-saryarka-sakralnoe-mesto-v-soznanii-kazakhov
Дэвид К. Фокс (David K. Faux). Генетическая Связь Норманов Эры Викингов с Центральной Азией: Оценка Y–хромосомы ДНК, Археологических, Исторических, и Языковых Доказательств

Використання етнографічних моделей при побудові музейної експозиції з історії первісного суспільства

Sat, 29 Jul 2017 19:26:27 +0300

Музейна експозиція як комунікативна система здійснює діалог між відвідувачами, з одного боку, та музейними предметами, науково-допоміжним матеріалом та експозиціонерами - з іншого.

Значні труднощі пов’язані з побудовою музейної експозиції з історії первісного суспільства. Одним з найкращих експозиційних засобів демонстрації культури стародавніх суспільств є створення тема- тико-експозиційних комплексів, складовою частиною яких повинно стати залучення етнографічних аналогій по традиційним «первісним» (синполітейним, за А. І. Першицем) суспільствам ойкумени.

Під етнографічною моделлю традиційних «первісних» суспільств розуміємо узагальнену характеристику певного соціуму, яка базується на аналізі етнологічних джерел, що відбивають їхній спосіб життя. Поєднання етнографічної моделі та археологічної, створеної на аналізі речових джерел зниклого «первісного» (аполітейного, за А. Першицем) суспільства, яке існувало до виникнення цивілізацій, дозволяє більш вірогідно реконструювати той чи інший «фрагмент» культури зниклого соціуму.

Запропоновані поняття «господарсько-культурний тип» (далі ГКТ) та «історико-культурна спільність» у середині 50-х рр. ХХ ст. російськими антропологами та етнологами М. Г. Левіним та М. М. Чебоксаровим стали складовою частиною концепцій російських етнологів 70-80-х рр. ХХ ст. (Л. О. Файнберг, В. Р. Кабо, В. О. Шнірельман та ін.) при історичній реконструкції синполітейних суспільств ойкумени. Що стосується аполітейних суспільств, то, на нашу думку, етнологи при їх реконструкції залучають археологічні свідчення в самих загальних рисах (вибірково).

М. М. Чебоксаров та І. О. Чебоксарова на матеріалах вивчення синполітейних суспільств та із залученням даних по аполітейним суспільствам, розробили класифікацію ГКТ населення земної кулі, що надає можливість наблизитись до розуміння становлення та розвитку господарських систем у різних суспільствах. Для неосілого населення ойкумени розроблена концепція ГКТ Б. В. Андріановим. Заслуговує на увагу також і узагальнююче дослідження Г. Е. Маркова (Чебоксаров Н. Н., Чебоксарова И. А., 1985; Андрианов Б. В., 1985; Марков Г. Е., 1979.).

Докладніше розроблена методика реконструкції «первісних» суспільств з привласнюючою економікою. За В. Р. Кабо, реконструкція аполітейних суспільств складається з двох етапів: залучення археологічних та етнологічних даних, які відносяться до певних локальних культур як археологічні та етнологічні типи або як локальні історичні типи, що піддаються певній локалізації і датуванню та аналізу подібності соціально-економічних структур археологічних та етнологічних типів. Це дає можливість об’єднувати їх у загальний історичний тип.

На сучасному рівні нашого знання про аполітейні та синполітейні суспільства ми можемо реконструювати лише тенденції розвитку тих чи інших соціумів. На відміну від переважної більшості дослідників (С. П. Толстов, А. Першиц та ін.) В. Кабо вважає за можливе реконструювати соціальну організацію не тільки пізньопалеолітичних та мезолітичних суспільств, але і деякі ранньопалеолітичні суспільства ашело-мустьєрського часу. Аналіз соціально- економічних відносин та ведучих тенденцій при вивченні синполітейних суспільств надає можливість відтворити модель, необхідну для реконструкції способу життя людей палеоліту, мезоліту та раннього доземлеробського неоліту. На думку А. Пер- шица, етнографічні аналоги можливо залучати лише для реконструкції суспільств мезолітичної епохи та раннього неоліту. Критичну позицію стосовно залучення етнографічних паралелей з метою пізнання аполітейних суспільств займає Л. О. Файнберг. Для суспільств фінального палеоліту-мезоліту етнографічні аналоги потрібно залучати дуже обережно. Модель європейських мисливців фінального палеоліту-мезоліту досить спірна.

В. О. Шнірельман на основі етнографічних даних запропонував моделі розвитку кочівництва в різних частинах ойкумени та зробив спробу їхнього співставлення з археологічними даними. Водночас дослідник зазначає, що за археологічними даними вдається виявити рухливі форми скотарства, проте не вдається реконструювати спосіб життя населення, яке ним займалося (Кабо В. Р. , 1975, 1986; Першиц А. И., 1979; Файнберг Л. А., 1986; Шни- рельман В. А. , 1988.).

Отже, аналіз поглядів етнологів стосовно можливостей реконструкції аполітейних суспільств із залученням етнографічних паралелей за синполітей- ними суспільствами ойкумени дозволяє нам стверджувати, що у повному обсязі реконструювати спосіб життя зниклого соціуму неможливо. Адже, як показують етнологічні свідчення по різних традиційних «первісних» суспільствах, після виникнення цивілізацій не збереглось жодного суспільства, яке можна було б комплексно співставити з відповідним суспільством, відомим за археологічними матеріалами.

Нам видається методично найбільш виправданим музейну експозицію з історії первісного суспільства території України розподіляти на два типи при демонстрації певних тем способу життя населення епох палеоліту-бронзи. У першому типі експозиції відвідувачу необхідно дати уявлення про ту чи іншу епоху історії первісного суспільства. Тут можливе створення тематико-експозиційних комплексів, які характеризують певні епохи. У таких комплексах можна застосовувати етнографічні моделі (реконструкції) по синполітейних суспільствах ойкумени, які донедавна жили в різних природно-географічних зонах.

У другому типі експозиції відвідувачу повинна бути надана можливість на конкретному речовому

матеріалі досліджених пам’яток території України уявити місцеві особливості способу життя зниклих суспільств. Тут необхідно створення тематико-екс- позиційних комплексів з використанням археологічних моделей, побудованих на досліджених пам’ятках України у поєднанні з етнографічними, які за своєю сукупністю ознак більш вірогідно відповідали локальним проявам культури зниклих суспільств. При цьому зазначимо, що при реконструкції способу життя давніх суспільств території України залучені етнографічні паралелі по традиційних «первісних» суспільствах можуть бути використаними при інтерпретації окремих сторін життя стародавнього населення в межах декількох епох.

Реконструкція способу життя давнього населення України (зокрема, кам’яного віку) більш повно проведена для північної та степової зон території України (див. зокрема: Березанська С. С., Гладилін В. М., Гладких М. І. та ін. , 1997; Станко В. Н., Гладких М. І., Сегеда С. П., 1998; Залізняк Л. Л., 1999; Сапожников И. В., 2003.).

Найбільш складним завданням є реконструкція способу життя мисливців на мамутів, адже цей ГКТ зник ще наприкінці пізнього палеоліту разом із об’єктом полювання. Як вважає російський біолог та етнолог І. І. Крупнік, для реконструкції цього ГКТ можливо використовувати етнологічні дані по осілих морських звіробоях - ескімосах Арктики, які добувають китів та моржів по берегах Бе- рингової протоки. Етнографічне моделювання дозволяє реконструювати практику добування та розділки деяких видів тварин, способи консервації та приготування їжі, прийоми матеріально-побутового виробництва, способи будівництва житла (Крупник И. И., 1989).

Таким чином, музейна експозиція з історії первісного суспільства території України може мати два типи:

Екоетнологічний, в основі якого тематико-екс- позиційні комплекси по синполітейних суспільствах ойкумени.
Екоетноархеологічний, збудовані тематико-експозиційні комплекси якого створені на основі археологічних та етнологічних матеріалів. Важливим при організації таких типів експозицій є використання діорам та макетів.

Отже, побудована музейна експозиція з історії первісного суспільства території України матиме фрагментарний характер, що обумовлено характером джерельної бази та рівнем її інтерпретації.

Підсумовуючи вищевикладене, зазначимо, що моделювання історії культури давнього населення території України музейними засобами потребує створення нових типів музеїв. Повне розкриття певних тем способу життя давнього населення доцільно проводити в Музеї історії первісного суспільства, а також етноархеологічному. Відтворені інтер’єрні тематико-експозиційні комплекси, основою яких повинно стати реконструйоване житло, доцільно експонувати в «археопарках» різних підтипів.

Створення «археопарків» in situ передбачає розробку відповідних охоронних зон та методик по збереженню відкритих під час археологічних досліджень об’єктів та комплексів. З другої половини ХХ ст. у країнах Євроазійського континенту, Африки, Австралії та Латинської Америки накопичений певний досвід з методики створення археологічних експозицій in situ, що передбачає проведення музеєфікації відкритих пам’яток, зокрема епох палеоліту - бронзи. Саме у цей час набуває свого активнішого розвитку новий науковий напрям у пам’яткоохоронній справі - археологічна скансенологія.

Титова О. М., Кепін Д. В. (Київ)

Доклад на V Международной научной конференции, посвященной 350-летию г. Харькова и 200-летию Харьковского национального университета им. В. Н. Каразина.

4-6 ноября 2004 года

Николай II и Александра Федоровна в переписке друг с другом перед убийством Распутина

Mon, 02 May 2016 17:04:56 +0300

В современной российской историографии отчетливо прослеживается стремление считать Николая II и Александру Федоровну жертвами не столько даже всех вообще не зависевших от них обстоятельств, сколько, прежде всего, интриг и других предосудительных и преступных действий различных политических сил, реальных и мифических, — от либеральной оппозиции до мировой закулисы, масонов-заговорщиков и т. д. В значительной мере такой подход к делу, несомненно, обусловленный с точки зрения дальнейшего течения российской истории расправой над царской семьей и ее приближенными, восходит к эмигрантской историографической и публицистической традиции, начало которой было положено в 1920-х гг.

Ей противостояла возникшая тогда же советская политическая и историографическая концепция, в соответствии с которой царская чета, отождествлявшаяся с Распутиным и его влиянием, объявлялась носительницей абсолютного зла. Карикатурное ее изображение, продолжавшее жанр антимонархических памфлетов послефевральской пропагандистской кампании 1917 г., которая, несомненно, сыграла свою роль в идеологической подготовке убийства царской семьи, препятствовало исследовательскому рассмотрению убеждений и взглядов императора и императрицы, их отношений друг с другом и взаимных влияний в области государственного управления, а также ориентации каждого из них на те или иные политические силы. Почему старый режим не принял надлежащих мер к расширению своей социальной базы, не захотел или не сумел привлечь на свою сторону какое-то число лиц из категории профессиональных политиков, образовавшейся в стране с начала XX в.? Полностью обоснованного ответа на этот вопрос так и не бышо дано, несмотря на то, что советские историки многое сделали для опубликования и анализа оказавшегося в их распоряжении богатого документального материала. Важное место в нем составляет переписка царской четы. Заключительная ее часть, относящаяся к двум последним отлучкам Николая II из Царского села в Ставку верховного главнокомандования — с 4 до 18 декабря 1916 г. и с 22 февраля 1917 г., оказавшейся последней, быша до книжного издания опубликована в «Красном архиве» (1923 г. Т. 4).

Как и некоторые другие публикации документов, появившиеся в те годы в этом журнале, та, которую мы имеем здесь в виду, озаглавленная «Семейная переписка Романовых», не могла не оказать влияния на общественное мнение в Советской России. Свое краткое предисловие к этой публикации М. Покровский завершал панегириком С. Ю. Витте: «чтобы справиться с невообразимо трудным положением, созданным войной, <...> нужно бышо государственного человека, — а единственный, которым располагала империя к началу войны, умер в 1915 году, к великой радости Николая <.>».¹ Во всем остальном страница с небольшим печатного текста М. Покровского представляла собой основанную на нескольких цитатах из писем императрицы эскападу против царской четы отчасти даже с возвеличением Распутина как умного человека в противоположность Александре Федоровне, которую «без Распутина» он считал глупой, с чем вряд ли следует согласиться.

Научно-политическая позиция М. Н. Покровского, во всей своей неприглядности проявившаяся через несколько лет, не оказала, как представляется, существенного влияния на содержание его краткого предисловия к публикации, в котором он утверждал, что постоянно оказывавшееся Александрой Федоровной на мужа влияние сводилось к требованиям быть твердым и не делать никаких политических уступок. Содержание опубликованной переписки, в сущности, именно к этому и сводится. Недаром императрица иногда включала в свою подпись слово: «надоедливая», а император — хотя и с применением иронических кавычек, — ее упреки: «твой “бедный, маленький, безвольный муженек”». Александра Федоровна возражала («это убивает меня», «Не надо говорить “безвольный”, а только слабоват и не уверен в себе и чересчур легко доверяется дурным советам»). Подобно жене и советчице римского царя Нумы нимфе Эгерии, с которой сравнил императрицу известный историк февральско-мартовских дней 1917 г. С. П. Мельгунов, подчеркнув ее большую по сравнению с Николаем II решительность,² она верила в силу гения своего мужа.

Предмет настоящего сообщения — рассмотрение переписки, преимущественно состоявшей из писем императрицы, за время отсутствия императора в Царском селе с 4 по 18 декабря. Это были дни, предшествовавшие убийству Распутина в ночь с 16 на 17 декабря, переживаний, вызванных в Царском селе его исчезновением, и потрясений — обнаружением его трупа. Автор прибегнул к необычно обильному цитированию писем, которое представляется ему целесообразным в частности и потому, что их язык выразительно передает характер отношений между императором и императрицей в делах государственного значения. В предпринятой им попытке установить некоторые черты этих отношений автор видит значение своего очерка как дополнения к трудам А. Я. Авреха, В. С. Дякина, Е. Д. Черменского. Перечень государственных дел, которых касалась в письмах к мужу императрица, был так обширен, что вряд ли может быть здесь с достаточной полнотой охарактеризован. Назовем лишь, кроме отмеченных уже настояний на недопустимости таких политических уступок, которые обозначали бы либерализацию государственного строя, ее требования неукоснительного следования рекомендациям Распутина в деле назначений на министерские и иные посты. Такая устремленность Александры Федоровны не могла не быть связана с тем, что именно в это время начали приобретать особенное распространение слухи о «темных силах», группировавшихся вокруг Распутина и связывавшихся с ее именем. Кн. Ф. Юсупов, один из участников убийства «старца» (двое других представляли: императорскую фамилию — в. кн. Дмитрий Павлович, а руководство части крайне правых политических сил — В. М. Пуришкевич) объяснял убийство тем, что Распутин собирался свергнуть Николая II и учредить регентство Александры Федоровны. Это было время активизации заговорщической деятельности оппозиционных кругов, в которой их представители видели последнее средство достижения своих целей, потерпев, несмотря на поддержку великих князей, неудачу в попытках склонить Николая II к принятию своих требований, главным из которых было установление ответственности правительства перед Думой. Деятельность заговорщиков протекала при минимальной конспирации. Подчеркивая парадоксальность этого, академик Е. В. Тарле привел сказанные незадолго до Февральской революции слова ирландского публициста и революционного деятеля О’Донована: «В России зреет против царя заговор, о котором открыто говорят заговорщики самому царю».³

Об одном из заговорщических кружков рассказал в 1936 г. на страницах эмигрантской газеты «Последние новости» А. И. Гучков. В него, кроме самого Гучкова, входили будущие министры Временного правительства первого состава П. Н. Милюков, Н. В. Некрасов, М. И. Терещенко, председатель Думы М. В. Родзянко и др. Напуганные, по словам Гучкова, предчувствием «большого народного революционного движения», они намеревались с помощью офицерства заменить Николая II на престоле сыном при регентстве великого князя Михаила Александровича.⁴ О двух совещаниях участников этого заговора рассказал в своих воспоминаниях генерал А. И. Верховский, военный министр в правительстве Керенского, сообщивший, что в декабре 1916 г. помощь Гучкову в совершении дворцового переворота обещал ген. Л. Г. Корнилов. По словам Верховского, весной 1917 г. Гучков рассказал, что переворот был назначен на 1 марта. «К сожалению, революция предупредила нас», — заявил Гучков.⁵

Существовал и другой план дворцового переворота — в пользу великого князя Николая Николаевича. Душой этого замысла был князь Г. Е. Львов, председатель Союза земств и городов, рассматривавшийся в качестве будущего премьер-министра (он действительно стал министром-председателем в первом составе Временного правительства).⁶

Подготовка дворцового переворота сопровождалась продолжавшимися попытками склонить царя к уступкам либеральной оппозиции. Это, как писал Гучков, представлялось «наилучшим выходом из положения». Такие попытки исходили из различных кругов — от великих князей и Родзянко до П. Б. Струве, занимавшего пост председателя Особого междуведомственного комитета по ограничению снабжения и торговли неприятеля при Министерстве торговли и промышленности. О безуспешности некоторых из этих демаршей, и своего в том числе, рассказал генерал А. А. Брусилов.⁷

Разумеется, о попытках склонить Николая II к уступкам Александра Федоровна должна была знать, хотя бы в общих чертах. Сведения или тревожные ощущения, связанные с заговорщической угрозой, лишь укрепляли ее уверенность в недопустимости каких бы то ни было уступок. В какой мере осведомлена она была о заговорщической деятельности — установить из переписки невозможно: тема эта гораздо больше подходила для обсуждения во время пребывания императора в Царском селе. Следует, кроме того, иметь в виду, что сколько-нибудь определенно датировать заговорщическую активность вряд ли возможно. Г. Лелевич, еще в 1923 г. рассматривавший свидетельства о ней в эмигрантской литературе, отмечал, что «планы дворцового переворота становятся на практическую почву» после убийства Распутина.⁸ А перечень лиц, которых Александра Федоровна считала недоброжелателями своими, а следовательно и Николая II (на этом она настаивала), был так обширен, что наряду с теми, кого можно было в той или иной степени считать причастными к заговорщическим кругам, например, Родзянко, в нем занимали самое видное место А. Ф. Трепов, председатель Совета министров с 19 ноября до 27 декабря 1916г., министр юстиции с 7 июля до 20 декабря 1916 г. А. А. Макаров, лидер националистов П. Н. Балашов, генерал Н. С. Батюшин, председатель созданной военным командованием комиссии по расследованию злоупотреблений тыла, и др.

Несомненно, что общее возбужденное состояние Александры Федоровны, категоричность ее неуступчивости, болезненное неприятие Думы и т. п. в немалой степени объяснялись так называемым штурмом власти, начавшимся с открытием Думы пресловутой речью Милюкова 1 ноября⁹ и продолжившимся 19 ноября, когда новый удар по царской чете был нанесен справа В. М. Пуришкевичем и В. А. Бобринским, сделавшими своей мишенью Протопопова. Разумеется, большое влияние на поведение Александры Федоровны оказывали и действия «великокняжеской партии» (так иронически называли великих князей, устно и письменно добивавшихся у Николая II либерализации политического курса). Позиция членов императорской фамилии вытекала в ее представлении из их традиционно враждебного личного к ней отношения.

Уже первое из вошедших в публикацию писем — данное Александрой Федоровной мужу при его отъезде в Ставку 4 декабря 1916 г. (у них был такой обычай) — содержало ясное изложение ее представлений о политической действительности, связанных с этим задачах государя и своей собственной роли.¹⁰ Она писала: «Еще немного терпенья и глубочайшей веры в молитвы и помощь нашего Друга[1], и все пойдет хорошо! <...> Покажи всем, что ты властелин, и твоя воля будет исполнена. Миновало время великой снисходительности и мягкости — теперь наступает твое царство воли и мощи! Они будут принуждены склониться пред тобой и слушаться твоих приказов и работать так, как ты хочешь и с кем ты назначишь. Их следует научить повиновению. Смысл этого слова им чужд: ты их избаловал своей добротой и всепрощением. Почему меня ненавидят? Потому что им известно, что у меня сильная воля и что когда я убеждена в правоте чего-нибудь (и если меня благословил Гр.[2]), то я не меняю мнения, и это невыносимо для них. Но это — дурные люди. Вспомни слова t-r Филиппа, когда он подарил мне икону с колокольчиком. Так как ты очень снисходителен, доверчив и мягок, то мне надлежит исполнять роль твоего колокола, чтобы люди с дурными намерениями не могли ко мне приблизиться, а я предостерегала бы тебя. Кто боится меня, не глядит мне в глаза, и кто замышляет недоброе — те не любят меня <...>. Хорошие же люди, честно и чистосердечно преданные тебе, любят меня: посмотри на простой народ и на военных, хорошее и дурное духовенство <...>».^и

Проскрипционный список Александры Федоровны включал в себя «черных», как называла императрица великих княгинь Анастасию Николаевну и Милицу Николаевну, урожденных княжен черногорских, жен великих князей Николая Николаевича и Петра Николаевича, В. Н. Коковцова, А. Ф. Трепова, который требовал удаления из правительства А. Д. Протопопова. В нем фигурировали также А. . Макаров, П. М. Кауфман, главноуполномоченный Российского красного креста при Ставке верховного главнокомандования, и др. Но — мало того — все письмо было посвящено недоброжелателям, в числе которых оказывались вел. кн. Николай Николаевич и ген. М. В. Алексеев, начальник штаба верховного главнокомандующего, временно замененный генералом В. И. Гурко («Не забудь воспретить Гурко болтать и вмешиваться в политику — это погубило Никол[ашу] и Алекс[еева]. Последнему бог послал болезнь, очевидно, с целью спасти тебя от человека, который сбился с пути и приносил вред тем, что слушался дурных писем и людей, вместо того, чтобы следовать твоим указаниям относительно войны, а также и за его упрямство. Его тоже восстановили против меня <...>»).

Особенной язвительностью был проникнут отзыв о вдовствующей императрице Марии Федоровне как связанной с недружественной по отношению к Александре Федоровне частью императорской фамилии («Если дорогая матушка станет тебе писать, помни, что за ее спиной стоят the Michels[3], не обращай внимания и не принимай этого близко к сердцу. Слава богу, ее здесь нет, но добрые люди находят способ писать и пакостить»). Сама того не замечая или не желая замечать, Александра Федоровна старалась совершенно изолировать себя и мужа ото всех лиц и кругов, близких им не только иерархически, но и родственно.

Еще не прочитав этого письма, Николай II писал в едва отъехавшем от Петрограда поезде: «Да, эти дни, проведенные вместе, были тяжелы, но только благодаря тебе я их перенес более или менее спокойно. Ты такая сильная и выносливая — восхищаюсь тобою более, чем могу выразить. Прости, если я был не в духе или несдержан, иногда настроение должно прорваться! <.. .> Но теперь я твердо верю, что самое тяжелое позади, и что не будет уже так трудно, как раньше. А затем я намереваюсь стать резким и ядовитым».¹² На следующий же день, 5 декабря, Александра Федоровна в очередном письме возобновила свои настояния на неприкосновенности Протопопова. «Не подчиняйся человеку, подобному Трепову (которому ты не можешь доверять, которого ты не уважаешь). Ты сказал свое слово и выдержал борьбу из-за Протопопова — ине напрасно же мы столько выстрадали — держись его, будь стоек, не поддавайся, а то не знать нам больше покоя! — писала она. — <...> Также упорно, как они, т. е. как Тр[епов] и Родз[янко] (со всеми злодеями) на одной стороне, — так я в свою очередь стану против них (вместе со святым божьим человеком) на другой. <.> Милый, верь мне, тебе следует слушаться советов нашего Друга. <.> Он умоляет, чтобы скорее сменили Макарова — и я вполне с Ним согласна. <...> Протопопов] и Шахов[ской] всецело наши <...>. А также Добро[вольский]. Если бы заглянул Ник[олай] Михайлович] (от чего упаси господи), будь строг и пробери его за письмо и поведение в городе».¹³ И 6-го поздравительное по случаю именин Николая II письмо было посвящено тому же: накануне вечером она виделась с Распутиным и продолжала от их общего имени требовать устранения Трепова не только с поста председателя Совета министров, но и с поста министра путей сообщения, замены Макарова и запрета Трепову вместе с Родзянкой добиваться отставки Протопопова. «Как он смеет идти наперекор — ударь кулаком по столу! — возмущалась она. — Не уступай (ты говорил, что в конце концов тебе придется это сделать) — будь властелином, слушайся твоей стойкой женушки и нашего Друга, доверься нам!».¹⁴

Той же теме («с Треповым будь тверд, как кремень, и держись Калинина [это было прозвище Протопопова в кружке Александры Федоровны. — Р. Г.], верного друга») было посвящено ее письмо 8 декабря. Она выражала сожаление по поводу отказа мужа назначить в тот момент председателем Государственного совета И. Г. Щегловитова, который, по ее мнению, принял бы меры против оппозиционных выступлений его членов («сейчас никакая строгость не может быть достаточна»), и советовала поступить «умно» — распустить Думу.¹⁵

На следующий день, 9 декабря, императрица продолжала развивать эту тему. «А[нна Александровна Вырубова] вчера видела Калинина. Он ей сказал, что Трепов сговорился с Родзянко распустить Думу с 17-го декабря по 8 января, чтобы депутаты не успели на праздники покинуть Петроград и чтобы можно было здесь держать их в руках, — писала императрица. — Наш Друг и Калинин умоляют тебя распустить Думу не позже 14-го, по 1-ое или даже 14-ое февраля, иначе тебе не будет покоя, и дело не сдвинется с места. В Думе они боятся только одного — продолжительного перерыва, а Трепов намеревается тебя поддеть, говоря, что будет хуже, если эти люди разъедутся по домам и разнесут свои вести. Но наш Друг говорит, что никто не верит депутатам, когда они поодиночке у себя дома, — они сильны лишь, когда собираются вместе. Дорогой мой, будь тверд и доверься совету нашего Друга — это для твоей же пользы. Все, кто тебя любит, думают, что это правильно. Не слушай ни Гурко, ни Григор[овича], если они станут тебя просить о коротком перерыве, — они не ведают, что творят».¹⁶

Как видим, симпатий к Думе не было ни на той, ни на другой из боровшихся между собой сторон. Они расходились относительно продолжительности перерыва в занятиях Думы, исходя из собственных представлений о тактике ее обезвреживания, хотя, как увидим, Николай II, по всей вероятности, со слов Трепова, усматривал в его варианте роспуска возможность контакта с общественностью. «Я бы не стала всего этого писать, — продолжала Александра Федоровна, — если бы не боялась твоей мягкости и снисходительности, благодаря которым ты всегда готов уступить, если только тебя не поддерживают бедная старая женушка, А[нна] и наш Друг <...>». Таким узким был круг, образованный Александрой Федоровной, регулярно видевшейся у А. А. Вырубовой с Распутиным и с большой решительностью вмешивавшейся во все те государственные дела, которые представлялись ей важными. Правда, были сочувствующие, иногда негласно. Так, Трепов посетил Ламздорфа, и не зная, что тот приходится двоюродным братом Протопопову, сообщил, что 11-го едет в Ставку настаивать перед царем на протопоповской отставке, о чем стало известно Александре Федоровне.¹⁷

Вероятно, нараставшая активность Александры Федоровны, становившейся в своих сопровождавшихся неизменными ссышками на Распутина политических требованиях все более настойчивой, также не составляла тайны. Разумеется, содержание ее писем в Ставку никому не бышо известно, но многое могло быть установлено из сопоставления поведения и действий самого Николая II с получавшими тем или иным способом огласку высказываниями Александры Федоровны, Вырубовой и, наконец, Распутина, для которого нарастание их совместной политической активности пришлось (случайно ли?) на последние дни его жизни.

Усиление давления на царя явственно ощущалось в письме 9 декабря, с которым читатель частично уже знаком. «Он не смеет противиться твоему приказу, — говорилось в нем все о том же Трепове, — прикрикни на него. Милый, не приехать ли мне к тебе на денек, чтобы придать тебе мужества и стойкости? Будь властелином! <...> Трепов флиртует с Родзянкой. Это всем известно, а от тебя он лукаво скрывает это из политики». И через каждую фразу письма следовало требование «постоянно» помнить о «нашем Друге», его сновидениях, предсказаниях и высказываниях. Последнее из них должно бышо польстить царю: «если наш (ты) не взял бы места Ник[олая] Николаевича], то летел бы с престола теперь».¹⁸

На следующий день, 10 декабря, письмо Александры Федоровны, помимо постоянных требований об увольнении Макарова, роспуске Думы на возможно более продолжительный срок и похвал Протопопову («Он страшно озабочен тем, чтобы ты скорее распустил Думу и притом надольше — за 10 лет у них ни разу не бышо перерыва, как этот, такого короткого, — тогда ничего нельзя успеть сделать. Государственный совет сошел с ума, соглашаясь с Думой относительно свободной цензуры.¹⁹ У меня голова идет кругом, и я, кажется, пишу вздор. Только будь тверд, стоек! — настаивала она. — Слава богу, в Москве 6 раз закрывали собрания (Калинин до 4-х часов утра не отходил от телефона), но здесь Львову удалось прочесть воззвание прежде, чем полиция успела их удержать.²⁰ Как видишь, Калинин работает как следует и решительно и не заигрывает с Думой, но исключительно думает о нас») содержало и две просьбы о прекращении уголовных дел, чреватых шумными политическими скандалами. Первое из них — дело И. Ф. Мана- севича-Мануйлова — «грязная история, поднятая с целью повредить нашему Другу, Питириму и др.». Александра Федоровна опасалась того, что «через несколько дней начинается следствие — могут снова подняться весьма неприятные разговоры, и снова повторится этот ужасный прошлогодний скандал», и просила мужа «пожалуйста, сейчас же, не отказывая» «надписать “прекратить дело” и переслать его министру юстиции».²¹ Царь выполнил эту просьбу. Что дело Манасевича-Мануй- лова угрожало репутации не одного только Распутина, и Александра Федоровна сознавала это, подтверждается ее словами благодарности (не дождавшись курьера из Ставки, она телеграфировала туда): «Очень благодарю тебя (также и от имени Гр[игория] за Мануйлова. <...> Из этого хотели сделать целую историю, примешав туда разные имена (просто из грязных побуждений), и многие собирались присутствовать на суде. Еще раз спасибо, дорогой».²²

Вторая просьба, содержавшаяся в письме Александры Федоровны 10 декабря, касалась судьбы Сухомлинова, обратившегося с письмом, содержавшим просьбу о помощи к Распутину. Пересылая это письмо мужу, Александра Федоровна требовала от него («ты должен») «вытребовать» дело Сухомлинова «отсюда, чтобы все это не попало в Государственный совет, иначе бедного Сухомлинова нельзя будет спасти».²³ В сущности, здесь правота была на стороне императрицы и Распутина: вина в военной неподготовленности ложилась в равной мере и на министра финансов Коковцова, «который не хотел давать денег», и на великого князя Сергея Михайловича, ведавшего артиллерией (правда, ему императрица инкриминировала отношения с М. Ф. Кшесинской).

После поездки Александры Федоровны в Новгород в ее письмах мужу 13-го и особенно 14-го декабря тон становился все более требовательным. Вероятно, в известной мере это объяснялось ее воодушевлением после массовых приветственных встреч, свидания со старицей 107 лет и т. п. Однако была, как представляется, еще одна, и весьма существенная причина особенной твердости императрицы в дни, предшествовавшие убийству Распутина, когда завязался тугой политический узел.

Письмо 13 декабря бышо посвящено постоянным требованиям — распустить Думу немедленно и надолго, во всем слушаться не Трепова, а Распутина, заменить Макарова Добровольским, покарать Балашова, не делать политических уступок («Только не ответственное] министерство, на котором все помешались!»). Но требования становились более жесткими и сопровождались упреками. Она требовала выговора Тре- пову и лишения мундира Родзянки за что, что они, не дожидаясь указа Сенату, объявили о роспуске Думы с 17 декабря (она считала ошибкой, что это сделано не с 14-го) до первой половины января. «А я так просила сделать это поскорее и на более долгий срок! Слава богу, что ты, по крайней мере, не назначил числа в январе и можешь созвать их в феврале или совсем не созвать. Они не работают, а Тре[пов] заигрывает с Родз[янко], — писала она. — Всем известно, что они по 2 раза в день встречаются — это недостойно. Почему он ладит и старается работать с ним (лгуном), а не с Протопоповым (который правдив)?».

Ссышаясь на очередную встречу с Распутиным за обедом у Вырубовой, она заклинала: «Он умоляет тебя быть твердым и властным и не уступать во всем Трепову. Ты знаешь гораздо больше, чем этот человек, и все-таки позволяешь ему руководить тобой, а почему не нашему Другу, который руководит при помощи бога? Вспомни, за что меня не любят — ясно, что я права, оставаясь твердой и внушая страх, и ты будь таким, — ты мужчина — только верь больше и крепче в нашего Друга (а не в Трепова <...> мы должны передать Бэби (так называли наследника в царской семье. — Р. Г.) сильную страну и не смеем быть слабыми, ради него, иначе ему будет еще труднее царствовать, исправляя наши ошибки и крепко натягивая возжи, которые ты распускаешь. Тебе приходится страдать за ошибки своих царственных предшественников <...>. Будь тверд. Я, как стена, стою за тобой и не поддамся— я знаю, Он правильно ведет нас, а ты благосклонно внимаешь такому лживому человеку, как Тр[епов]! Хотя бы во имя любви, которую ты питаешь ко мне и Бэби, не предпринимай важных шагов, не предупредив меня и не переговорив спокойно обо всем». «Все становится тише и лучше, — казалось ей. — Только надо чувствовать твою руку. Как давно, уже много лет, люди говорили мне все то же: “Россия любит кнут!”. Это в их натуре — нежная любовь, а затем железная рука карающая и направляющая».²⁴

Как и упоминание об ошибках явно либерального толка, совершенный царственными предшественниками, тема любви России к кнуту была новой в письмах Александры Федоровны. В ее следующем письме, отправленном назавтра, 14 декабря, это проявилось с еще большей ясностью. Круг сюжетов был обычным, но требовательность нарастала. Закрытие Думы не 14-го, как требовал Распутин, а 17-го декабря вызывало у нее неодобрение, она продолжала настаивать на роспуске «сейчас же» и по возможности более позднем созыве («у них теперь есть время делать гадости», «не держись за 17-ое, время — деньги, мгновенье — золото, и когда упустишь момент — бывает трудно наверстать и поправить»). Она стремилась предотвратить приезд в Ставку великого князя Николая Николаевича («Не пускай его, злого гения. Он еще будет вмешиваться в дела и говорить о Васильчиковой»). Именно вслед за этими словами о княгине С. Н. Васильчиковой, высланной из Петрограда 2 декабря за письмо императрице, в котором Васильчикова убеждала ее прекратить вмешательство в государственные дела и удалить Распутина, Александра Федоровна обратилась к мужу со своим призывом: «Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом — сокруши их всех — не смейся, гадкий, я страстно желала бы видеть тебя таким по отношению к этим людям, которые пытаются управлять тобою». Призыв этот приобрел хрестоматийную известность, а включенные в него слова о Павле I — зловещий смысл.

Пожаловавшись на симпатии к Васильчиковой в «гнилом, слабом, безнравственном» петербургском дамском обществе, Александра Федоровна противопоставляла ему «здоровых, благомыслящих, преданных подданных», которых «и надо слушать», поскольку их голос — голос России, а вовсе не голос общества и Думы». Речь шла о телеграмме от «Союзов русского народа» все с тем же требованием закрытия Дума до февраля. Но было в этом эпизоде нечто придающее ему особое значение в отношениях между царственными супругами. Телеграмма «союзников» была адресована императрице для передачи содержания императору. Телеграммы от них она получала и раньше, но на сей раз дело имело какой-то известный ей угрожающий смысл. «Если их не слушать, они возьмут дело в свои руки, чтобы спасти тебя, и может невольно выйти больше вреда, чем лишь одно твое простое слово — закрыть Думу, но до февраля <...>».²⁵

Необыкновенная ожесточенность требований императрицы (Львова, Милюкова, Гучкова и Поливанова — в Сибирь, призыв к царю быть львом «в битве против маленькой кучки негодяев и республиканцев» и, наконец, под занавес: «Мы богом поставлены на трон и должны сохранить его крепким и передать непоколебленным нашему сыну. Если ты будешь это помнить, то не забудешь, что ты властелин, и насколько это легче самодержавному монарху, чем такому, который присягал конституции!») быша связана, по всей вероятности, с тем, что Александра Федоровна вступила в тесный контакт с крайне или «неумеренно», как выражался начальник Петроградского охранного отделения генерал К. И. Глобачев, правыми силами, точнее — с той частью «союзников», которая не присоединилась к Пуришкевичу, а осталась с А. И. Дубровиным. При этом она понимала грозящую справа опасность (повторим ее слова: «может невольно выйти больше вреда») и сознавала общественную предосудительность такого курса. На следующий день, 15 декабря, она смиренно спрашивала мужа: «Друг мой, Дубровин просит повидать меня — можно или нет?».²⁶ «Лучше не принимай Дубров[ина] теперь», — ответил он 16-го.²⁷ Но из того же письма императрицы от 15 декабря он не мог не видеть, что политические связи Александры Федоровны с Дубровиным так или иначе существуют. «Почему генералы не позволяют посышать в армию “Русское знамя” (небольшая патриотическая газета)? Дубровин находит, что это — позор (я согласна), — а читать всякие прокламации им можно? Наши начальники, право, идиоты», — писала императрица.²⁸

А между тем она должна быша сознавать, что у военного командования быши основания для настороженного отношения к «Русскому знамени», проблески которого быши и у нее самой, например, когда она остерегалась принять Дубровина без разрешения императора. Но особенность момента состояла в том, что Александра Федоровна, всегда державшаяся за «неумеренно правых», теперь никак не могла стать хотя бы в пол-оборота к той их части, которая, за вычетом Пуришкевича и его сторонников, оказалась единственной на стороне «старца», а, следовательно, и на ее стороне общественной силой. Это быш день накануне убийства Распутина, и мрачные предчувствия появились за некоторое время до того. «Он уже давным-давно не выгходит из дому, — писала Александра Федоровна в этот день, — ходит только сюда (имелся в виду дом Вырубовой в Царском селе. — Р. Г.). Но вчера Он гулял по улицам с Муней [Головиной] к Казанскому Собору и Исаакиевскому, и ни одного неприятного взгляда, все спокойны».²⁹

Дни, предшествовавшие убийству Распутина, быши отмечены, как представляется, некоторым омрачением отношений между царственными супругами. Смысл появившейся в письме от 14-го фразы о вреде, который невольно могут причинить крайние правые, если возьмут дело монархии в свои руки, зависел от того, какое крыло правых имела в виду императрица — возглавлявшееся Дубровиным или Пуришкевичем. Если бы она имела в виду пуришкевический «Союз Михаила-Архангела», это означало бы, что речь идет об угрозе Руспутину. Но мы знаем, что она вела речь о дубровинском «Союзе русского народа» и, следовательно, угроза возможного вреда была направлена в другую сторону. А 16-го Александра Федоровна прямо заявила мужу, что обижена его пассивностью в деле ее защиты от политической дискредитации. «В частной жизни муж не потерпел бы ни одного часа таких нападок на свою жену», — писала она.³⁰

Впрочем размолвка между супругами на политической почве наметилась еще до отъезда царя в Ставку. Напомним слова его письма из поезда сейчас же после этого. В них признание того, что дни, проведенные вместе, были тяжелыми, восхищение силой и твердостью императрицы, извинение за несдержанность, когда «был не в духе» («иногда настроение должно прорваться!») и обещание «стать резким и ядовитым». А в цитированном заклинании Александры Федоровны против уступок в ее письме 6 декабря обратим внимание на ее поставленные в скобки слова: «ты говорил, что в конце концов тебе придется это сделать».

Обращение к таким источникам, как перлюстрированная переписка осведомленных участников политических событий, дает поденные сведения о нарастании изоляции царственной четы. Союз объединенного дворянства, пуришкевический Союз Михаила-Архан- гела стояли чуть ли не в первых рядах противников Распутина и его влияния. Высылка Васильчиковой заставила высказаться даже министра двора барона В. Б. Фредерикса, всегда беспрекословно выполнявшего монаршую волю. Он не допустил снятия с Васильчиковой шифра фрейлины, заявив: «Вы не можете отнимать то, чего сами не дали», а по поводу намерения снять знаки шталмейстера у ее мужа кн. Б. А. Васильчикова пригрозил, что снимет свои аксельбанты.

Москвич кн. Г. П. Трубецкой писал о своих впечатлениях о посещении Петрограда, где «все, даже чиновники до товарищей министров, возлагают надежду на одну Думу» и боятся, что она не доведет «своего дела до конца». Он завтракал с П. Б. Струве, Н. Н. Львовым, которые были «в очень приподнятом настроении» и в то же время поражали «скромностью своих желаний» («Во время войны они хотели бы вовсе не министерства общественного и думского, а просто из несомненно честных людей. В качестве министра внутренних дел они называли А. Д. Самарина»).³¹ Но и с умеренным крышом оппозиции соглашение у власти не получалось.

«Идет упорная борьба между двумя придворными партиями, — писал член Думы А. А. Эрн 1 декабря. — Он будто бы склонен на уступки, согласен, чтобы за короной бышо оставлено назначение четырех министров, председателя Совета министров, военного, морского и министра двора. Она убеждает, что на это Он не имеет права итти, так как он самодержец».³² В представлении авторов писем борьба между Николаем II и Александрой Федоровной носила самые острые формы. «Мы переживаем то, что переживали наши предки времен Петра III», — говорилось в одном из писем. В другом сообщались слухи противоположного характера: «В Москве народ говорит, будто полковник с Красного крышьца в Москве объявит о заточении своей супруги в монастырь».³³ Сам автор письма считал, что «до этого не дойдет дело».

В личных беседах, как отмечалось в письмах, царь проявил склонность к компромиссу. «Родзянко докладывал государю, что Григорий] Р[аспутин] продажный человек и что необходимо министерство доверия. На что, говорят, государь сказал: “Не рано ли будет”. Когда Родзянко говорил о всеобщем желании, чтобы Протопопов ушел, государь сказал: “Я об этом подумаю”».³⁴

Было ли это такой манерой поведения, которая считалась чертой его характера, или оно определялось пониманием необходимости в политических переменах?

Вернемся к декабрьской переписке императора и императрицы, обращая теперь внимание на его отношение к исходившим из Царского села требованиям. 6 декабря Александра Федоровна просила, чтобы Фредерикс разрешил напечатать две полученные ею «милые телеграммы из Архангельска от монархической партии» и ее ответ, составленный с помощью Распутина.³⁵ На самом деле телеграммы были из Астрахани от Н. Н. Тихановича-Савицкого. Обещая сказать о них Фредериксу, император писал: «Этот человек мне часто телеграфирует. Я помню — еще в те времена, когда был жив Столыпин, — он посышал мне такие доброжелательные телеграммы. Он же не одобрял речи Шуваева и Григоровича в Думе».³⁶ Тем не менее, когда Фредерикс прежде чем напечатать телеграммы, решил «разузнать о человеке, приславшем их», царь, несмотря на повторные настояния жены, согласился с ним («И я нахожу, что это правильнее») и, выражаясь современным языком, «отфутболил» ее к Протопопову. Между тем Фредерикс печатание телеграмм запретил. Александра Федоровна назвала это безобразием, но последующие телеграммы правых, о которых она сообщала 14 декабря, были по содержанию таковы, что она просила лишь о приказании Фредериксу «поблагодарить “тепло” и “от нас”», чтобы «поддержать их», и добилась этого.³⁷

Поначалу император в ответ на требования быть твердым с Треповым отвечал согласием. «Будь уверена, моя любимая, что я буду знать, как ответить Трепову, когда он явится», — писал он 7-го. «Не мучься, моя дорогая. Теперь я спокоен и тверд и знаю, что отвечать», «Я намерен быть твердым, резким и нелюбезным», — успокаивал он Александру Федоровну 8-го и 9-го. Но из его письма 13-го следовало, что после приема в Ставке Трепова, который «был смирен и покорен и не затрагивал имени Прот[опопова]», царь, хоть лицо его при этом «было нелюбезно и жестко», одобрил треповский план роспуска Думы с 17 декабря до 19 января, против которого так возражала Александра Федоровна. Трепов соблазнил царя «логичностью» своего замысла «показать им и всей стране, что несмотря на все сказанное ими, правительство желает работать вместе».³⁸ Известное назидание Александре Федоровне содержалось и в словах царя о том, что он сам намечал роспуск Думы лишь на начало февраля, в то время как она вместе с Распутиным настойчиво требовала сделать это не с 17, ас 14декабря.

Не случайно, по-видимому, письмо императора на следующий день, 14 декабря, шедшее навстречу известному читателю необыкновенно требовательному письму императрицы от того же числа, начиналось многозначительной фразой: «Нежно благодарю за строгий письменный выговор. Я читал его с улыбкой, потому что ты говоришь, как с ребенком».³⁹ Тем не менее письмо носило деловой характер. В нем он обещал найти Трепову преемника, «а потом вытолкать его — после того, как он сделает грязную работу» — закроет Думу, посылал ей списки кандидатов в Государственный совет, которые Трепов ему оставил, а она передала Протопопову (за что просила затем прощения у мужа, очевидно, выразившего ей свое недовольство).⁴⁰

Но наряду с тем, как нарастала требовательность Александры Федоровны и Распутина в последние дни жизни «старца», усиливалось сопротивление императора. 15-го, отвечая на письмо из Царского от 13-го («В нем столько вопросов, что не знаю, как на все ответить») он написал знаменательную фразу, в сущности отвергавшую воинственные рекомендации. Она гласила: «Я считаю безусловно необходимым водворить мир и спокойствие среди всего населения нашей страны».⁴¹

Определенной была его реакция в письме от 16-го на требование не созывать Думу до февраля, содержавшееся в известном читателю максималистском письме Александры Федоровны от 14-го. Сообщив ей, что он за это письмо не сердится, он добавил: «Но изменить день созыва Думы (12 янв.) я не могу, так как он уже назначен в указе, который появится в газетах завтра».⁴² Впрочем, тут же он соглашался с женой в том, что Протопопова следует утвердить на посту министра. Однако 17-го он отказал жене в ее просьбах о репрессиях задевавшим ее лицам («Ведь я здесь газет не читаю») и не без резкости ответил на ее категорическое указание о том, как ему проводить совещание с главнокомандующими фронтами, предстоявшее в Ставке 17-го. «Только военные и никаких политических вопросов!» — писала она 16-го. «Как ты можешь думать, что генералы на военном совете станут обсуждать политические вопросы? Послушал бы я, как кто-нибудь из них затронул бы такую тему в моем присутствии!» — ответил он на следующий день.⁴³

Пожалуй, в свете той роли, которую сыграли главнокомандующие фронтами в принятии решения об отречении Николая II, предчувствие не обмануло Александру Федоровну.

Как бы то ни было перед убийством Распутина давление его кружка на императора достигло такой силы, что это придает достоверность появившимся в свое время сведениям о том, что трагическое для Александры Федоровны событие, сопровождавшееся ее опасениями за судьбу Вырубовой, вызвало у Николая II чувство облегчения.⁴⁴ Двухмесячное пребывание царя в Царском селе не изменило, как представляется, ни твердого настроя императрицы, ни слабых попыток императора противостоять этому.

Несмотря на отказ в продлении думских каникул, данный Николаем II Александре Федоровне в письме 16 декабря, ей удалось настоять на своем. 19 декабря царь вернулся из Ставки, и 6 января появился указ об отсрочке возобновления занятий Думы и Государственного совета, как того требовала императрица, до 14 февраля. Срок это был установлен с ведома нового премьера Н. Д. Голицына, сменившего Трепова, уволенного, наконец, по беспрестанным требованиям Александры Федоровны. В определении этого срока принимал участие Протопопов, утвержденный к новому 1917 г. министром, как того требовала императрица. С другой стороны, 2 января Протопопов и назначенный незадолго до того министром иностранных дел Н. Н. Покровский, представитель либерального крыла Совета министров, обсуждали с Голицыным проект рескрипта на его имя, в котором речь шла о продовольственном вопросе, о благожелательном отношении к законодательным учреждениям и, наконец, о том, что правительство имеет в виду опираться на земские учреждения.⁴⁵

Между тем в течение января резко усилилась активность той группы правых, которые, опираясь на Александру Федоровну, вынашивали план восстановления самодержавия с пересмотром Основных законов.⁴⁶

Когда переписка возобновилась с отъездом императора в Ставку 22 февраля 1917 г., в тех немногих письмах, которые были написаны до краха монархии, как и раньше, Александра Федоровна требовала твердости, а царь пытался отстаивать свой образ поведения.

В письме в день отъезда, оставленном ею по традиции в купе, была почти слово в слово повторена ее прежняя сентенция, появившаяся в первом из двух известных читателю особенно строгих писем — написанном 13 декабря — о «властной руке», которая требуется русским. «Ты никогда не упускал случая, — говорилось в нем, — показать любовь и доброту, — дай им теперь почувствовать порой свой кулак. Они сами просят этого — сколь многие недавно говорили мне: “нам нужен кнут”. Это странно, но такова славянская натура — величайшая твердость, жестокость даже — и горячая любовь. С тех пор как они стали теперь “чувствовать” тебя и Калинина, они начали успокаиваться. Они должны научиться бояться тебя — любви одной мало. Ребенок, обожающий своего отца, все же должен бояться разгневать, огорчить или ослушаться его! Надо играть поводьями: ослабить их, подтянуть, но пусть всегда чувствуется властная рука. Тогда доброта больше будет цениться, мягкость одну они не понимают».⁴⁷

«Ты пишешь о том, чтобы быть твердым — повелителем, это совершенно верно, — в тот же день отвечал царь. — Будь уверена, я не забываю, но вовсе не нужно огрызаться на людей направо и налево. Спокойного резкого замечания или ответа очень часто совершенно достаточно, чтобы указать тому или другому его место».⁴⁸

Откуда именно ждали опасности царственные супруги, какие социальные слои считали они наиболее себе враждебными в последние дни существования монархии? Краткость написанного царем не дает возможность со сколько-нибудь значительной достоверностью установить его точку зрения. Что же касается Александры Федоровны, то ее слова о кулаке и кнуте, необходимых русским, относились не столько к народным массам, сколько к «людям из высшего общества», сердца которых были, по ее словам, «странно сказать, <...> не мягки и не отзывчивы». «В обращении с ними нужна решительность, особенно теперь», — так завершила она эту тему в письме 22 февраля. Правда, обычного в прежнее время упования на народную любовь к монархии и преданность ей в последних письмах не было. Хотя была надежда на то, что в присутствии царя в Петрограде любовь эта в сочетании со страхом помогут делу. Призывая его вернуться поскорее, она добавляла, что это с ее стороны «не одно только эгоистическое желание». «Я знаю слишком хорошо, как “ревущие толпы” ведут себя, когда ты близко, — писала она. — Они еще боятся тебя и должны бояться еще больше, так что, где бы ты ни был, их должен охватывать все тот же трепет».⁴⁹

Очевидно, заверения справа о безграничности народной преданности монархии сталкивались в ее восприятии со сведениями о выделении Петроградского военного округа из состава Северного фронта и о регулярно проводившихся полицейскими властями совещаниях для подготовки к подавлению массового движения в столице. Правда, даже в разгар его, 25 февраля, она, называя его «хулиганским», видела корень зла в действиях либеральной оппозиции («это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя»⁵⁰), всякой возможности соглашения с которой она так упорно противостояла.

Впрочем, помешало ли бы такое соглашение представляющемуся неотвратимым революционизированию масс — вопрос, выходящий за рамки настоящего сообщения.

Р. Ш. Ганелин

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Литература

¹Семейная переписка Романовых / Подг. к печати А. А. Сергеев. Перевод с англ. яз. С. Г. Займовского // Красный архив. 1923. Т. 4. С. 158.

²Мельгунов С. П. Творимые легенды (Из истории февральских дней 17 г.) // Возрождение. 1950. № 10. С. 126.

³Тарле Е. В. Два заговора. Соч. в 12-ти. т. Т. 11. М., 1961. С. 684—689.

⁴Последние новости (Париж). 1936, 9 сентября. № 5647; 13 сентября. № 5651.

⁵Верховский А. И. На трудном перевале. М., 1959. С. 144—158, 206, 228.

⁶Мельгунов С. На путях к дворцовому перевороту. Париж, 1931. С. 90—100.

⁷Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 223—224.

⁸Лелевич Г. Февральская революция в белогвардейском описании // Пролетарская революция. 1923. 1(13). С. 194; О Г. Лелевиче см.: Рабинович М. Б. Воспоминания долгой жизни. СПб., 1996. С. 29—36.

⁹Милюков обвинил власть в глупости или — без существенных оснований — в измене. Дума и организованная общественность поддержала второе толкование — «измену» («даже там, где сам я не был в нем вполне уверен», — признался Милюков в своих «Воспоминаниях». Т. 2. М., 1990. С. 237). Оценивая политическую линию Милюкова, преподававший ему в университете проф. В. И. Герье, известный историк, назвал его в своем письме А. Н. Куломзину «дипломированным нахалом». «Это свойство его мне известно с его студенческой скамьи», — добавил он (Ганелин Р. Ш. Государственная Дума и правительственная власть в перлюстрированной переписке кануна 1917 года // Отечественная история. 1997. № 1. С. 153).

¹⁰Красный архив. 1923. Т. 4. С. 159—161.

¹¹Там же. С. 159-160.

¹²Там же. С. 161.

¹³Там же. С. 163-164. В. Н. Шаховской был министром торговли и промышленности с 1915 г. Н. А. Добровольского Александра Федоровна прочила в преемники Макарову.

¹⁴Там же. С. 166.

¹⁵Там же. С. 170-171.

¹⁶Там же. С. 173. Генерал Вас. И. Гурко заменял на посту начальника Штаба верховного главнокомандования заболевшего генерала М. В. Алексеева. И. К. Григорович — морской министр.

¹⁷По-видимому, речь шла о П. К. Ламздорфе, вице-директоре Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий МВД. Легко предположить, что он рассказал о намерении Трепова самому Протопопову, который поставил в известность Александру Федоровну.

¹⁸Красный архив. 1923. Т. 4. С. 174.

¹⁹Руководство Думы требовало бесцензурной публикации произносившихся в ней речей.

²⁰Запреты заседаний съезда земств и городов под председательством кн. Г. Е. Львова полицейским властям осуществить не удавалось.

²¹Красный архив. 1923. Т. 4. С. 176.

²²Письмо Александры Федоровны 15 декабря 1916 г. // Там же. С. 190.

²³Там же. С. 176.

²⁴Там же. С. 182-184.

²⁵Там же. С. 86-187.

²⁶Там же. С. 191.

²⁷Там же. С. 196.

²⁸Там же. С. 191.

²⁹Там же. С. 190.

³⁰Там же. С. 194.

³¹Ганелин Р. Ш. Государственная Дума и правительственная власть в перлюстрированной переписке кануна 1917 года. С. 153.

³²Там же. С. 155. Эрн сообщал в этом письме об опасениях в кадетской партии за жизнь Милюкова.

³³Там же.

³⁴Там же.

³⁵Красный архив. 1923. Т. 4. С. 167.

³⁶Там же. С. 169.

³⁷Там же. С. 170-172, 186, 191.

³⁸Там же. С. 170-171, 174, 184-185.

³⁹Там же. С. 189. Напомним слова Александры Федоровны: «не смейся, гадкий», которыми она сопроводила свое требование к мужу быть Петром Вели

ким, Иваном Грозным, императором Павлом.

⁴⁰Там же. С. 189, 194.

⁴¹Там же. С. 191.

⁴²Там же. С. 196.

⁴³Там же. С. 195, 199.

⁴⁴Отметим, что 23 декабря он телеграфировал матери, ходатайствовавшей за Юсупова и Дмитрия Павловича, что дело будет немедленно прекращено (Полк. Г. Г. Перетц. В Цитадели русской революции. Записки коменданта Таврического дворца. Изд. 2-ое. Петроград, 1917. С. 10).

⁴⁵Ганелин Р. ЖПосле Распутина // Историк и революция. Сб. статей к 70- летию со дня рождения О. Н. Знаменского. СПб., 1999. С. 123. См. там же (С. 134— 135) о попытках Николая II избегать крайностей при проведении твердой линии в январско-февральские дни.

⁴⁶В дополнение к тому, что содержится по этому вопросу в работах А. Я. Авреха и В. С. Дякина, нам приходилось писать о нем, опираясь в частности на материалы, опубликованные Ю. И. Кирьяновым (Ганелин Р. Ш. Государственная Дума и правительственная власть в перлюстрированной переписке кануна 1917 года. С. 158; Ганелин Р. Ш, Флоринский М. Ф. Российская государственность и первая мировая война // Февральская революция. От новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 29-31).

⁴⁷Красный архив. 1923. Т. 4. С. 201.

⁴⁸Там же.

⁴⁹Там же. С. 201-202.

⁵⁰Там же. С. 208.

[1] Григорий Распутин. — Здесь и далее примеч. в «Красном архиве».

[2] Он же.

[3] Михайловичи? Вел. князья Ник. Мих., Сергей Мих. и др.?

Исследовательская работа ленинградских психиатров в период Великой Отечественной Войны

Mon, 02 May 2016 16:51:34 +0300

Очевидно, никто не станет спорить, что проблемы голода, смертности и заболеваемости являются важнейшими при изучении блокады Ленинграда в годы войны. И, тем не менее, проблема заболеваемости остается до сих пор мало известной даже специалистам по истории обороны Ленинграда. Конечно, каждый из нас имеет определенное представление об алиментарной дистрофии, значительно меньше о развитии других заболеваний в условиях длительного голода. Но есть болезни, о которых известно особенно мало. К их числу относятся психические заболевания. Между тем, именно в этой области кроются ответы на ряд вопросов, которые интересуют историков в настоящее время. Поэтому будут целесообразно, хотя бы коротко, рассказать о материалах, хранящихся в архивах.

Интересные наблюдения в период блокады и сразу после нее сделаны рядом ленинградских психиатров, работы которых отложились в фонде Государственного научно-исследовательского психоневрологического института им. В. М. Бехтерева. Январем 1943 г. датирована рукопись Б. Е. Максимова «Некоторые наблюдения над течением депрессивных состояний в условиях осажденного города». Автор с мая по декабрь 1942 г. включительно наблюдал за больными в депрессивном состоянии, так как считал, что «состояния эти по своему содержанию и симптоматике в наибольшей мере соответствуют характеру вероятных психических реакций на создавшуюся в Ленинграде обстановку», а также из-за возможности этой группы «дифференцировать материал на основные деления по признаку генезиса заболевания: эндо- и экзогении и органические психозы».¹

Психотравматизирующие факторы (которые Максимов называл «вредностями») он свел в семь основных групп:

Окружение города противником и прекращение нормальных связей со страной.
Чрезмерная близость врага от города, что усиливало ощущение непосредственной военной опасности.
Быстрота, с которой огромный город без всякой психологической подготовки оказался в блокаде. Огромный мирный город с высокоразвитой муниципальной культурой и сооружениями, многообразными историческими, художественными и научными ценностями в «почти неуловимо короткое время» превратился в город-фронт, что было совершенно чуждо сугубо мирной психологии большинства городского населения.
В этих условиях особенно тяжело действовали на людей неожиданно начавшиеся бомбардировки и артиллерийские обстрелы, сопровождавшиеся истреблением и «изуродованием» мирных горожан и детей.
Быстрый выход из строя культурно-просветительных и коммунально-бытовых учреждений, в течение десятилетий нормально обслуживавших население.
Разнообразные провокационные слухи, распускаемые диверсантами и шпионами, рассчитанные на создание панических настроений.
Исключительные по тяжести переживания, связанные с хроническим недоеданием, массовым вымиранием населения, незабываемые в их трагической насыщенности картины неубранных на улицах трупов, штабеля их в моргах, мумиеобразные тела покойников, влекомых на саночках шатающимися от слабости людьми.

Только эти — самые основные, общие воздействия на психику и нервную систему населения (в ряде случаев сложные комбинации указанных факторов) должны были привести к исключительно тяжелым последствиям, к массовой психотравматизации населения города и, соответственно, к массовым психическим заболеваниям среди населения.

Но этого не произошло, так как перечисленным отрицательным факторам противодействовали положительные силы и эмоции. Автор статьи указывает три группы факторов противодействия. Особенно интересна и актуальна в современных условиях первая из названных им «сила противодействия». Главную ее часть стоит привести полностью: «1. Чрезвычайные, стихийного порядка, бедствия и испытания, выпавшие на долю большого общественного объединения человеческого коллектива, если они по сути своей и социальной природе несправедливы, способны вызвать к действию в сознании человека такие механизмы и контрсилы, которые не только с успехом выстаивают против этих “вредностей”, но и вырабатывают с течением времени особую устойчивость, эндемически иммунизирующую целые общественные группы и коллективы».²

Как видим, в данном случае Б. Е. Максимов выступает не только как врач-психиатр, но как психолог и философ. Он справедливо считал, что именно уверенность людей в своей правоте порождала «пафос героики, несокрушимый энтузиазм, рожденный из глубокого и искреннего убеждения каждого ленинградца в [неизбежности] конечной победы, грядущем и уже близком торжестве идей и истин международной справедливости». Он высказал предположение, что зимой 1941/42 гг. уехали или погибли от голода психологически более слабые, неустойчивые. В результате такого своеобразного «отсева» к середине 1942 г. в Ленинграде остались «наиболее убежденные» в своей правоте люди, а потому и наиболее твердые в противостоянии тем вредностям, которыми была насыщена обстановка осажденного города. Первый тезис автора завершается окончательно сформулированным выводом: «Такое состояние духа, которое характеризуется верой в справедливость и конечное торжество ведущей идеи, — есть фактор огромного психофизического содержания и значения, способный поддерживать в состоянии высокого тонуса и жизнедеятельности всю нервно-психическую организацию как отдельного человека, так и целого общественного коллектива».³

Ко второй группе положительных факторов Б. Е. Максимов относит единство интересов людей различных национальностей. Он считает, что отдельные национальные особенности и слабости характеров сглаживаются, нивелируются и укрепляются в многонациональном объединении, сцементированном единой жизненно важной целью. Поэтому «стоящие плечом к плечу на <...> обороне Ленинграда украинец, таджик, великоросс, бурят, грузин, казах и армянин, — представляют из себя действительно стальную когорту, способную противостоять вражескому натиску любой силы».⁴

Б. Е. Максимов проанализировал 95 историй болезни в двух больницах (им. Скворцова-Степанова и 2-й Психиатрической). 9,5 % из них завершились смертельным исходом, 59 % оказались излечимыми.⁵ Такой высокий процент благоприятного исхода объясняется тем, что в условиях блокады города нормальная система госпитализации душевнобольных была нарушена, прекратил работу психоприемник, в фильтре которого с 1938 г. оставалась вся группа быстро разрешающихся психотических реакций и вспышек. В значительной мере оказался парализованным и фильтр Скорой психиатрической и внеболь- ничной помощи. Поток всех больных, которые ранее не доходили до больниц, теперь сразу попадал в психиатрические стационары, существенно изменив в них состав больных.

Этим автор и объясняет тот факт, что наблюдавшиеся случаи депрессивных состояний дали сравнительно высокий процент доброкачественных исходов. Число смертельных случаев в отделении больницы им. Скворцова-Степанова, где велись наблюдения, Максимов считает относительно незначительным, так как в целом по больнице оно было больше. Многие больные поступали в январе-феврале в тяжелейшем состоянии полного физического истощения и погибали в первые дни пребывания в больнице. В целом за 1942 г. смертность в больнице по докладу врача Лукиной составляла до 50 %.⁶

Что касается вопроса общего числа депрессивных состояний, то автор писал, что нет достаточных оснований считать, что «число депрессивных состояний в этиологии или патогенезе которых имели место реактивные моменты, в условиях блокады города значительно увеличилось».⁷ Ниже он оговаривается, что не может судить об общей картине психических заболеваний, так как для этого нет необходимой общегородской статистики, но все же считает, что «блокада увеличила число и главное остроту психических заболеваний».⁸

Интересна систематизация Б. Е. Максимовым рассмотренных им случаев по причинам болезни. Первое место среди них занимали психозы, вызванные нарушением глубокого обмена — 48 %;

психогения — 30 %;
маниакально-депрессивный психоз — 6 %;
инволюционные психозы — 4 %;
психозы при склерозе мозговых сосудов — 3 %;

VI—VII. интоксикации и инфекционные психозы — по 2 %;

VIII. сифилис мозга — 1 %.

Как видим, подавляющее большинство психических заболеваний возникало на основе специфических блокадных условий.

Изучая больных с точки зрения «тематической связи» их высказываний и поведения с условиями голодной блокады, автор рукописи констатирует наличие этой связи в 62 % случаев, в 38 % случаев установить ее не удалось.⁹ Тематическая связанность достаточно часто сказывалась и в мучительных для больных воспоминаниях о судьбе семьи, близких, потере имущества, жилья, о перенесенных воздушных бомбардировках и артиллерийских обстрелах и т. п. Однако чувство страха, по впечатлению Б. Е. Максимова, «не играло в высказываниях больных и в их представлениях о грядущих событиях доминирующей роли».¹⁰

Автор работы разделил обследованных больных по характеру их беспокойства и агрессивности на шесть групп. Первые пять групп включили в себя больных с разной степенью суицидных (1—3 группы — 48 %) и гомоцидных (4—5 группы — 15 %) наклонностей. В шестую группу вошли «социально беспомощные» (37 %).¹¹ Опыт 1920—1922 гг. показал, что голод резко снижает явления психомоторного возбуждения. Поэтому автор приходит к выводу, что в условиях блокады Ленинграда голод не был главной причиной психической возбужденности больных. Он считал, что характер и степень внутренней тревоги и напряжения больных так велики, что именно они «в значительном числе случаев приводят к высшим аффективным разрядкам по типу беспокойства и агрессивности.¹² Все эти факты, подсчеты и рассуждения, судя по всему, важны для Б. Е. Максимова, так как служат ему аргументами в дискуссии с какими-то неназванными оппонентами, видевшими в поведении ленинградцев «синдром эмоционального паралича», «апатичного расслабления» и «отупения бойцов». В конце статьи автор ее доказывает, что ослабления реактивной способности нервной системы в массе населения Ленинграда не было. Защитники города и его население терпеливо переносили трудности, мужественно и упорно боролись с врагом за свой город.

Шире берет проблему профессор В. Н. Мясищев. В работе «Психические нарушения при алиментарной дистрофии в условиях блокады»¹³ он сделал попытку в более обобщенной форме установить связь между алиментарным истощением и психическими расстройствами голодающих. С первых же строк он оговаривается, что психические расстройства, возникающие вследствие голода и алиментарного истощения, усиливаются и «приобретают особенную значимость и яркую форму в условиях военного времени». Он считает статистически обоснованным, доказанным, что число заболевших психическими расстройствами на почве голода крайне незначительно к общему числу истощенных людей, но без выраженных нарушений психического характера.¹⁴ Общий характер изменяющихся условий осады влияет на заболеваемость и «<...> картина психических нарушений, связанных с истощением в процессе блокады, [так же] меняется». «Поэтому не только с патолого-анатомической и терапевтической, но и с психической позиции можно установить известные стадии в возникновении и течении заболеваний».¹⁵

По его наблюдениям, в начале блокады несколько возросло число реактивных состояний; с октября 1941 г. появляются астенические состояния с вялостью или раздражительностью, которые «представляли как бы сочетание фактов психического напряжения и недостатка питания». С января 1942 г. нарастает количественно «психоз истощения», а с весны обнаруживаются и присоединяются к истощению поли-гиповитаминозы. С начала лета начинаются случаи острых отравлений дикорастущими травами, кореньями, грибами и т. п.

К концу лета 1942 г. внешние соматические симптомы истощения утрачивают массовый характер, но психические нарушения дистрофического характера еще выражены. Затем «психозы истощения» идут на спад, но психозы, вызванные авитаминозами, особенно пе- лагрой, продолжают занимать заметное место. С конца 1943 г. у населения обнаруживается массовая гипертония и чрезмерная полнота, особенно у женщин, как фаза восстановления после дистрофии. Гипертония и связанные с нею психические расстройства встречаются и в 1944 г. Именно в 1944 г. обнаруживаются своеобразные психические расстройства, которые автор определяет как последствия блокады.¹⁶ Динамику психических заболеваний блокадного периода в ее зависимости от событий, относительной роли отдельных факторов, сезонных колебаний и связанных с ними изменений питания и витаминного баланса В. Н. Мясищев подтверждает таблицей поквартальных поступлений больных в ленинградские психиатрические больницы в 1942—1944 гг.

Считая, что соматическая картина клиники алиментарной дистрофии уже достаточно подробно описана, автор сразу переходит к установлению связи между истощением и психическими заболеваниями: «Нарушение обмена и состояния деятельности эндокринных органов связаны с поражением нервной системы, вначале имеющим динамический, а в дальнейшем приобретающим органический характер».¹⁷ Динамику заболеваний В. Н. Мясищев делит на несколько стадий, которые рассматривает подробно. Он приходит к выводу, что связь между физическим истощением организма и психическими расстройствами может быть различной. Наиболее очевидны около шести причин: 1. недоедание, голод; 2. психические травмы; 3. нарушение сна, чрезмерное мышечное перенапряжение (ходьба, производство); 4. температурный фактор (холод); 5. военные, производственные и бытовые травмы; 6. санитарно-гигиенические условия жизни (инфекции).¹⁸ Все они так или иначе влияют на состояние организма. «Резкое изменение органов, особенно желудочно-кишечного тракта, печени, сердца, желез внутренней секреции — половых, поджелудочной, щитовидной, надпочечников и пр. — является источником ненормальной деятельности и морфологических изменений мозга».¹⁹

Но прямой связи между степенью алиментарного истощения и психическими заболеваниями нет. «Не степень истощения, а какие- то качественные особенности физико-химической и биохимической среды организма и реакции на них мозга сопровождаются психическими нарушениями. Гистопатологических особенностей, отличающих психическую группу, пока не удалось установить».²⁰ Поэтому В. Н. Мясищев делает вывод общего характера: «<...> психические расстройства при истощении по своей патологической природе представляют своеобразные состояния реакции измененного дистрофической энцефалопатией мозга на множественные биологические вредности, воздействующие на организм, на жизненные потрясения и трудности, возникающие перед человеком».²¹

По наблюдениям автора статьи, короткие периоды голодания проходят без каких-либо последствий, затяжные — дают более сложные прогнозы. Дольше всего остаются астенические состояния, недостаточность памяти и расстройство чувствительности. «Рецидивирующие декомпенсации представляют поздние следствия истощения и гиповитаминоза».²²

Для лечения этих форм психических заболеваний В. Н. Мясищев рекомендовал прежде всего ликвидацию истощения и его последствий. При этом он отмечал, что большую роль в преодолении болезни играет психическая активность и «посильно деятельное состояние». «Опыт блокады показал, — пишет он, — подобно замерзающим или отравленным морфием лица, поддавшиеся влечению к покою, гибли». Поэтому «в режиме помимо общих мероприятий, важно предусмотреть необходимость настойчивой активизации больного и обязательного включения по мере восстановления его сил в работу, от которой и он стремится, и его часто склонны освобождать по мотивам истощения».²³ Признает он и благотворное действие лечебной физкультуры, применяемой в обще-соматическом плане. Но оговаривает необходимость профилактики, которую видит в дифференцированном подходе к больным. Вялых следует стимулировать, а легко возбудимых ограничивать, избегая лишних затрат физической энергии, обеспечивая им отдых, но «не бездеятельность».

Следует отметить, что в данном случае вывод врача-профессио- нала полностью совпадает с бытовым опытом блокадников, в воспоминаниях которых мы постоянно находим указанное наблюдение — те, кто опускался, кто переставал бороться, гибли в первую очередь.

По близкому кругу вопросов, но на других материалах, подготовила свой доклад врач Тупицына (инициалы не указаны) «Динамика психозов за период блокады Ленинграда» (1943 г.). Она вела свои наблюдения в одном из отделений больницы им. Белинского с осени

1941 до начала 1943 г. Тупицына ознакомилась с материалами 651 истории болезней людей, страдавших помимо психоза «соматическим истощением». В 241 случае в анамнезе не было никакого патологического наследственного или приобретенного отягощения ни психического, ни физического. Этот материал и был проанализирован с целью найти ответы на три основных вопроса:

Имеем ли мы в условиях войны и блокады те же формы психозов, что и в мирное время?
Как отразился голод и алиментарное истощение на клинической картине психозов?
Какие вообще формы психозов мы наблюдаем в нашем отделении больницы?

Далее в докладе дается динамика психических заболеваний, периоды которой близки к тому, что описано в статье В. Н. Мясищева, но автор доклада считает, что «динамика душевной заболеваемости за взятый период поражает своим своеобразием и волнообразным течением психо-дистрофических расстройств».²⁴

Не будем подробно излагать авторскую периодизацию заболеваний блокадного времени, но отметим наблюдения врача Тупицы- ной: «С ноября 1841 г., когда питание населения резко снизилось, изменился клинический вид психозов и поведение больных как уже находившихся <...> в больнице, так и вновь поступивших: исчезают большие эндогенные психозы, а больные, страдавшие таковыми, умирают, и поступлений с этими психозами в больницу, как вновь заболевших, мы не видим и не наблюдаем».²⁵ Клиническая картина заболеваний не укладывалась в общепризнанные формы психозов, что вынуждало врачей предполагать и искать специфический психоз, вызванный алиментарной дистрофией. Одновременно бросалась в глаза однотипность форм душевных расстройств, что нашло свое отражение в диагнозах на титульных листах историй болезней. Разные лечащие врачи пишут: «психоз истощения», «дистрофический психоз», «психическая вспышка на почве дистрофии, <...> на почве истощения» и т. п. Общепринятого термина еще нет, но медики уже нащупывают общую причину заболевания. Эти наблюдения интересны и в чем-то существенно дополняют соответствующие рассуждения Б. Е. Максимова и В. Н. Мясищева.

Подробно описав шесть указанных форм дистрофических психозов, доктор Тупицына подводит общий итог. «Имея 241 случай больных психозами, — пишет она, — в этиологии которых с несомненностью отмечается алиментарное истощение, приведшее к дистрофии с последующими психическими реакциями, мы видим на первый взгляд разнообразную, в смысле синдромов, клиническую картину, которая при более глубоком анализе позволяет все же находить сходные черты, объединяющие все эти психозы в одну патологическую сущность».²⁶

Врач считала, что картина психических заболеваний по сравнению с мирным временем претерпела значительные изменения, выразившиеся в пяти основных положениях:

Большие эндогенные психозы сошли на нет и стали редки.
Возникновение различного клинического вида психозов шло волнами, в зависимости от изменений социально-бытовой и военной обстановки.
Синдромы психозов были разнообразны, но в наблюдаемых случаях, преобладает аментивный синдром.
Все психозы с различными синдромами имели между собой кое-что общее, а именно — синдромы так называемой психической слабости, то есть неустойчивость эмоциональной сферы при известном ограничении интеллекта, сопровождающаяся в тяжелых случаях органической микросимптоматикой.
Появление, в основном, психозов на почве истощения, которые можно назвать дистрофическим психозами или «психозами алиментарного истощения».²⁷

Более узкую тему исследования избрали сотрудницы отделения психоневрозов и пограничных состояний Института им. В. М. Бехтерева Е. К. Яковлева и Н. В. Опарина. В результате наблюдения в период голода 100 больных алиментарной дистрофией (II и III степени) своего отделения они в 1950 г. подготовили доклад «Изменение личности при алиментарной дистрофии».²⁸ Их общие наблюдения не дают ничего нового по сравнению с тем, что уже было написано о голоде в Порт-Артуре (1904 г.), Перемышле (1915 г.), что записано в дневниках исследователей Арктики и Антарктики (Р. Э. Пири, Р. Ф. Скотт). Тем не менее, приводимые ими примеры изменения личности под действием алиментарной дистрофии представляют определенный интерес для изучающих историю блокады Ленинграда. Приведем некоторые из их примеров.

Прошедшая курс лечения женщина (бухгалтер по профессии) писала о себе: «сообразительность у меня стала заметно снижаться, я стала плохо понимать прочитанное, так как мешали мысли об еде. Трудоспособность резко падала, потому что я стала апатичная, безразличная. Будучи раньше живой и общительной, я стала какой-то вялой, замкнутой, неуклюжей. С нарастанием истощения я становилась все хуже, совсем перестала обращать на себя внимание, стала какая-то неряшливая, опустившаяся и всем казалась странной и, видимо, противной».²⁹

Еще более драматично звучит признание 20-летнего больного А., попавшего в отделение с тяжелой формой депрессии: «Я очень любил своего отца, но во время истощения я становился все более безразличным. Тяжелая болезнь, а затем смерть отца не привлекли моего внимания, я не страдал от этого, и когда мать сказала мне о смерти отца, я отвернулся к стене. Так она и похоронила его без меня».³⁰

Интересны наблюдения Е. К. Яковлевой и Н. В. Опариной, подтверждающие значение воспитания в человеке нравственных качеств. Так, больная из хорошей семьи, где в детях с малолетства воспитывали честность и порядочность, моральную чистоту, стремление к самосовершенствованию, «и в условиях жестокого проявления инстинкта самосохранения, когда выступила на сцену угроза жизни — эти установки оказались действенными, и ее самозащитные реакции пошли по линии законных требований; раздражительность больной, как видно, и выявлялась только тогда, когда, как ей казалось, попирались ее законные требования».³¹ Благодаря ее моральной стойкости, ее удалось довольно быстро вылечить, и уже с небольшим улучшением здоровья она вернулась на работу.

Более очевидно, со своеобразной индивидуальной окраской, изменение личности и поведения в условиях дистрофии проявлялось у больных с невропатическими, психостеническими и другими чертами в прошлом. Яковлева и Опарина наблюдали ряд больных, у которых в период голода ярко обнажались преморбидные эгоистические тенденции их характера и жизненных установок. Особенно сказывалось в этом случае воспитание, заложенное еще в детском возрасте. Больной Г., тридцати лет, инженер, попал в больницу в состоянии дистрофии. Единственный ребенок в семье, избалованный матерью, он привык ни в чем себе не отказывать. В период голода брал последний кусок у жены и своего ребенка, продавал вещи, чтобы купить еду себе одному. Попав в больницу, Г. таскал масло, хлеб, папиросы у соседей по палате. В кражах сознавался, каялся, но удержаться от кражи не мог и даже не мог обещать не делать этого. «Аморальное поведение этого типа больных, — пишут авторы, — шло по типу простого снижения личности, а наступало благодаря снятию непрочно привитых положительных установок в индивидуальном воспитании».³²

Все изменения личности, наблюдавшиеся Е. К. Яковлевой и Н. В. Опариной, носили динамический, нестойкий характер и проходили с улучшением соматического состояния. Более устойчивыми были характерологические изменения у больных с невропатическими чертами в прошлом, эгоистическими склонностями, воспитанными с детских лет. Но и их психопатологические особенности становились менее заметными или пропадали, когда больные возвращались к обычному труду.

Общие выводы авторов статьи сводились к четырем положениям:

Астено-апато-абулический синдром у больных, переживших алиментарное истощение, наблюдался в 58 % случаев. Больные этой группы были вялы, молчаливы, безразличны. Пассивность их проявлялась и в переживании голода. При сильной потребности в еде и внутренней сосредоточенности на ней, у этих больных не было ярко выраженных внешних проявлений голодной доминанты. Пассивное отношение к внешней ситуации приводило «к сновидным переживаниям, часто наполненным образами пищи».
28 % больных имели ярко выраженный разлитой ирритатив- ный синдром на том же астеническом фоне. У этих больных наблюдалась раздражительность, поводом для которой служили все стороны их жизни. Отношение к голоду и переживание его были яркими, формирующими все их поведение и подчиняющими себе интеллектуальную и волевую деятельность. Отмечено, что истерические тенденции угасали под влиянием сильного голода, однако истерики в прошлом «были яркими представителями больных с ирритативным синдромом».
14 % больных дистрофией составляли больные с изменением личности вследствие заострения преморбидных черт характера. Особенно ярко заострялись психостенические черты личности у некоторых больных с образованием «сверхценных идей». Отношение к голоду у этих больных перерастало патологическую доминанту голодной смерти, сохраняющуюся даже при изменении ситуации в благоприятную сторону. У других это переходило в чувство психического голода, постоянного ненасыщения, на основе которого также возникала сверхценная идея, и у третьих — эгоистические тенденции личности, воспитанные и поддерживаемые домашним окружением до заболевания, в период дистрофии значительно заострялись и перерастали в аморальное поведение больных.
Наблюдавшиеся изменения личности носили нестойкий характер и проходили с улучшением соматического состояния. Особенно заметно это было у больных первых двух групп. Значительно дольше они держались у больных с характерологическим заострением. Отрицательные изменения личности у них начинали исчезать только после значительного восстановления физического состояния и, главным образом, с момента включения их в нормальную жизнь и работу.³³

В последнем тезисе мы снова встречаемся с выводом о пользе активности и «включения в жизнь и работу» для людей, ослабленных голодом и болезнью. Здесь уместно напомнить хотя бы отчет Ленинградского союза советских композиторов о работе в период блокады. Его председатель В. М. Богданов-Березовский, никак не связанный с медициной и не мысливший ее категориями, подводя итог изложенным фактам, писал в отчете: «Наблюдения показали, что примат интеллекта, воля к труду и к творчеству — вот главный фактор, который спасал людей от гибели, ибо ничто так не способствовало развитию дистрофии, как упадок духа, нервная взвинченность, апатия и самозапугивание».³⁴

Возможно, на первый взгляд, покажется странным включение в наш обзор достаточно специфической статьи профессора Н. И. Озе- рецкого «Особенности судебно-психиатрической экспертизы в дни блокады Ленинграда» (1946 г.).³⁵ Тем не менее, некоторые из приведенных им материалов и заключений могут оказаться весьма полезными для расширения наших знаний и понимания особых условий в осажденном городе. Как и упомянутые выше специалисты-психиатры, профессор Н. И. Озерецкий отмечает как положительный фактор моральную стойкость большинства населения города, верившего в справедливость своего дела и неизбежность победы. «Воля к победе, страстное желание отстоять свой город, — пишет он, — были теми благоприятными тонизирующими факторами, которые откладывали свой неизгладимый отпечаток на психике голодных ленинградцев, по своему ее облагораживая».³⁶

Среди многочисленного населения Ленинграда нашелся и небольшой процент лиц, упавших духом, не выдержавших испытаний. По мнению автора статьи, из этой части людей чаще всего и выходили нарушители воинской дисциплины, дезертиры, преступники, предатели и психически больные. С началом блокады задача судебной экспертизы значительно усложнилась. В этот период клиника алиментарной дистрофии еще не была достаточно изучена. Поэтому в судебно-психиатрической практике обратили внимание на встречавшийся все чаще «психопатоподобный» симтомо- комплекс, «до известной степени сближавшийся с изменением личности при эпидемическом энцефалите». Но скоро разобрались в причинах и начали признавать находящихся под следствием больных невменяемыми.

С февраля 1942 г. при судебно-психиатрической экспертизе лиц, совершивших воинские преступления, стала встречаться клиническая картина, сближавшаяся с картиной бери-бери, а также пеллаг- розный симптомокомплекс.³⁷ Указанные наблюдения автора были подробно доложены на заседании Ученого совета Первого медицинского института 26 января 1942 г., а в марте 1943 г. — на конференции врачей Психиатрической больницы им. Скворцова-Степанов и опубликованы в III томе «Трудов ВММА» (Л., 1944). Следовательно нет необходимости их пересказывать.

Но представляют интерес высказывания профессора Озерецкого о гипертонической болезни. Судебно-психиатрической экспертизе пришлось с нею встретиться уже в 1942 г. Первыми, по его сведениям, начало «вспышки» гипертонической болезни обнаружили еще весной

1942 г. окулисты. Затем число заболеваний стало быстро увеличиваться, «достигнув своего максимума летом и осенью 1943 г.». В 1943 г. с проблемой «ленинградской гипертонии» пришлось столкнуться врачам почти всех специальностей.³⁸

Среди лиц, попавших в поле зрения судебно-психиатрических экспертов, оказалось значительное число олигофренов (то есть людей, с детства психически недоразвитых, легко поддающихся уговорам и внушению). В обычное время медики не считали их серьезно больными и опасными для общества. Но в условиях блокады, в условиях города-фронта, благодаря повышенной внушаемости, они по наблюдениям и мнению Н. И. Озерецкого, стали опасны, так как «...в ряде случаев использовались врагом для преступных целей» (для распространения панических слухов и листовок, установления шпионских явок, как ракетчики и т. п.).³⁹ Олигофренов, попавших под следствие, внимательно обследовали врачи-психиатры. «В зависимости от степени интеллектуальной неполноценности, от способности понимать содеянное» решался вопрос о невменяемости подследственного. Больных отправляли в стационары. Но посылка их туда на общих основаниях не достигала цели. Врачи стационаров не считали их серьезными больными, у них было много другой более важной работы и олигофренов очень скоро отправляли домой. Тогда судебные органы стали выносить решения о принудительном лечении такого рода больных и удержании их в стационаре до конца блокады. «В этом была известная специфика города, в условиях которого олигофрены, лишенные надлежащего надзора, становились особенно социально опасными».⁴⁰

Были и другие случаи обследования врачами-экспертами подследственных, когда они подозревались в симуляции душевных заболеваний. Дело в том, что немцы, засылая в город шпионов и диверсантов, в ряде случаев снабжали их документами, сфабрикованными на бланках больниц, оказавшихся на оккупированной территории и удостоверявших лечение в указанной больнице (от шизофрении, эпилепсии, иногда заболеваний центральной нервной системы и т. п.). Такое удостоверение о перенесенной психической болезни должно было помочь диверсанту избежать обвинения в дезертирстве и облегчить его положение в случае ареста. Их неплохо инструктировали и готовили к роли человека, перенесшего душевную болезнь. Но чаще всего это были люди некультурные. Попадая в непредусмотренные ситуации, они терялись и не умели выбрать линию поведения, которой должен был бы следовать действительно больной человек. Наиболее верным, оправдавшим себя способом разоблачения подозреваемого был следующий. Подследственного помещали в палату с настоящими больными, но среди них не должно было находиться ни одного пациента с тем диагнозом, который пытался симулировать задержанный. У него же создавали полную уверенность, что помещают его к аналогичным больным. Как правило, симулянты начинали воспроизводить поведение своих соседей по палате, страдающих другими болезнями, и этим себя разоблачали. Совершали они и другие ошибки. Труднее было распознать действительно болевших в прошлом людей, имевших свои подлинные документы, но находившихся в состоянии ремиссии. Но научились распознавать и разоблачать и эту — наиболее сложную симуляцию.

Среди прошедших судебно-медицинскую экспертизу заметное место занимали люди, получившие закрытые травмы головного мозга, страдавшие ослаблением интеллектуальной деятельности, резким снижением активного внимания, с заметными проблемами памяти. Чаще всего это были лица пожилого возраста.⁴¹ Изучение их состояний, способности травмированных людей к ответственности за свои действия — все это также следует отнести к своеобразной исследовательской деятельности врачей-психиатров в чрезвычайных условиях осажденного города, так как и они имели дело с одним из многочисленных последствий войны и блокады.

В завершение упомянем рукопись статьи члена-корреспондента Академии медицинских наук, заслуженного деятеля науки, профессора И. Я. Раздольского «О неврологических особенностях клиники ленинградской “блокадной” артериальной гипертонии».⁴² В те годы специалисты не могли придти к общему мнению по вопросу — имеется ли прямая связь между артериальным и внутричерепным давлением. Для людей, не связанных с медициной, этот вопрос можно сформулировать проще: почему у гипертоников болит голова? Для клиницистов это имело большое научное и практическое значение.

На уровне технических возможностей периода войны И. Я. Раз- дольский не мог решить проблему окончательно. «Многочисленные определения, — пишет он, — давления крови и ликвора моими сотрудниками у нормотоников и гипертоников периода блокады Ленинграда обнаружили следующее. Постоянного параллелизма между давлением крови и ликвора у отдельных больных нет».⁴³ После анализа материала и обстоятельных рассуждений профессор, кажется, все-таки склоняется к выводу, что гипертония приводит к повышению внутричерепного давления.

Судя по всему, проблема «ленинградской гипертонии» тогда еще не была решена. Но ею занимались многие специалисты и, как видим, ведущие ученые Ленинградского научно-исследовательского психоневрологического института им. В. М. Бехтерева.

Приведенный выше материал свидетельствует о большой высокопрофессиональной и очень важной работе, проведенной ленинградскими психиатрами в годы блокады. Многое в их наблюдениях и выводах сохраняет научную и практическую ценность и в наше время. Историкам, изучающим оборону Ленинграда в годы Великой Отечественной войны, полезно знать ее медицинский аспект. В работах психиатров нам особенно важны выводы о факторах, помогавшим людям выжить в тяжелейших условиях блокады: уверенность в своей правоте, воля к победе, примат интеллекта и жизненная активность.

¹ЦГАНТД СПб. Ф. 313. Оп. 2-1. Д. 182. Л. 2.

²Там же. Л. 6.

³Там же. Л. 7.

⁴Там же. Л. 8.

⁵Там же. Л. 14.

⁶Там же. Л. 16.

⁷Там же.

²⁴Там же. Оп. 2-1. Д. 299. Л. 1.

²⁵Там же.

²⁶Там же. Л. 3.

²⁷Там же.

²⁸Там же. Оп. 2-1. Д. 347. Л. 1-3.

²⁹Там же. Л. 3.

³⁰Там же. Л. 4.

³¹Там же. Л. 8.

³²Там же. Л. 10-11.

³³Там же. Л. 12-13.

³⁴Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны. 1941-1944 гг. СПб., 1995. С. 534.

³⁵ЦГАНТД СПб. Ф. 313. Оп. 2-1. Д. 235. Л. 1-21.

³⁶Там же. Л. 2.

³⁷Там же. Л. 3-4.

³⁸Тамже. Л. 11.

³⁹Там же. Л. 27-28.

⁴⁰Там же. Л. 28-29.

⁴¹Там же. Л. 30.

⁴²Там же. Ф. 313. Оп. 2-1. Д. 264. Л. 1-20.

⁴³Там же. Л. 1.

А. Р. Дзенискевич

О Булгаро-Киевских взаимоотношениях в области духовной культуры в X-XVI веках

Sat, 23 Apr 2016 13:57:42 +0300

Духовная культура Волжской Булгарии и Киевской Руси несмотря на значительные различия, обусловленные особенностями этноса, религии, политики и экономики, имела и много общего, что было вызвано сходными природными и социально-экономическими условиями развития, прямыми взаимовлияниями, широкими торговыми связями и общим стилем эпохи и т.д.

Волжская Булгария и Киевская Русь являлись почти соседними и одновременно возникшими формированиями. Находясь в Восточной Европе, они были в окружении народов со сходными этнокультурными чертами. Много общего было у этих государств и в социально- экономических отношениях.

Волжская Булгария значительное время была своеобразными воротами для Руси на Восток, а Киевская Русь для Волжской Булгарии - на Запад. Четко регламентированный, наезженный Булгаро-Киевский путь соединял две страны и народы и в области культуры. Караваны из обеих стран доставляли не только различные товары, но и идеи, навыки, культурные достижения. Торгово-экономическое, политическое сотрудничество перерастало в культурно-идеологи- ческие связи. Однако этот сложный мир отношений в области духовной культуры пока целенаправленно не изучался. Имеются лишь общие экскурсы в трудах А.П.Смирнова, Б.Д.Грекова, Б.А.Рыбакова.

В данной статье мы остановимся лишь на отдельных моментах этой большой, многогранной, многоаспектной проблемы - духовных связях.

Торгово-экономические связи привели к формированию общих черт в метрологии. Для измерения больших расстояний были креме- нно-пространственные единицы. Они обычно определялись способами передвижения(пешим, на коне, на судах и т.д.). И размеры их практически не отличались. Основной мерой длины для торгового пути, в том числе и из Булгара в Киев, было расстояние, пройденное пешком за день обычно 45-60 км. На Востоке эта мера пути называлась манзиль. Близки были булгарские и русские мелкие единицы длины. Обычно они определялись размерами частей тела мужчин среднего роста. Мы встречаем одни и те же меры длины у булгар и русских (локоть - колач, шаг - адым и т.п.) с разницей лишь менее см. Несмотря на кажущееся разнообразие даже в одной метрической единице, древнерусские и булгарские меры очень близки к мерам восточных, в частности, среднеазиатских народов иди же часто с ними соотносятся. Система мер этих народов Востока основывалась на двучисленном делении: меры длины последовательно делились на 2, 4, 8. В этом отношении они отличались от древнегреческой, римской, византийской, западноевропейской.

У булгар домонгольского времени употреблялись и аршин (официальный локоть), составлявший по нашим подсчетам около 75 см. Аршин, проникший в Х1У в. из булгаро-казанской среды в русскую систему мер, был укороченным и составлял в 1674 г. 71,8 см. Это было сделано с целью подчинения его существующей тогда русской системе мер. Аршин составлял третью часть сажени в 215,4 см (I).

Заслуживают внимания своеобразные "чертежи" - вписанные прямоугольники (так называемые "вавилоны"). Они встречаются в материалах Древней Руси и Волжской Булгарии. Линии и части линий вписанных прямоугольников состояли во многих соотношениях, на основе чего можно было производить различные математические расчеты, геометрические построения. Части "вавилона" отражали также систему мер длины, применяемую в строительстве изучаемого периода. Учет геометрических сопряжений линии "вавилонов" в архитектуре давал возможность добиваться в зодчестве симметрии, пропорций, гармонии в архитектурных комплексах символических линий, в практической геометрии употреблялась общедоступная метрическая система (2).

Интересна география распространения "вавилонов". По опубликованным данным, такие фигуры зафиксированы на кирпичах Саркела IX в. (6 пгг.); на глиняной плите (IX в.), черепице (середина X в.), каменной плите и на амфоре (XI в.) из Таманского городища; по одной (ХП-ХШ вв.) - на материалах из села Кузнецова близ Бежецка; из городища близ Изборска (обе последние в древней Тверской земле); из с.Тутаево (Верхняя Волга); из Вкциж-ского городища (I, с.81-82). В Дунайской Болгарии рассматриваемая фигура изображена на надгробной плите болгарского вельможи Мостича (середина X в.). Один квадратный "вавилон" (Или по-болгарски еще "дама" - шашки) составлен из отработанных камней в Плиске (кон.УП-IX вв.). В столицах первого Болгарского царства Плиске, Преславе и на Мадарском Святилище (IX в.) храмы, дворцы и другие сооружения представляют в плане прямоугольники и квадраты. Размеры их вполне отвечают свойствам "вавилонов”. Планировка укреплений Плиски также напоминает прямоугольный "вавилон" (3, с.41-47). По нашему мнению, система оборонительных сооружений Биляра возводилась тоже с учетом "вавилонов".

География распространения и хронология данных " вавилонов" показывает, что самые ранние из них известны на материалах Первого Болгарского царства на Дунае, а также Саркела хазарского периода. Именно в этих двух пунктах сосредоточена основная часть известных "вавилонов". Фигуры, датируемые XI в., известны на тех археологических памятниках, которые в истоках были связаны также с хазароболгарами. На наш взгляд, первоисточником распространения "вавилонов" древней Руси и Волжской Булгарии был хазаро-болгарский мир.

Заметны русско-булгарские взаимоотношения и в области географических знаний.

Тесные торгово-экономические, а затем и культурше, политические контакты между Волжской Булгарией и Киевской Руси начали устанавливаться очень рано. Киевскую Русь на Востоке в основном знали через Волжскую Булгарию, а Волжскую Булгарию на Западе, особенно до появления новой торговой магистрали Булгар-Прибалтика, через Русь. Таким образом, оба государства сами вносили определенную лепту в развитие географических знаний того времени. Булгары, например, лучше других знали территорию своего расположения - область так называемого "седьмого климата” и все, что было расположено за ней к северу, западу и востоку. Без преувеличения можно сказать, что содержащиеся в мусульманской географической литературе Х-XIIIвв. сведения о различных народах и землях Севера, в какой-то мере Руси, Урала и Западной Сибири, в значительной степени являются булгарской информацией. Такую информацию о странах Севера (Мрака), народах Поволжья, Уральских горах и даже о Ледовитом океане получили в Булгарии и Ибн-Фадлан (X в.), и ал-Гарнати (ХП в.), и Ибн ан-Нугман (ХШ в.) и Ибн Батутта (Х1У в.). Хорезмиец Ибн ан-Нугман писал, что в Булгаре он слышал о Руси и Югре (4, с.33).

Удивительное соединение экономического,.практического и духовного наблюдается в восточных представлениях и легендах о северных народах. До XII в. полная монополия на торговлю с северными народами была в руках булгар, куда восточные купцы не допускались. С этой целью распускались фантастические слухи о многих неприятностях, ожидающих пришельцев в северных землях, слухи о несчастьях, которые могии быть принесены и северными людьми в более южные земли. Таким образом, возникли и известные легенда о группе русов Арса, где якобы убивали чужеземцев (5, с.412-413).

Легенды о северных народах были распространены и на Руси, где купцы были не менее заинтересованы в выгодных торговых сношениях с Севером. Эти легенды во многих деталях совпадают с булгарскими. И в булгарских, и в русских легендах северные народы нередко представлялись как дикие племена, заключенные Александром Македонским за каменную гору и пытавшиеся оттуда выйти; и там и тут говорилось, что они торговали шкурами, мехами зверей, а булгарские купцы и русские купцы привозили им мечи, железо; и булгарские и русские купцы не понимали их языка; первые считали их немыми, вторые вели с ними немую торговлю и т.д. (6, с.106; 7, с.32-35).

В этом нетрудно увидеть и влияние мусульманской географической науки, основанной на теории климатов. Четвертый климат, где располагались мусульманские центры, лежал на одинаковом расстоянии от слишком жарких и слишком холодных стран, соединяя в себе лучшие условия для деятельности человека. И чем дальше был климат от серединного, тем больше его население было оторвано от цивилизации, а народы, жившие за этими семью климатами, вообще считались варварами, дикарями (В, с.44-45). Эти географические представления были на руку как для булгарских, так и для русских купцов. Они дополняли их устрашающими, более конкретными рассказами.

Рассмотрим еще один фольклорный сюжет. Некоторые распространенные сюжеты и мотивы булгарского и древнерусского фольклора с изменением исторических обстоятельств видоизменялись и приобретали иногда социально-политическое значение. ’'Фантастические образы, - писал Ф.Энгельс, - в которых первоначально отражались только таинственные силы природы, приобретают теперь также и общественные атрибуты и становятся'представителями исторических сил" (9, с.329).

Таков, например, сюжет о змее или драконе, обитающем вводе (озере, реке) и требующим за пользование источником жертву - девушку. Этот сюжет, как отмечают фольклористы, возник в глубокой древности и бытовал у многих народов, в том числе и тюркских, и славянских (10, с.238). Бытование их у булгар и древних русских подтверждается письменными источниками.

В фольклоре народов Среднего Поволжья, в том числе и татар этот сюжет - один из самых распространенных. Обычный сюжет таков: где-то в озере, недалеко от стольного города обитает дракон и каждый год требует для себя царскую дочь. День выдачи царской дочери превращается в день всенародного горя (II, с. 8-9).

Мы полностью присоединяемся к мнению, высказанному в статье данного сборника А.П. Моци о том, что Волжская Булгария и Киевская Русь были связаны между собой и противостоянием Хазарскому каганату. В этом отношении любопытно сравнение этого вышеприведенного общего сказочного сюжета с исторической действительностью IX-X вв. Как известно, Волжская Булгария до разгрома Святославом Игоревичем Хазарского каганата, была подчинена последнему и платила дань. Каган непрерывно опустошал и грабил булгарские земли. Вдобавок к этому царская дочь должна была ядти к кагану наложницей, а сын заложником. Подробно об этом написано в записках Ибн Фадлана.

Вспомним еще такое обстоятельство, как расположение хазарской столицы и дворца кагана. Город Итиль был расположен в дельте реки Волги и состоял из трех частей. Часть, где жил сам каган, была расположена на острове, с острова на один из берегов был перекинут мост (12, с.186). Это ассоциируется с драконом, живущим в воде.

Созвучны с данным фольклорным сюжетом и другие мотивы. Интересна татарская легенда "Айбикэ" (имя девушки). В ней рассказывается о том, как злой вор по имени Чуракай, обитающий на одном из островов, расположенных в устье Волги, похитил дочь бия города Алабога (Елабуга; здесь же расположено булгарское поселение "Чертово городище"). Храбрый джигит победил Чуракая и возвратил девушку отцу. В рассматриваемом примере топонимические, географические и исторические сведения укладываются в стройную систему.

Ненависть к Хазарскому каганату, отражающаяся в легендах, имеет историческую подоснову. Поэтому едва ли случайно то, что Хазарский каганат в татарских легендах именуется страной Дракона (13, с.440).

В украинских, русских эпических сказаниях и мифах отрицательным героем также является Змей, прилетающий с юга ("черноморский змей”) и требующий себе в виде дани девушек. Огненный змей в древности олицетворял воинственных киммерийцев (14, с.11). Болгаро-киевские взаимоотношения прослеживаются и в других сюжетах фольклора и областях культуры (например, космогонические воззрения, письменность и т.д.).

Интересны взаимоотношения двух молодых государств и в области религии. Не случайно летописцы уделяли этой теме довольно много внимания.

Официальное принятие ислама в Волжской Булгарии произошло значительно раньше, чем христианства, по мнению А.Х. Халикова, в 624-625 гг. Несмотря на это, много общего в обоих государствах на пути к монотеистической религии. Практически одновременно создаются необходимые социально-экономические условия. Молодые феодальные государства нуждались в соответствующей религии, идеологии. Одной из предпосылок успеха распространения в Волжской Булгарии ислама было наличие языческого монотеизма, унаследованное от своих древнетюркских предков. Эго обстоятельство в значительной степени облегчило распространение новой религии среди булгар. Поэтому смена одного языческого бога - Тенгри другим мусульманским - Аллахом - явилась актом не слишком болезненным.

Подобное произошло и в Древней Руси. Еще Прокопий Кесарийский о предках руссов писал, что "они (славины и анты) считают, что один только бог творец, бог молнии является владыкой над всеми". Но дальнейшая монотеизация языческого пантеона на Руси осложнилась насилием, субъективными акциями. Я имею в виду реформу князя Владимира 960 г. Во главе пантеона стал бог грозы, молнии, воинских успехов, напоминающий булгарского Тенгре - Перун. Одной из первейших функций Перуна, была воинская. На наш взгляд, и заявление булгарского царя Алмуша угрозой поразить мечом неподчинившихся ему сувар (15, с.139) было по духу языческим.

Реформа 980 г. преследовала цель в какой-то степени продлить жизнь язычества. Но она подготовила почву для христианства.

Откуда, каким образом, какую веру принять? Эти вопросы были далеко не праздными и для Руси и для Булгарии. В Киевской Руси понимали, что за актом принятия веры от греческого духовенства стоит угроза стать вассалами Византии. Обстановка разрядила ь женитьбой Владимира. Волжская Булгария приняла ислам от государства саманидов, а не основного мусульманского религиозного центра. Позднее обращение царя Булгар к Халифату преследовало материально-политические цели. Халифат в то время посягать на суверенитет Волжской Булгарии уже не мог.

Договор 965-986 гг. Волжской Булгарии и Киевской Руси - это соглашение двух могущественных соседей. Оба государства осознавали важность выбора веры своего соседа. Уже почти через год после заключения договора 965 г. авторитетное посольство булгар, которое, очевидно, было осведомлено о выборе религии Владимиром, прибыло в Киев. Булгары со знанием дела, учитывая и слабости князя Владимира пропагандировали ислам. "Володимер же слушаше их, бе бо сам любя жены и блужение многое, послушаше сладко. Но се ему бе нелюбо, обрезание, обрезание удов и не яденьи мяс свиных, а о питии отнюдь река: "На Руси есть веселье пити, не можем бес того быти" (16, с.71). Таким образом, отвергается ислам.

Но дальнейшие действия князя Владимира показывают, что усилия булгарекого посольства не пропали даром. Владимир в первую очередь послал посольство в Булгар" "йдети первые в Болгары, испытайте веры их...", повелевает он (16, с.71). Но эти акты в целом не имели успеха. 4epej год Русь была крещена, приняла официально христианскую (греческую-православную) религию. Но булгары с мечтой распространить свою веру в соседнем государстве еще долго не расставались. Вскоре после официального принятия христианства в 990 г. Владимир с этой целью послал в землю булгар философа Марка Македонянина."Философ же иде в Болгары, и много глаголов им слою Божие; они же безумьем своим объюроди- ша. Он же возвратился к Володимиру, в Киев..." (16, с.71). Миссия с активной пропагандой христианства имела определенный успех. Четыре булгарских князя прибыли в Киев и приняли христианство (16, с.71). Но несмотря на незначительные успехи, оба государства стояЛи на своих верах. Булгария осталась мусульманской, Русь - христианской.

Много общего и в дальнейших судьбах язычества и монотеизма. Ислам и христианство с первых же дней проникновения начали активную борьбу против языческих культов, обращая их в объект проклятия, гнева. Однако, несмотря на последовательную борьбу против языческих культов, монотеистические религии не могли искоренить язычество полностью, даже поныне после более чем тысячелетней борьбы. Его пережитки бытовали до недалекого прошлого. Русские христиане в XIX в. оставляли в поле последнюю горсть колосьев в качестве жертвы древнеславянскому богу Полосу (Велесу). Это и понятно. Язычество, многовековые традиции, отражающие природные силы, устоявшиеся привычки в быту, хозяйствовании, древний и родовой коллективизм были очень близки по духу и булгарам и русским. Так язычество слилось с монотеистической религией. Пророк Илья как бы стал христианским двойником Перуна, много общего в Матерь божии и культе христианской Параскевы с языческой Макошыо (Мокошь). Слились названия главного языческого бога булгар - Тенгре с именем мусульманского-Аллаха. Тенгре стал синонимом Аллаха. Его имя, т.е. Тенгре, встречается на булгарских мусульманских надгробных эпитафиях, а его символы в виде схематических изображений солнца украшают эти камни.

Булгарин и русский, принявшие новую религию, мог исповедовать соответственно ислам и христианство и одновременно придерживаться своих верований, выполнять языческие обряды. На протяжении всего домонгольского периода и в Киевской Руси, и в Волжской Булгарии было двоеверие. Но ведущая роль принадлежала и христианской культуре в Киевской Руси, исламу и исламской культуре в Волжской Булгарии.

Одним из важных и опять-таки общих моментов для обоих государств было то, что и ислам, и христианство были приняты из культурно развитых стран. Христианство приобщило Киевскую Русь к многовековой и высокой культуре Византии или Рима, наследнице античной Греции. Ислам объединил высокоразвитые восточные страны с античными традициями. Вследствие этого, страны мусульманского Востока переживали период Возрождения, мусульманского Ренессанса. С принятием монотеистических религий, проникли и культурные достижения этих стран и была создана идеологическая основа для сближения высокоразвитых стран. В обоих государствах с распространением этих религий адекватно распространялись культура, просвещение, грамотность.

Некоторые авторы считают религию сдерживающим моментом в отношениях рассматриваемых государств. Но, как показывают многочисленные факты, различие в вероисповеданиях не являлось серьезной помехой для булгаро-русских культурных взаимоотношений.

Б этом и проявлялась веротерпимость, характерная для обоих государств того времени. Например, считалось нормальным приглашать булгарского мастера на Русь для строительства христианской церкви или проживание русского мастера в Великом городе недалеко от соборной мечети (18, с.100-101).

В настоящей статье мы обратили внимание в основном на известные, как говорят, лежащие на поверхности, факты. Дальнейшие исследования в этой области должны привести к раскрытию глубинных связей культур двух народов и стран. Изучаемый период- эта история и культура двух молодых, самостоятельных государств, которые именно в силу своей "молодости” были восприимчивы к достижениям всех окружавших их культур. В этот период в этих двух культурах еще много общего, свежего, не консервативного, общечеловеческого. Действительно, эти развитые цивилизации еще очень нуждались друг в друге.

Давлетшин Г.М. (Казань)

Из материалов научной конференции "Путь из Булгара в Киев” проведенной 26-27 февраля 1991г. учеными Казани (Институт языка литературы и истории им. Г. Ибрагимова) и Киева (Институт археологии).

Литература

1 Абаков Б.А. Русские системы мер длины Х1-ХУ веков (из истории народных знаний) // СЭ -1949- № I.

2 Рыбаков Б.А. Архитектурная математика древнерусских зодчих // СА -1957- № I.

3 Аладжов Ж. Символ на света в нэкои прабългарски памятници // Археология, кн. - София, I950.

4 Поляк А.Н. Новые арабские материалы позднего средневековья о Восточной и Центральной Европе // Восточные источники по истории народов юго-восточной и центральной Европы. - М., 1964.

5 Новосельцев А.П. и др. Древнерусское государство и его международное значение. - М., 1965.

6 Татищев В.Н. История Российская. Т.2. - М., 1962.

7 Путешествие Абу-Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131—1153 гг.). Публикация Большакова О.Г., Монгай- та А.Л. - М., 1971.

8 Бартольд В.В. Культура мусульманства. - Соч., т.1У. -М., 1966.

9 Энгельс £. Анти-Доринг. - Маркс. К., Энгельс Ф. Соч. - 2-е изд. - Т.20.

10 Пропп Б.Л. Исторические корни волшебной сказки.- Л., 1946.

11 Васильев М.А. Памятники татарской народной словесности // Сказки и легенды. - Казань, 1924.

12 Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Горган и Поволжье в IX-X вв. - М., 1962.

13 Татар халык табышмаклары. Кереш мэкалэ Ьэм ацлатмалар белэн жыючысы Ьэм тозучесе. Н.Иеэнбэт. - Казан, 1970.

14 Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества ХП-ХШ вв. - М., 1962.

15 Ковалевский А.П. Книга Ахмеда ибн Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг. Исследование по мешхедской рукописи.-Харьков, 1956.

16 ПСРЛ, т.П. Ипатьевская летопись. - М., 1962.

17 йлбаков Б.А. Язычество древних славян. - М., 1961.

18 Янин В.Л. Находка древнерусской вислой печати в Биля- ре // Новое в археологии Поволжья. - Казань, 1979.

О философии истории

Fri, 22 Jan 2016 19:59:34 +0200

Философия истории является теоретическим выражением исторического сознания человечества. В ней фиксируется некая захваченность людей стихией истории, оформляется своеобразная власть истории над человеком. Впрочем, историческое сознание появилось задолго до возникновения дисциплины, о которой пойдет речь. Представляя собой один из разделов философии, философия истории не возникла одновременно с первой. Термин «философия истории» вошел в оборот сравнительно поздно. Его ввел в 1765 г. Вольтер, опубликовав работу с таким названием. Но хотя феномен философии истории значительно старше обозначающего его термина, эта дисциплина появилась позже и онтологии, и теории знания, и этики. Можно сказать, что философско-историческая рефлексия вовсе не является обязательной составляющей философского отношения к миру. Были целые эпохи в истории мировой, и в частности европейской, философии, когда философско-историческая проблематика оказывалась вне поля зрения абсолютного большинства мыслителей. Таковой, по мнению многих, была античная эпоха. Но были и времена когда философия истории находилась в центре внимания и задавала определяющую форму для философствования вообще. Таким был, например, XIX век для русской философии. Ведь философия для большинства русских мыслителей этого времени, начиная, по крайней мере, с П. Чаадаева, представлялась прежде всего попыткой ответа на вопрос о исторических судьбах человечества вообще и России в частности. Не случайно разделение русских философов на западников и славянофилов (разделение фундаментальное, составлявшее некую специфическую особенность философской мысли именно нашей страны) возникло, главным образом, в связи с противоположными ответами, данными представителями этих направлений в результате осмысления исторического опыта России, разноречивой оценки ее прошлого, настоящего и будущего.

Позднее по сравнению с исконными темами философской рефлексии появление философии истории обусловлено многими обстоятельствами. Философия истории появляется, когда уже существует общая интеллектуальная ориентация человека в мире, когда уже возникает привычка теоретического, обобщающего осмысления реальности, когда уже выработан язык такого рода осмысления. В этом отношении философия истории «приходит на готовое», что, однако, не означает, что она удовлетворяется этим готовым.

Кроме того, для появления философии истории важна изменчивость социального бытия человека. Собственно, предпосылки для возникновения философии истории и реализуются благодаря тому, что человек замечает эту изменчивость, отдает себе в ней отчет. Во времена стагнации, когда время течет почти незаметно, когда нет событий, нет ничего, на чем можно было бы удержать взгляд, споткнуться мыслью, вряд ли может быть и философия истории. Она является дочерью перемен. В эпоху перемен время приобретает упругость. Изменчивость оказывается злобой дня. Жить становится неуютно. Текучесть человеческой жизни делается явной. Историческое бытие превращается в проблему для философа.

Подойдем к вопросу о том, что такое философия истории, с другой стороны. История представляет собой одну из отраслей человеческого знания, причем отрасль достаточно «пожилую». Как известно, титул отца истории принадлежит греку Геродоту, жившему в V веке до н. э. Существование же этих отраслей довольно давно уже было осознано людьми как некая проблема, вернее ряд проблем. Прежде всего это касается знания, приносимого наукой, возможности достижения такового, выявления его специфики, условий его реализации и пределов. Если согласиться с тем, что науки, и философия при всей их смежности суть не одно и то же, то подобные вопросы относятся к компетенции не столько самих наук, сколько философии, в частности особой ее области - философии науки. Последняя возникала в Новое время как форма осмысления ряда наук, которые принято называть точными. Речь идет прежде всего о математике и физике (в частности, такого ее раздела, как механика) в той мере, в какой физика может принять математическую форму, допускает превращение из качественной (античная физика) в количественную дисциплину (физика Галилея, Декарта, Ньютона). Применимость математических методов в той или иной научной дисциплине превратилась в основной критерий их точности, научности, адекватности изучаемому предмету.

Этот критерий казался философам Нового времени (и, в частности, философам-просветителям) универсальным. Соответствовала ли ему история? Пожалуй, нет. Большинство мыслителей XVII-XVIII вв. историю наукой не признавали, во всяком случае ту историю, которая реально существовала в то время. История находилась под подозрением вплоть до конца XIX в. По крайней мере, так обстояло дело в англосаксонских странах с их могучей традицией критической философии. Методы и стиль исторического описания, принятого в его время, критиковал Ф. Бэкон - один из основателей британского эмпиризма. Радикальной же критике традиционное историописание подверг шотландец Д. Юм. Под влиянием этой критики находились (и во многом пребывают до сих пор) многие поколения англоязычных философов, обращавшихся к истории. Важнейшим для этой интеллектуальной традиции был философский вопрос о специфике истории как науки, о том, достижима ли истина в истории, о том, наконец, как работает мышление историка.

На континенте же, особенно в Германии, дело обстояло несколько иначе. При том, что критицизм в отношении к традиционной (большей частью средневековой, схоластической) философии был инициирован континентальными мыслителями (достаточно вспомнить француза Р. Декарта), великие метафизические системы оказались ко двору в Европе XVII в. И хотя в следующем веке французские философы-просветители открыто выступили против метафизики, против «духа систем» в целом (а метафизика представляет в некотором роде кульминацию этого духа, являясь попыткой создания некоей системы систем), в то время вполне выкристаллизовывалась концепция исторического прогресса - теория достаточно метафизическая.

Метафизика применительно к истории означает, говоря в самом общем виде, стремление объяснить все происходящее в истории исходя из единой, всеохватывающей системы первопринципов, позволяющей свести воедино отдельные эмпирически фиксируемые исторические факты, встроить их в единую причинно-следственную цепь, выявить логику исторического процесса, его основные движущие силы, познать «смысл истории», увидеть через анализ прошлого человечества его будущее. Первой моделью метафизики истории традиционно (и во многом оправданно) считают концепцию Августина - мыслителя, как известно, принадлежавшего эпохе патристики, предшествовавшей в интеллектуальном смысле европейскому Средневековью. В Новое время в Европе метафизика истории возродилась в творчестве итальянского философа Дж. Вико (на арабском Востоке она появилась еще раньше благодаря усилиям Ибн-Хальдуна). Вико жил в стране, оказавшейся в то время (конец XVII - начало XVIII в.) на периферии европейского интеллектуального развития. Идеи Вико, во многом опередившего свое время, были восприняты в европейском философско-историческом сознании намного позже. Первой весомо прозвучавшей в Европе попыткой создать философскую картину истории человечества стала концепция И.Г. Гердера, изложенная им в монументальном четырехтомном труде «Идеи к философии всемирной истории человечества» (1784). Кульминации этот проект метафизического объяснения человеческой истории достиг в творчестве Г.В.Ф. Гегеля, попытавшегося в своей «Философии истории», изданной после его смерти, раз и навсегда раскрыть ее секрет.

Таким образом, философия истории реально существует, по крайней мере, в двух ипостасях: в виде либо метафизической модели (иногда говорят - спекулятивной, историософской и даже теологической), либо критической модели.

Эта двойственность отчасти вытекает из двойственности термина «история». Употребляя его, имеют в виду две разные вещи. Под историей понимают исторический процесс, совокупность событий, имевших место в прошлом. Но под ней можно понимать и описание этих событий, т. е. то, что составляет непосредственное содержание науки истории. Итак, история - это и то, о чем говорится, и то, что говорится. Соответственно, и философия истории может обращать преимущественное внимание либо на само течение исторических событий, либо на мышление историка, который эти события пересказывает. Понятно, что, отправляясь от столь разных исходных интерпретаций истории, мы придем к совершенно разным теоретическим дисциплинам. Философия истории есть общее название для двух групп философских проблем - спекулятивных и аналитических. Сказанное не означает, что между этими группами проблем не существует взаимосвязи, что внимание к одной из них исключает внимание к другой. Речь, скорее, идет о теоретических приоритетах, исходных позициях. Так, Гегель, будучи творцом одного из вариантов спекулятивной философии истории, посвятил немало времени анализу того, как историки описывали прошлое. Тем не менее очевидно, что главное внимание немецкий мыслитель уделял не конкретным образцам историописания, а логике истории, которая, согласно Гегелю, открыта как раз философу, а не ученому-историку, являющемуся знатоком эмпирического материала, за которым он не способен увидеть структуру истории как таковой именно в силу преимущественной ориентации на конкретные исторические факты.

Остановимся немного подробнее на тех проблемах, которые составляют предмет преимущественного интереса этих двух вариантов философии истории. Начнем с критической (аналитической) модели. Тут можно выделить несколько основных проблем. Первая: что есть история как наука и как она соотносится с другими научными дисциплинами? Эта проблема в свою очередь предполагает выяснение того, является ли история идентичной по своим методам, целям и результатам другим наукам или нет? История давно уже не ограничивается только сбором эмпирического материала, т. е. описывает не только то, что случилось в прошлом, но и то, почему это произошло. Историк вводит описываемое событие в рамки некоторой цепи событий. История не просто запись прошлых событий, но осмысленнная запись[1]. Как и благодаря чему возможно это соединение? Некоторые теоретики истории (но далеко не все) считали, что в историописании эмпирические факты соединяются точно так же, как и факты в естественных науках, а именно посредством подведения того или иного факта к некоему общему принципу или закону. Этот закон и оказывается в конечном счете той причиной, общим условием, благодаря которому появился на свет и данный факт, и возможность объединения этого факта с другими. Подобная точка зрения предполагает, что у историка имеется некий набор общих законов (генерализаций), пользуясь которыми он может объяснить любые исторические факты, придать им смысл. Примерно так понимали задачи историописания и его практику позитивисты XIX в. Для них существовали лишь науки вполне развившиеся и не вполне развившиеся. По сути же всякая наука представлялась им одной и той же практикой, отличавшейся лишь направленностью на стороны действительности. С этой точки зрения признавалось, что существуют как законы истории, так и законы природы. Цель историка заключалась в выявлении этих законов и наполнении их эмпирическим содержанием, историческими фактами.

Однако на практике исторические исследования плохо вписывались в данную схему. Историка в неменьшей мере, чем события повторяющиеся, т. е. события, которые можно подвести под общий закон, интересовали события уникальные, неповторимые, т. е. выбивавшиеся из общего ряда. В отличие от теоретиков истории практиковавшие историки прекрасно знали, что одно историческое событие почти никогда не повторяет другое событие, что уникальность встречается чаще, чем повторяемость, что важнейшая цель историописания - выявить эту уникальность. Это говорило, помимо всего прочего, о том, что история - это особая наука, которую можно и нужно сопоставлять с естественными науками, но которую нельзя редуцировать к последним, не утратив при этом чего-то самого в ней важного.

Другой важнейшей проблемой в этом ряду является проблема истины в историописании. Что такое исторический факт? В каком смысле утверждения историка истинны или ложны? Может быть, самое удивительное в истории состоит в том, что факты, которыми занимается эта наука, относятся к прошлому, т. е. к вещам, недоступным для непосредственного чувственного восприятия, которые нельзя прямо подтвердить или опровергнуть. Этим история радикально отличается от естественных наук, в которых, как правило, возможна ситуация, когда некий чувственно воспринимаемый факт, подтверждающий либо опровергающий ту или иную теоретическую посылку, может быть непосредственно воспроизведен в опыте. Подобных очевидностей история в принципе не знает. Прошлое нам не дано непосредственно, и у историка нет возможности сделаться очевидцем того или иного события. Мы не можем проверить утверждение историка, просто посмотрев, как обстояло дело.

Означает ли это, что историка вообще нельзя проверить? Очевидно, нет, ибо, хотя прошлое само по себе нам недоступно, оно оставило какие-то следы, имеющиеся в настоящем, - документы, сооружения, социальные учреждения, монеты и т.п. Всякий уважающий себя историк основывает свои реконструкции прошлого на достаточно прочном фундаменте таких артефактов. Однако эти артефакты также не представляют собой истину в последней инстанции. Они суть инструменты, с помощью которых та или иная реконструкция исторического факта может претендовать на истинность. Но историк не принимает свидетельств, дошедших к нам из прошлого, автоматически. Он по необходимости относится к ним критически. Обращаясь к ним, он всякий раз решает, верить им или нет, опираться на них в своих утверждениях или их отбросить. Исторический факт каждый раз устанавливается. Он никогда не дан[2]. Это касается не только конечных выводов исторического исследования, но и тех положений, с которых историк начинает свою реконструкцию. Историк, основывая свою работу на считающихся достоверными фактах, решает, что же является достоверным.

Но если истина в описании прошлого зависит от того, что мы в настоящем признали в качестве достоверного, то не значит ли это, будто всякая история вообще является историей настоящего, а не прошлого (так считал, например, крупнейший итальянский философ и историк Б. Кроче)? Иными словами, не следует ли признать, что историописание выражает не то, что было раньше, а исключительно то, как это «раньше» видится сейчас, прошлое же остается для нас закрытым.

С проблемой истинности историописания соотносится проблема его объективности. С одной стороны, всякий историк признает необходимость объективности, беспристрастности того или иного своего утверждения. Абсолютное большинство историков станут порицать тех авторов, которые основывают свои выводы касательно прошлого на личных симпатиях и пристрастиях. Критерий беспристрастности исследователя безусловно сближает науки исторические и науки естественные.

Но, с другой стороны, фактом является и то, что между историками существуют весьма серьезные разногласия, причем зачастую по поводу основополагающих вещей. Именно, и прежде всего, исходными позициями, формирующими всю последующую аргументацию, весь выбор свидетельств и документов, различаются, скажем, марксистские историки и историки либеральные, историки католические и протестантские, роялистские и республиканские. Что касается русской истории, то тут достаточно привести спор между норманистами и антинорманистами, сторонниками признания именно варягов, иностранцев в качестве зачинателей государственности в нашей стране, и сторонниками автохтонности основных государственных институтов в древней Руси. Обе эти позиции опираются на свидетельства прошлого, в частности на данные летописей и других письменных источников, на результаты археологических раскопок и т. д. Каждая из этих исходных установок признает себя если и не единственно верной, то верной в основном, по сути своей, а установку своих противников в основе своей неверной.

Для стороннего наблюдателя такие споры могут свидетельствовать о том, что история как наука и в самом деле еще недоразвита. Что тут можно ответить? Действительно, в каком-то смысле историки не только могут быть подвержены влиянию субъективных факторов, но даже и обязаны быть им подвержены. Абсолютная беспристрастность историописания, являясь неким познавательным идеалом науки истории, по-видимому, вообще невозможна. К ней можно стремиться, но ее нельзя вполне достичь. В этом смысле популярные во время перестройки требования к советским историкам описывать прошлое, каким оно было, а не таким, каким его диктовала видеть правившая идеологическая схема, невозможно было осуществить: любой историк смотрит на прошлое из настоящего. Он не может элиминировать себя из реконструкции исторических событий, ибо тогда не будет и самой реконструкции. Многие высказывания историков обусловлены не аргументами, а интересами и желаниями соперничающих политических партий, различных научных школ и т. п. Споры между историками во многом вызваны не тем, истинны или нет их выводы, а тем, желательны они или нет. Более того, в некотором отношении высказывания историков не когнитивны (познавательны), а эмоциональны[3].

Но так можно дойти до того, что история вовсе сольется с пропагандой, а претензии историков на научность окончательно дискредитируются.

Разумеется, никакой историк не согласится с такой перспективой. Трудности в стремлении добиться объективности в описании прошлого, встающие перед каждым исследователем, не означают, что ее вовсе невозможно достичь. Теоретики истории XIX в. (например, немецкий мыслитель В. Дильтей) признавали возможность объективной истории, связывая ее с объективным постижением человеческой природы. Природа человека всегда одна и та же, поэтому мы способны постичь человека прошлого, так как по своей сути он не отличается он нас. Вероятно, сторонники Дильтея слишком упрощали дело, но в их утверждениях был резон. Мы на самом деле не чужие нашим предкам. Другое дело, что эта близость имеет пределы и не исключает фундаментальных различий.

Возможно, следует признать, что объективность, которая достижима в историческом исследовании, отличается от объективности точных наук. В каком-то смысле работа историка похожа на работу художника, по крайней мере в том отношении, что историк, как и художник, не обязан стремиться к обезличенности в выражении. Ему должна быть присуща хорошо аргументированная личная позиция. Без этой ангажированности автора историописания не может быть и истории как науки. Но и художник не только выражает в своем произведении свои эмоции. Искусству также свойственна познавательная функция, только познание это иного рода, чем познание научное.

Еще одной важной проблемой, анализируемой в критической философии истории, является проблема объяснения. Какова природа исторического объяснения? Существует ли какая-либо специфика в историческом объяснении, или же оно принципиально не отличается от того типа объяснений, которые имеют хождение в естественных науках? Рассказывая о прошлом, историк соединяет описываемые события в единую цепь таким образом, чтобы можно было увидеть не только то, как, но и почему они произошли. Этим, в частности, отличается описание прошлого историком от описания хрониста, летописца. Хотя всякое соединение событий в связном рассказе, в том числе и в хронике, явно или неявно предполагает объяснение. Как и в предыдущих случаях, к проблеме исторического объяснения имеются, как минимум, два подхода. Один заключается в том, что научное объяснение едино (в конечном счете оно сводится к подведению частного случая к общему закону) и о науке можно говорить только тогда, когда в ней осуществляется процедура подобного подведения частного к общему. Другой подход признает специфику исторического объяснения, хотя и не исключает того, что и в историописании имеет место указанная выше процедура.

Как уже было сказано, помимо критической философии истории существует спекулятивная философия истории. Последняя возникла намного раньше первой. Многие представители критической (аналитической) философии весьма скептически относятся к моделям истории типа гегелевской, признавая собственно философско-историческим только тот круг проблем, который был описан выше. Спекулятивные построения об истории как процессе, с их точки зрения, произвольны и не могут быть проверены, поскольку основаны не столько на реальных исторических фактах, сколько на воображении их авторов. Действительно, естественно задаться вопросом о том, как можно говорить об истории человечества, находясь в самой истории. Мы ведь не можем судить о ней всей. Мы - исторические существа, действующие внутри нее. Чем она закончится, мы знать не в состоянии, не будучи способными стать вне истории. Кроме того, у нас в распоряжении находятся некоторые данные, касающиеся лишь одной истории - истории человечества, истории жизни на нашей планете. Если бы у нас были данные о разных историях на разных обитаемых планетах, наши претензии на познание истории как таковой имели бы смысл. Но таких данных у нас нет. Разве может ученый-естественник судить о законе природы, основываясь только на эмпирическом факте? Очевидно, нет. Почему история должна быть исключением?

Между тем спекулятивные рассуждения о истории вообще не прекращаются даже в англосаксонских странах -цитадели аналитической философии в целом и аналитической философии истории в частности. Достаточно привести хотя бы недавние концепции истории, предложенные американскими теоретиками Фукуямой (модель конца истории) и Харрингтоном (модель столкновения цивилизаций). При всем относительном своеобразии той и другой они обе достаточно спекулятивны и в этом смысле весьма традиционны.

Что же заставляет мыслителей, несмотря на радикальную и, вообще говоря, обоснованную критику, возвращаться к подобному типу философско-исторических построений? Один из аргументов в пользу такого рода возвращения апеллирует все к той же человеческой природе: человеку свойственна любознательность, стремление узнать бытие в максимальном объеме, в том числе собственное бытие, которое с очевидностью предстает как бытие во времени, бытие меняющееся, становящееся. Ведь это так естественно задаться вопросом об этом становлении, об изменении, которому подвержено все в мире, и человек в том числе. Человеку так свойственно выходить за собственные пределы. Он и человеком-то, может быть, стал потому, что не смог удовлетвориться наличным. Так, возможно, он и выделился из животного цаства. Выглядит каким-то насилием над познавательными устремлениями людей полагание им пределов, оформленное в критическим типе философствования по поводу истории. Правда, не менее естественным, по крайней мере для научно ориентированного мышления, представляется и сомнение в обоснованности тех результатов, к которым приходит человек в стремлении дотянуться до последних пределов исторического бытия.

Говоря о спекулятивной философии истории, следует обратить внимание на неотъемлемо присущий ей поиск общей канвы исторического процесса. Впрочем, выражение «исторический процесс» уже предполагает наше положительное утверждение, что у истории есть определенное течение, направление и цель - внутренне ей присущая, либо положенная ей извне. Спекулятивный философ за пределами

эмпирических фактов, отдельных событий ищет (и всегда находит) такого рода канву. Считается, что она обязательно должна быть, коль скоро история - это не цепь случайностей, не иррациональное нечто, но постижимая умом реальность, интеллигибельная реальность.

Иначе и не может быть. Если история непостижима, в первую очередь недоступна для ума, ее вообще нельзя пересказывать. Нарративность (рассказываемость) истории есть непреложный факт всякого исторического повествования. Действительно, в каком смысле обычно мы употребляем термин «история»? Скажем, в выражениях типа «Ну и попали мы с тобой в историю». Что означает здесь это слово «история»? Вероятно, имеется в виду то, что попавший в историю (можно даже усилить - «вляпавшийся» в историю) вышел за рамки некоего механического бытия, за рамки автоматизма жизни. С ним приключилось нечто, что его разбудило, прервало цепь обыденного. Этот перерыв и, соответственно, превращение участвующего достойны того, чтобы быть упомянутым в разговоре, в рассказе. Происходящее оказывается событием (со-бытием), т.е. чем-то выходящим из ряда вон, а на самом деле чем-то рядообразующим, чем-то создающим не столько новую реальность (она ведь всегда уже есть), но обнажающим эту всегда и вечно присутствующую реальность. История (претерпеваемая, как правило, неприятная, несущая трудности, невзгоды, проблемы) принудительно стучится в сознание человека, слушающего и рассказывающего, заставляет подняться над неизменностью и постепенностью будней. Но рассказываемость истории, ее достопамятность, предопределяющая внимание к ней потомков, да и современников, требует интеллигибельности. История не рассказывается идиотом (не согласимся в этом с шекспировским Макбетом) и не слушается им. Обвинение истории в случайности всего в ней происходящего есть обратная проекция требовательного разума человека, достаточно осторожного, чтобы не принимать на веру в качестве безусловно логичного все, что несет с собой поток временного бытия. Рассказ уже означает структурированность речи. История в значительной мере - квинтэссенция речи, античного логоса. Она открыта тому, кто может понять. Античный мир, космос суть такого рода открытая всем, могущим услышать и понять, речь.

Цель спекулятивной философии истории заключается в том, чтобы найти истинный смысл происходящего, обнаружить значение каждого исторического факта. Эту цель легко подвергнуть критике. Ее критикуют и сами историки, не в последнюю очередь потому, что такие претензии интерпретируются как попытки лишить историков их хлеба. Но проблема смысла истории встает снова и снова, кто бы ее ни поднимал - профессиональный историк или профессиональный философ.

Традиционная спекулятивная философия истории исходила из того, что смысл истории, глубинная логика ее течения, ее цели могут быть объяснены сугубо философскими средствами. История же, как и другие конкретные научные дисциплины, может лишь дать материал для философских обобщений. Не случайно у Гегеля такой тип философствования по поводу истории достиг своей кульминации: для Гегеля философия была наукой наук, квинтэссенцией человеческой мудрости.

Некий новый путь в рамках традиционной парадигмы показал К. Маркс. Он достаточно убедительно продемонстрировал тот факт, что основные движущие силы истории могут быть объяснены из экономических условий, определяющих человеческое существование. Упор на экономические факторы сделал очевидной иллюзорность традиционного представления об особой, предпочтительной позиции философии как единственного инструмента (если не считать божественного откровения, конечно) для познания универсальной истины по сравнению с методами и данными частных наук. Была выявлена причинность особого рода и создана теория истории, которая отсылала исследователя в его поиске конечных оснований исторического процесса к самой же истории (в данном случае к экономической истории). Традиционная философия истории оказалась как бы не у дел. Она стала не нужна для науки истории, как в целом не нужна философия науки для того, чтобы обосновывать причинно-следственные связи в науках о природе. Но парадоксальным образом теория истории Маркса, несмотря на те возможности, которые она открывала для интерпретации исторических процессов, была образцом вполне традиционной спекулятивной философии истории. Во всяком случае только в том отношении, в каком признавалось (и самим немецким мыслителем и, в особенности, его рьяными последователями), что экономические факторы не просто наиболее важны для объяснения некоторых эмпирически фиксируемых исторических ситуаций, но и в том, что они должны рассматриваться в качестве базовых элементов всякой исторической ситуации. Эта позиция означала уже не только эмпирическую гипотезу, но и некую догму, универсальную посылку, из которой следует исходить всякому историку в анализе любого исторического события. У Маркса такая метафизичность особенно заметна в ранних произведениях типа «Манифеста коммунистической партии». В дальнейшем и Маркс, и особенно его ближайший соратник и комментатор Ф. Энгельс оказывались все менее категоричными и все более осмотрительными в материалистической интерпретации истории. Исторический материализм, разработанный Марксом на основе его работ, был философией в той мере, в какой его исходные тезисы рассматривались в качестве необходимой истины, которую никакой будущий исторический опыт, никакое течение событий не смогут отменить или поставить под сомнение. Важным в данном случае было не столько то, что марксизм представлял собой некую теоретическую конструкцию, описывавшую историю в целом, так как такого рода теоретичность необходима для любого исторического исследования (более того, обнаружение новой группы экономических факторов, определявших исторический процесс, объективно расширяло исследовательский горизонт), сколько то, что, одной рукой открывая перспективы для теоретической самостоятельности историков, марксизм другой рукой их же и закрывал.

Иногда спекулятивную философию истории называют субстанциальной, имея в виду, что ее основной целью является изучение субстанциальных, т. е. бытийных, оснований человеческой жизни. «Объектом философского рассмотрения становится тот или иной сегмент исторической жизни человечества или всемирная история в целом»[4]. Для подобного обозрения истории важнейшей предпосылкой является возможность структурировать, упорядочивать ее, что связано с выделением в историческом процессе тех или иных законов. Эти законы касаются как отдельных этапов истории, так и ее в целом. При этом на первый план могут выходить природные (географические, биологические и даже геологические) предпосылки общественного бытия, а также предпосылки собственно человеческие, т. е. обусловленные стремлением людей осуществить свои социальные, культурные, индивидуальные цели, когда история человечества оказывается результирующей от совокупности множества отдельных воль и личных историй. «Еще одна задача философии истории продиктована стремлением осуществить какое-то хронологическое и процессуальное членение исторической жизни. Расчленение истории на эпохи, этапы, стадии и другие относительно замкнутые в содержательном отношении сегменты позволяет изобразить ее как упорядоченный процесс, каждый отрезок времени которого обусловлен в значительной мере предыдущими и в свою очередь играет известную, а то и определяющую роль в том, какими будут последующие времена, каким будет будущее»[5].

Структурирование истории, как и выявление ее отдельных этапов обычно предполагает определение общей конфигурации исторического процесса, описание ее универсальных контуров. Возможных конфигураций в истории философской мысли было выявлено не так уж много. История может принимать форму круга, линии (прямой или извилистой, идущей вверх от менее совершенного состояния к более совершенному или, наоборот, от более совершенного к несовершенному) либо спирали. История может представляться идущей из одного источника, но в разных, независимых друг от друга направлениях. Она может мыслиться движущейся в едином русле, воспроизводящей в разные времена одни и те же этапы, одинаковые повороты, с неизбежностью замещаемые другими этапами. История может описываться либо как прогрессивное поступательное движение человечества в целом и его отдельных (особо в историческом плане продвинутых) представителей, либо как движение регрессивное, обозначающее нисхождение человека от некогда существовавшей высшей точки ко все большей и большей степени деградации, либо, наконец, как топтание на одном месте, предполагающее локальные взлеты и падения, но в целом повторяющее одно и то же, те же самые структуры и этапы.

Обнаружение (как правило, это принимает характер навязывания некоей теоретической конструкции живой исторической действительности) таких «фигур» истории полезно и необходимо для теоретической реконструкции бытия человека в мире и во времени в той мере, в какой оно позволяет соединить общее с частным, общую логику событий с каждым из них. Оно полезно и потому, что позволяет описать особенность связи прошлого, настоящего и будущего. Оно вообще делает возможным как бы обслуживание будущего, поскольку человек не может жить только настоящим. Его отличительной чертой является неизменное проецирование себя вперед во времени. Подобное связывание будущего с настоящим невозможно без представлений об универсальной «фигуре» истории. Последняя необходима и для придания смысла всему, что происходит с человеком. Людям невыносимо жить в бессмысленном мире. Впрочем, такая действительность и не заслуживает названия «мир». Человек видит в реальности то, что соответствует его представлениям о ней, то, что отвечает его предшествующему опыту, воспитанию, образованию, культурному кругозору. Человеку чрезвычайно трудно жить в хаосе, ибо жизнь людей есть бытие со смыслом. История и отвечает этой фундаментальной потребности человека.

Спекулятивная философия истории всегда обусловлена некоей общефилософской позицией ее автора. В зависимости от того, какова эта позиция, оформляется и представление о собственно истории. Для религиозно ориентированного философа, например, достаточно естественным (хотя это обстоятельство и не является обязательным) выглядит вписывание исторического процесса в некий общий божественный промыслительный контекст. Так, божественным промыслом обусловливали историю мыслители Средневековья, как христианские, так и мусульманские. Для многих из них история служила неким антропологическим ответом на божественные требования, благодаря которым выкристаллизовывалась человеческая сущность. Она казалась, с одной стороны, искуплением и очищением отдельного индивида и человечества в целом, а с другой стороны, повторяющимся актом восхваления Бога-творца.

Для философа, мыслящего более светски, секуляризированным оказывается и существование человека во времени. Оно представало как борьба наделенного сознанием человека с бессмысленной, косной природой, как движение человека с своему освобождению, прежде всего от оков сугубо природного бытия, от чисто природной необходимости. Для французских философов-просветителей, например, одним из фундаментальных прорывов к новой, подлинной, как они полагали, картине мира было соотнесение исторического процесса исключительно с человеческими качествами, с природой человека и тем самым придание истории автономности, а значит, и обоснование возможности ее познать. Одно дело, когда история зависит от Божественных воли и разума (едва ли человек в состоянии хотя бы приблизиться к их постижению), и совсем другое, когда история увязывается лишь с человеческими способностями. Именно история и становится прозрачной для человеческого разума - человек сам ее и творит. Но тогда не только и не столько прошлое открыто людям. Им доступно их будущее (и не просто доступно для познания). Оно становится предметом прямого действия. Человек с такой моделью всемирной истории в состоянии конструировать удовлетворяющее его лучшее будущее. Не случайно человечеству так пришелся по душе марксизм. Его философия истории предоставляла возможность конструирования такого «светлого будущего». В этом смысле марксизм оказался кульминацией просвещенческого проекта. Насколько реальным был подобный проект - это другой вопрос.

Этот проект явил собой некий предел исторического оптимизма. Правомерно задать вопрос, насколько он оказался оправданным. Не стал ли конкретный исторический опыт, связанный с неудачей просветительской модели истории, основанием для преобладания критического типа философии истории над спекулятивным? Так или иначе, создание философии истории - это открытый процесс. Вряд ли можно всерьез говорить о конце философии истории. И разговоры о конце истории только подтверждают бесконечность философии.

В. Д. Губин, В.И. Стрелков

Из книги «Власть истории», 2008

[1] См.: Hassocks, 1970. Р 18. An Introduction to Philosophy of History.

[2] Ibid P 20

[3] Ibid P 22.

[4] Кимелев Ю.А. Философия истории: Систематический очерк / Философия истории: Антология. М., 1994. С 4

[5] Там же. С. 5-6.

Поход Тимура на Золотую Орду (нумизматический аспект)

Tue, 08 Dec 2015 20:48:10 +0200

Снисходительное, а часто и невнимательное отношение многих историков (как в прошлом, так и в настоящем), изучающих письменные памятники, к наукам, объединенным под названием «вспомогательные (специальные) исторические дисциплины», многократно обсуждалось в дискуссиях разного уровня. Незнание или игнорирование результатов этих исследований зачастую приводит к неверному толкованию заложенной в рукописных источниках информации или к невозможности достоверного критического анализа текста. В этой небольшой статье мы хотим показать, как использование данных нумизматики позволяет если не скорректировать сведения исторических сочинений, то по крайней мере усомниться в полной достоверности описанной ими картины.

* * *

Второй поход эмира Тимура на земли центральных вилайетов Золотой Орды — событие, многократно описанное в научных и популярных книгах и статьях по истории Улуса или по истории самого Тимура. Разгром войск Токтамыша на Тереке в 1395 г. и рейд Тимура по внутренним районам страны с захватом Сарая, Хаджи- Тархана, Азака, Бельджамена и других городов обычно рассматриваются как «непоправимый удар. Хребет государства, причинившего столько зла Древней Руси, был переломлен.<...> Известно, что опустошения и разрушения здесь были настолько велики, что все эти места долго не могли экономически возродиться»^{^[1]}. Историки пишут о «хозяйственном разорении и политическом расщеплении ордынской державы», о том, что «поход Тимура не просто ослабил Золотую Орду, а столь сильно подорвал ее государственность, что она уже не могла возродиться в прежних формах и на прежней территории. После ухода армий Тимура фактически начался период распада...»^{^[2]}. Особенно ярко описал последствия М.Г. Сафаргалиев: «Производительные силы страны были разрушены, огромная толпа народа уведена в плен, те, кто уцелел, бежали по окраинам государства, лишенные крова, скота, обжитых местностей, влача нищенский образ жизни. Короче говоря, страна была поставлена перед катастрофой. Если после первого похода Тимура кочевники Золотой Орды были в состоянии кое-как свести концы с концами, теперь же — после 1395 г. — не могло быть и речи о восстановлении единства государства»^.

Основой для таких выводов послужили сочинения персидских и арабских авторов, содержащие более или менее полные описания деяний эмира Тимура. Некоторые из этих трудов переведены и опубликованы полностью; из других части, относящиеся к Золотой Орде, собраны в известной хрестоматии В.Г. Тизенгаузена. Обратимся к самим текстам, повествующим о деятельности аскеров Тимура, и рассмотрим условия, при которых эти тексты появились.

Из книги «Зафар-намэ»: «Тимур, выбрав войско и отправляясь в набег, выступил и правильными решениями и верными распоряжениями завладел Хаджи-Тарханом и Сараем. Все постройки Сарая он разрушил и сровнял с землей. Мирза Пир-Мухаммед-бахадур и эмир Джеханшах-бахадур, снарядив войско, отправились в Сарай, разграбили всю внешнюю область и снова вернулись к Тимуру. Он приказал, чтобы добычу и имущество, которые были взяты при завоевании той страны, представили ему, всё приказал раздать эмирам и войску и дал безграничные и бесчисленные дары»^{^[3]}. Автор — Низам ад-дин Шами, назначенный Тимуром официальный историк, чьей обязанностью было составление истории царствования великого эмира. В этом отрывке овладение Хаджи-Тарханом и Сараем (наиболее важными городами региона в то время) и разрушение построек столицы символизируют полное поражение противника и ниспровержение его царства в самом центре. Такое описание победы призвано подчеркнуть величие победителя наравне с его мудростью, отраженной в «правильных решениях и верных распоряжениях», и щедростью, выраженной в «безграничных и бесчисленных дарах». Чем больше таких упоминаний и изящных гипербол находилось в сочинении, тем больше оно соответствовало поставленной Тимуром задаче.

Из книги «Зафар-намэ» другого автора: «Победоносное войско взяло Сарай и, подложив огонь, сожгло его. Племена и кочевников тех местностей они по большей части ограбили, погнали (перед собой) и привели их. Разрушение Сарая было местью за дерзость, которую дештские войска проявили в разрушении Зенджир-сарая... поэтому-то Сарай таким образом был перевернут вверх дном»^{^[4]}. Другая цитата: «Когда все области Дешт-и Хазара, правое и левое крыло улуса Джучиева и прочие северные страны были покорены, когда подобные небосводу войска, сделав набег на области и места того края <...>^{^[5]} выказали свою силу и полную власть, а из врагов те, которые остались в живых, оказались бродящими, растерянными и бездомными...»¹. Автор окончательного варианта сочинения — Шереф ад-дин Иезди, писатель при дворе султана Шахруха и его сына Ибрахим-султана. Последний и был главным составителем «Книги побед», которую Шереф ад-дин «обработал в цветистом стиле»^{^[6]}.

Из книги «Чудеса предопределения в судьбах Тимура»: «Он покорил племена их, и ему подчинились последние и первые из них. Завладел он движимым и разделил его, да недвижимым и унес его с собой, собрал все захваченное и роздал добычу, дозволил грабить да полонить, произвел гибель и насилие, уничтожил племена их, истребил говоры их, изменил порядки, да увез захваченные деньги, пленных и имущество. Передовые войска его дошли до Азака, и он разрушил Сарай, Сарайчук, Хаджи-тархан и все эти края»^{^[7]}. Кажется, отрывок недвусмысленно свидетельствует об уничтожении монгольско-кипчакской цивилизации к северу от Каспия. Автор — Ибн Арабшах, человек высокообразованный и занимавший пост при дворе эмира. Его сочинение отличает не только осведомленность, но и изысканный литературный стиль (особенно когда речь идет о таких эпических событиях, как разрушение царств). Несколькими строками выше цитированного отрывка помещено описание битвы на Тереке. Приведем одно предложение оттуда, ярко демонстрирующее стиль Ибн Арабшаха: «Кони смертей не переставали носиться и крутиться, а львы отрядов нападают и напускаются на врагов; взвивалась на воздух пыль от копыт и лилась по степи кровь от мечей, так что земель стало шесть, а небес, как морей, восемь»^{^[8]}.

Приведенные выше цитаты и небольшие комментарии к ним показывают, что все основные источники сведений о войнах Тимура в Дешт-и Кыпчаке созданы придворными писателями по заказу или при участии самих правителей. Характерными признаками такого рода хроник являются тенденциозность, насыщенность гиперболами и метафорами, особенно ярко и выпукло подчеркивающими деятельность правителя и членов его семьи. Ни одного независимого источника по войнам Тимура в Сарайском иле у нас нет. Русские летописи, предваряя легенду о чудесном избавлении Москвы (читай: Руси) от нашествия «Железного хромца» подробным перечислением завоеванных Тимуром территорий и описанием последствий этих завоеваний^{^[9]}, повествуя о походе «Темир Аксака» в 1395 г., отмечают лишь битвы эмира с Токтамышем^{^[10]}.

Мы считаем, что исследователи советского периода, писавшие о войнах Токтамыша и Тимура, после выхода тома II «Сборника материалов <...>» некритически подходили к текстам исторических сочинений, зачастую просто пересказывая восточных авторов, по-своему сохраняя и их «цветистый стиль». Стоит также отметить и влияние переводчиков — В.Г. Тизенгаузена, А.А. Ромаскевича и С.Л. Волина, переводы которых сохранили стиль восточной средневековой литературы. В исследованиях историков, независимых от русскоязычной историографии, последствия похода Тимура описываются в более сдержанных тонах^{^[11]}.

Суть событий, освобожденная от вербальных украшений, показывает несколько иную картину. И прояснить ее нам помогают именно данные других исторических дисциплин. Мы не будем подробно освещать весь корпус корректирующих сведений, а остановимся только на одном — монетных дворах Золотой Орды.

* * *

Ренессанс золотоордынской государственности при Токтамыше проявился помимо других показателей и в реструктуризации монетного дела. Работа была возобновлена на сарайском дворе, от имени которого серебро не выходило (за исключением 749 г.х.) с 740 г.х. Существенно увеличились эмиссии Азака и Орд^{^[12]}; началась систематическая чеканка денег^{^[13]} и пулов в Хаджи-Тархане. В 780-х годах х. выходили серебряные и медные монеты в Сарайчуке (ранее были лишь небольшие эмиссии в 760-770 годах х.^{^[14]}). Возобновилась чеканка оригинальных типов серебра и меди в провинции Крым, прервавшаяся еще в эпоху Узбека. Новый двор (название которого ранее не фигурировало в номенклатуре монетных дворов Золотой Орды) — Идиль выпускал пулы^{^[15]}.

С 782 по 796 г.х. (1380-1394) работало не менее 14 монетных дворов, выпускавших крупные эмиссии денег и пулов (см. табл. 1 в конце статьи). Вся территория, подчиненная Токтамышу, от р. Днепр до южного течения р. Урал и Хорезм, где существовала городская и оседлая сельская культура, была обеспечена денежной массой. Самыми мощными центрами чеканки в эту эпоху были дворы, обслуживавшие торговую магистраль из азово-черномор- ского региона через Нижнее Поволжье в Среднюю Азию и Китай. Это Крым, Азак, Сарай (ал-Джадида) и Хорезм. Как известно из вышеуказанных книг древних и современных авторов, три последних города (и Хаджи-Тархан) подверглись якобы наибольшему разрушению войсками Тимура.

С 796 по 800 г.х. денежная чеканка в Улусе сильно сокращается.

У нас мало данных для суждения об эмиссиях 797-799 гг.х. Не исключено, что некоторые дворы продолжали выпускать серебро последнего легального типа (например, денги Крыма, датированные 796 г.х.). С этой же датой и этими же штемпелями начал чеканить крымские денги и Тимур-Кутлуг. Но возможно, что позднее использовались старые штемпели. При Тимур-Кутлуге наибольшее количество денег выпущено дворами Крыма и Новой Орды, а также работавшим только при этом хане двором Улус ал-Джадида. Все они находились в одном регионе, ограниченном реками Днепр и Дон, Черным и Азовским морями. В Сарае ап-Джадиде, Хаджи- Тархане и, вероятно, Орде небольшие партии серебра были выпущены от имени неизвестного хана^{^[16]}. Но уже в 800 г.х. (1399 г.) в этих городах правит Тимур-Кутлуг. Чеканка серебра в годы, когда, по заключению современных историков, весь центр Улуса лежал в развалинах, а население было или уничтожено, или угнано в Среднюю Азию, уже позволяет ставить вопросы: «А где же производилась чеканка монет? Кем, зачем и для кого?»

При Шадибеке география эмиссий расширяется. В первые 12 лет XV в. работают те же самые 14 дворов. Выбыли Идиль и Маджар, но добавились Булгар и Раджан (последний при Пул аде). При этом крымская чеканка на время смещается в Кафу, ставшую крупнейшим городом региона. Наибольшие выпуски характерны для тех же монетных дворов, что и при Токтамыше, — Азака, Сарая, Орды, Хаджи-Тархана и Хорезма. Значение Хаджи-Тархана в экономической жизни ханства существенно возросло в сравнении с эпохой Токтамыша. Согласно анализу нумизматических сборов с Шареного Бугра, городища древнего Хаджи-Тархана[17], в течение как минимум первого десятилетия XV в. город никуда не переносили. О факте переноса Хаджи-Тархана на новое место, связанного с разрушением города Тимуром, пишут некоторые современные историки[18]. Сарайчук, также лежавший на маршруте военной экспедиции Тимура, имел эпизодические эмиссии в первые 20 лет XV столетия[19] и еще около 200 лет был известен как крупный населенный пункт в степях северо-восточного Прикаспия.

Таблица 1

Сравнительная таблица монетных дворов, работавших до 796 г. и с 801 г.х.

№	Монетный двор	Токтамыш	Шадибек и Пулад
1	Азак	*	*
2	Булгар		*
3	Дербено²⁰	*	*
4	Джадид	*	*
5	Идиль	*
6	Кафа ал-Джадида		*

7	Крым	*
8	Маджар	♦
9	Орду	*	*
10	Орду ал-Джадида	*	*
11	Орду ал-Му‘аззам	*	*
12	Раджан		*
13	Сарай	*	*
14	Сарай ап-Джадида	*	*
15	Сарайчук	*	*
16	Хаджи-Тархан	*	*
17	Хорезм	*	*

²⁰Другие закавказские дворы не рассматриваются, так как их местоположение не входило в коренные земли улуса Джучидов.

Из табл. 1 мы видим, что вскоре после походов Тимура в Золотой Орде восстанавливаются практически все центры монетной чеканки. Этот факт позволяет усомниться в сокращении территории. Сравнительный анализ количества находок монет делает возможным предположение лишь о некотором сокращении количества выпускаемой монеты.

Вероятно, истинные причины «падения» Орды (затянувшегося на многие десятилетия) необходимо искать в «растаскивании» земель потомками Токтамыша и другими претендентами. Для сравнения: в эпоху смуты 760-782 гг.х., для которой столь масштабные целевые военные операции неизвестны, деятельность монетных дворов в центре после 768 г.х. значительно сократилась. Наиболее сохранившиеся вилайеты, подчиненные Орде Мамая, обслуживались серебром трех монетных дворов — Азака, Орду, Янги-Шехра, работа которых редко была одновременной. (Сарай ал-Джадида только в 764 г.х.) Близкая картина — сокращение количества монетных дворов — наблюдается и для периода после 815 г.х., когда земли, объединенные Едигеем, снова разделились между наследниками-чингизидами.

Е.Ю. Гончаров

Из сборника «Восточное историческое источниковедение и специальные исторические дисциплины. Выпуск 6». 2004

^{^[1]} И.Б. Греков. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975, с. 215.

^{^[2]} В.Л. Егоров. Историческая география Золотой Орды. М., 1985, с. 223.

^{^[3]} В.Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. Н.М.-Л., 1941, с. 123.

^{^[4]} В.Г.Тизенгаузен. Сборник материалов <...>, с. 185.

^{^[5]} «Земли Укека, Маджара, русских, черкесов, башкирдов, Микес, Бальчимкина, Крыма, Азака, Кубани и аланов со всем к ним принадлежащим и относящимся».

^{^[6]} Последнее замечание сделали исследователи текста «Зафар-намэ». См. предисловие к переводу: В.Г. Тизенгаузен. Сборник материалов <.. .>, с. 144.

^{^[7]} В.Г.Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. I. Извлечения из сочинений арабских. СПб., 1884, с. 466.

^{^[8]} Там же. Очень ярко свидетельствует о стиле автора более длинный предыдущий отрывок описания битвы.

^{^[9]} См., например: Тверская летопись. ПСРЛ. Т. XV. М., 1965. Столбцы 448-449. «Сей же Темир Аксак нача много рати творити, и многы брани въздвиже, и многы сечи показа, и многы победы учини, многымъ полкомъ съпротивным одоле, и многш грады раскопа, многы люди погуби, многы страны и земли повоева, многы области и языкы поплени, и многы княжениа и царства покори под себе, и царя Турскаго Крыщеа полонил, а царство за себе взял».

^{^[10]} Там же: «Jlpiude ратт на царя Тахтамыша, и бысть имъ бой на нарецаеми месте Ординском и на кочевище царя Тахтамыша...»

^{^[11]} Например: Т.Нагель. Тимур-завоеватель и исламский мир позднего средневековья. Ростов-на-Дону, 1997.

^{^[12]} Вопрос о различии или единстве в этот период Орды, Орды ал-Джадида, Орды ал-Му‘аззама, ал-Джадида здесь рассматриваться не будет.

^{^[13]} Обоснование применения этого термина для золотоордынских серебряных монет XIV — нач. XV в. см.: Е.Ю.Гончаров. Что такое татарские «денги» и откуда взялись русские «деньги». — в: Десятая ВНК. Тезисы докладов и сообщений. М., 2002, с. 155-157.

^{^[14]} Пулы Мюрида 763 г.х. и серебро в конце десятилетия (материалы не опубликованы). В 770-е годы х. — с именами Ильбана и Алп-Ходжи.

^{^[15]} И.В.Евстратов. Идиль — монетный двор Золотой Орды. — в: Восьмая ВНК. Тезисы докладов и сообщений. М., 2000, с. 74-76. Двор располагался на совр. Бодянском городище (Волгоградская обл.). Есть основания предполагать, что топоним «Идиль» является названием провинции; город же назывался Бельджамен (Бальчимкин в перс, хрониках). То, что оба населенных пункта подверглись нашествию Тимура, подтверждается историческими (для Бельджамена) и археологическими (для Бодянского гор.) данными.

^{^[16]} Е.Ю.Гончаров. Неясное имя на дирхемах Золотой Орды конца XIV в.— в: Девятая ВНК. Тезисы докладов и сообщений. СПб., 2001, с. 73-75.

[17] Материалы хранятся в Астраханском историко-архитектурном музее-заповеднике. Не опубликованы.

[18] М.Г.Сафаргалиев. Указ. соч., с. 426 (со ссылкой на В.В.Бартольда).

[19] Подробнее см.: А.Пачкалов. Монетный двор Сарайчук. — в: Восьмая ВНК. Тезисы докладов и сообщений. СПб., 2000, с. 82-84.

Германская дружина и попытки сравнения ее со славянской дружиной. Историографический обзор

Sat, 14 Nov 2015 20:17:56 +0200

Русскому слову «дружина» в современном немецком языке соответствует слово Gefolgschaft. Эта лексема — сравнительно позднее искусственное образование, возникшее, когда ученые XIX в. прибавили суффикс к известному с XVII в. слову Gefolge («спутники», «свита», «сопровождение»; от глагола folgen — «следовать»). Тем самым был предложен прямой перевод латинскому слову comitatus, которое использовал Тацит в описании нравов, обычаев, верований и общественного устройства древних германцев («О происхождении германцев и местоположении Германии»). Имел ли термин, выбранный Тацитом, какое-либо более или менее прямое соответствие в языке тех древних германских племен, о которых он писал, неясно; новейшие разыскания лингвистов склоняют скорее к отрицательному ответу на этот вопрос. В то время как в немецкой исторической науке слово Gefolgschaft стало общепринятым специальным термином, в других национальных историографических традициях латинское comitatus не получило одного какого-либо специального соответствия и часто употребляется без перевода^{^[1]}. Это обстоятельство не случайно и отражает определенную тенденцию немецкой историографии (помимо традиционного стремления к унифицированной и «прозрачной» терминологии), а именно попытки придать германской дружине важное историческое значение как основополагающему социально-правовому учреждению в институционально-юридической истории (Verfassungsgeschichte) германских народов от античности до высокого средневековья.

Не случайно также то, что большая часть исследований, так или иначе касающихся германской дружины, написана на немецком языке и стоит в прямой связи с общим развитием немецкоязычной историографии древних и средневековых германцев. Соответственно на этой последней сконцентрировано наше внимание, хотя учитываются некоторые работы и на английском языке. Акцент в настоящем обзоре сделан на работах послевоенного периода и на таких проблемах, как сущность германской дружины, принципы ее организации и историческое значение. Прежде всего нас интересуют общая оценка явления в связи с изменениями в базовых тенденциях историографии и дискуссионные вопросы. Марксистскую историографию, вклад которой в проблематику древнегерманской дружины ограничился в сущности лишь разработкой понятия «военная демократия»^{^[2]} и которая представлена исключительно работами историков бывшей ГДР, мы оставляем в стороне. Поскольку исходным в нашем обращении к исследованиям германской дружины является стремление расширить возможности изучения древнерусской дружины, то будем также обращать внимание на возможные аспекты сравнения двух родственных (как это было бы логично допустить a priori) явлений. Рассмотрим также суждения тех исследователей, которые, будучи знакомы с опытом западноевропейской историографии, уже пытались каким-то образом оценить данные о дружине в ранних славянских государствах в той или иной связи с этим опытом.

Прежде чем переходить к обзору, отметим те источники, на которых основываются современные представления о древней германской дружине. Хронологически первый и самый важный комплекс источников — это свидетельства античных писателей (главным образом Тацита). Другой комплекс — это раннесредневековые источники эпохи создания германскими племенами на обломках Римской империи независимых политических образований, которые в отечественной историографии считаются государствами, а современными западными историками обычно таковыми не называются^{^[3]}: речь идет о произведениях раннесредневековых хронистов и агиографов и «варварских правдах» V-IX вв. К этому комплексу можно также причислить данные об англосаксонской дружине, среди которых приоритет принадлежит эпической поэзии и прежде всего «Беовульфу». Скандинавские материалы составляют отдельную, третью группу источников относительно позднего происхождения. Первостепенное значение здесь имеют исландские саги, которые начали записывать с конца XIII в., и сборники законов, регулирующих организацию норвежской дружины (Hirdskra) и датской ( Witherlagh), конца XII — XIII в.

* * *

Определения германской дружины, которые можно найти в работах обобщающего или теоретического характера, справочно-энциклопедических и учебных изданиях, в главном и сущностном расходятся между собой незначительно^{^[4]}. После выхода в 1953 г. работы Вальтера Шлезингера и последовавших за ней дискуссий (о чем ниже) окончательно оформилось «классическое» представление о германской дружине, если и корректируемое, то только в деталях. Новейшее, при этом наиболее детальное, определение принадлежит Дитеру Тимпе. По его словам, дружина «обозначает двусторонние отношения между предводителем (Gefolgsherr), занимающим более высокое социальное положение, экономически превосходящим и определяющим политические вопросы, и дружинниками (Gefolgsleute), зависящими от него, но в то же время извлекающими выгоду из этих отношений. В зависимость такого рода добровольно вступают свободные или даже знатные молодые люди, но это не умаляет их чести. Эти отношения не являются в принципе неразрывными, но они мыслятся как постоянные и непрекращающиеся с решением ближайших задач. Заботу предводителя составляют обеспечение и защита, возможно, также вооружение его людей, он одаривает их, благодаря нему они получают долю в добыче; взамен они оказывают ему безусловную поддержку советом и делом, особенно в военных действиях и прежде всего в его частных предприятиях на собственный страх и риск. Дружинники принадлежат к дому предводителя (Hausgenossen ihres Gegolgsherrn), их число повышает его социальный престиж, а их успехи — его власть и авторитет, т. е. они служат его репрезентации и воплощению его военных и политических амбиций. Взаимообязывающая верность (которая представляет собой не индивидуальную добродетель, а обязательство правового характера и социальный стандарт поведения, конкуренцию которому могут составлять другие обязательства) скрепляет дружину; с одной стороны, она обеспечивает защиту, покровительство и обогащение, а с другой — требует повиновения и самоотдачи до предела. Под последним, согласно преобладающему мнению, имеется в виду, что дружинник не имеет права жить после гибели вождя или, по крайней мере, для него позор бросить вождя в критической ситуации. Дружины — это социальные союзы, крепость которых зависит от отдельных личностей и временных успехов, динамичные, но не стабильные, существующие в условиях племенного строя».

Несмотря на обширность и кажущуюся предельную точность этого определения, оно не может быть признано ни исчерпывающим, ни единственно верным. Это хорошо осознает и его автор, который отмечает, что хотя «концепция (германской дружины. — /?. С.) представляет большое историческое и социоэтнологическое значение, она оставляет основные вопросы открытыми и поэтому во многих пунктах спорна»^{^[5]}. Действительно, классическая концепция германской дружины является некоей условностью и едва ли может удовлетворить кого-либо из современных исследователей германских древностей и раннесредневекового общества. Однако для современной историографической ситуации характерен, скажем даже, симптоматичен тот факт, что альтернативных определений в настоящее время никто не решается предложить. Попробуем разобраться, почему дело обстоит так и что именно является спорным в понимании германской дружины.

Уже в XIX в. немецкие историки, которые строили свои суждения главным образом на основе описания Тацита, признали дружину в качестве одного из элементов общественного строя древних германцев, хотя и отводили ей второстепенное, подчиненное положение. Не без влияния романтически-либеральных идей своего времени они представляли этот строй как «германскую свободу», т. е. демократический по существу, а главную роль в своих построениях уделяли народу (Volk) — свободным гражданам, организованным в общины, а в военное время составлявшим «народное ополчение». Большое, едва ли не определяющее, значение придавалось «народному характеру», важнейшей чертой которого виделась «германская верность» (german- ische Тгеие). Такого рода идей придерживался, например, Георг Вайтц, одним из первых давший систематическое описание германской дружины. Его определение основных характеристик дружины (добровольное объединение под началом вождя, взаимная верность, вступление молодежи с принесением клятвы и т.д.) сохраняет значение и сегодня, хотя общая ее оценка как вспомогательной военной силы, которая предоставлялась выборным князьям (таковыми он считал тех, кого римляне обозначали как princeps) так сказать по должности (Amtsgefolge), сейчас имеет лишь историографическое значение^{^[6]}.

В традиционном для рубежа XIX-XX вв. духе были выдержаны воззрения Генриха Бруннера, изложенные в фундаментальном труде «Немецкая юридическая история». Ему дружина представлялась институтом, имевшим, в общем, только военное значение, отчасти также административное. В несколько высокопарных выражениях, характерных для историков эпохи подъема немецкого национализма, он характеризовал дружину германцев как «школу воспитания военной доблести и навыков государственного управления»^{^[7]}. Реконструируя дружину как «юридический институт», характерный для всех германцев на этапе племенного строя, Бруннер широко использовал англосаксонские и скандинавские материалы, пытаясь выделить общее и дополняя пробелы в источниках, происходящих из одного региона одной эпохи, за счет данных, почерпнутых из источников, созданных в другом месте в другое время. Так, например, если историк не находил у Тацита прямого указания на клятву, которую молодой человек должен был приносить вождю при вступлении в дружину, он обращался к норвежской Hirdskra, находил там упоминание о такого рода клятве и, подкрепляя это наблюдение косвенными данными из англосаксонских и средневековых немецких источников, делал вывод не только о том, что присяга была необходимым элементом института германской дружины, но и что вассальные обряды (оммаж и пр.) восходят к этой дружинной присяге^{^[8]}. Такого рода реконструкции, основанные на прямолинейно понятом и примененном компаративном методе, типичны не только для Бруннера, но и для других немецких историков юридической школы, которые пытались найти одну общую для всех германцев модель эволюции общественного строя от племени до национального государства.

Среди суждений по поводу германской дружины, высказанных или поддержанных и подробно развитых Бруннером, два, связанные между собой, имели особое значение в немецкой историографии. С одной стороны, опираясь, в частности, на вывод о происхождении оммажа от присяги дружинника, историк утверждал, что дружинные отношения древних германцев стали одним из «зародышей вассально- ленных». С другой стороны, тем основополагающим принципом, который и обеспечил эту преемственность, и, главное, цементировал сам дружинный строй, были «отношения службы и верности, характерные для германцев (егп den Germanen charakteristisches Dienst- und Treuverhaltnis)»^{^[9]}. Именно так выстраивая логику своих рассуждений, Бруннер отдавал дань идее «германской верности», которая наряду с идеями о «германской свободе» и тому подобными способствовала формированию представлений о неких базовых, специфически германских началах общественной организации, определивших историю немецкого народа, и стала частью «великого мифа» о национальном характере немцев. Эта идея была разработана в целую теорию в 30-е годы XX в. и была активно и широко использована идеологами национал-социализма. По словам современных историков, уже отстраненно оценивающих развитие немецкой историографии в период до Второй мировой войны, верность понималась «(мета)психологически» как специфически германская добродетель и как «всеобщий принцип немецкого права; наряду с дружинной верностью речь шла о верности родственников и сформировавшейся по ее образцу верности по клятве и по договору», а также, разумеется, о вассальной верности^{^[10]}. Идея «германской верности» повлияла на многих историков, в том числе и прямо не связанных с политикой и идеологией Третьего рейха, работавших и после его падения.

Придание такого большого значения принципу верности у германцев имело следствием и выдвижение дружины в число структурообразующих элементов в эволюции общественного строя германцев, и расширение самого понятия дружины. Так, один из видных представителей немецкой исторической науки середины XX в. Генрих Миттайс, подчеркивая особый характер средневековой государственности, связал его именно с дружинными отношениями верности. Признание населением власти короля интерпретировалось как дружинная верность, и предлагалось выделить особый тип государства— «дружинное государство» (Gefolgschaftsstaat)^{^[11]}. Эта идея была горячо поддержана Йозефом Плассманом, который попытался, опираясь на «Деяния саксов» Видукинда Корвейского и «Хронику» Титмара Мерзебургского, показать, что королевство Оттонов X в. не восприняло каролингское наследство и, основываясь на германских традициях, функционировало как «дружинное государство»^{^[12]}.

Другой видный немецкий медиевист Вальтер Шлезингер не использовал выражения «дружинное государство», однако в эволюции форм господства (Herrschaft) он также отводил дружине особое место. В статье, опубликованной впервые в 1953 г., он предложил наиболее полную институционально-юридическую разработку понятия германской дружины, которая хотя и вызвала критику и оживленные дискуссии, закрепила «классическую» концепцию этого явления. Центральным для Шлезингера был вопрос о происхождении отношений господства-подчинения у германцев ввиду идеи, выдвинутой Генрихом Даннебауером и поддержанной Отто Бруннером, Теодором Майером, Гердом Телленбахом и другими ведущими медиевистами середины XX в., о том, что социально-политическое и экономическое господство знати в средневековых германских государствах было не новым явлением относительно мифической древней «германской свободы», а логическим продолжением господствующего положения знати и в германских племенах эпохи Цезаря и Тацита (Adelsherrschaft). Шлезингер признал дружину следующей после «дома» формой осуществления одним человеком господства над другими людьми, которые при этом не теряли личной свободы. Традиционно используя главным образом данные Тацита в сопоставлении с англосаксонскими и отчасти скандинавскими материалами, он пытался показать, что первоначальными в дружине были «добровольность подчинения» и черты «домашнего товарищества» (Hausgenossenschaft) и давал свое определение дружины: «отношения между господином и человеком (zwischen Herrn und Mann), в которые вступают добровольно, которые основаны на верности и обязывают этого человека к совету и (военной) помощи, а господина —к защите и “ласке” (“Milde”)»^{^[13]}. Признавая такого рода отношения структурообразующими для общества древних германцев, Шлезингер считал, что как бы ни обозначался в римских источниках повышенный социальный (знатный) статус того или иного германца (nobilis, princeps, rex и т.п.), одним из «отличительных моментов» его «положения господина» (Her- renstand) (наряду с происхождением, достатком и т.д.) было обладание дружиной. Таким образом, оказывалось, что эти отношения, принимая разные формы, носили всеобщий характер —от объединения «крестьян» во главе с кем-либо из их среды в качестве вождя (groflbauerliches Gefolgschaftswesen) до всего «племени». В эпоху Великого переселения народов дружина переживает своеобразный расцвет и способствует становлению власти «военных князей» (Heerkonige), т. е. предводителей тех объединений дружинного характера, которые, пережив под их начальством войну и переселение и осев, признали их власть^{^[14]}. С принятием христианства власть правителя получает новое, религиозное, обоснование — как богоустановленная «по должности». Однако «дружинные представления» не теряют своей силы, и в каролингском законодательстве историк пытается выявить идею о короле как «дружинном вожде» (Gefolgsherr) всех свободных подданных, которые выступают в качестве его «дружины» (здесь Шлезингер присоединяется к Миттайсу и Плассману). Вассалитет сам по себе, согласно Шлезингеру, не мог быть опорой королевской власти, и его появление объясняется лишь как трансформация в новых условиях германской дружинной верности, «поглощавшей» галло-романские элементы. Наконец, и развитие частного землевладения в раннее средневековье выводится немецким историком из власти знатного господина над домашними и дружиной. «И зависимые крестьяне, — заявляет он, — должны были считаться скорее дружинниками их господина»^{^[15]}. Это заявление сопровождается общим выводом: «власть знати над землей и людьми (die Herrengewalt des Adels tiber Land und Leute)... выросла из власти в доме и в дружине», а альтернативные объяснения происхождения этой власти (право частной собственности, узурпация прав короля и др.) отвергаются^{^[16]}.

Как видим, в этой концепции институт германской дружины становится ключом, открывающим двери к разгадке происхождения не только вассально-ленной системы, но и едва ли не всех отношений господства-подчинения, известных в Средние века. И это говорит о том, что хотя Шлезингер существенно расходился с немецкими учеными XIX — начала XX в. в том, какое значение придавал этому институту, но общий подход, который он продемонстрировал, в сущности лежал в русле традиционной немецкой Verfassungsgcschichte. Однако во второй половине XX в. такой подход уже не мог не вызвать критики.

В 1956 г. с возражениями Шлезингеру в статье с характерным названием «Границы германской дружины» выступил лингвист и филолог-скандинавист Ганс Кун. Кун поставил своей задачей «проследить терминологию дружинного строя и прояснить ее происхождение, применение и отношение к лексике родственных сфер»^{^[17]}. Хотя он исходил из приблизительно такого же «классического» определения дружины, какое дал Шлезингер^{^[18]}, выводы лингвиста резко разошлись с построениями историка. Куну удалось показать большое разнообразие и крайнюю неоднородность в обозначении служебно-договорных отношений и разного рода военных объединений у континентальных германцев в разное время (от времени первых контактов с кельтами до первых источников, написанных на их родных языках, т. е. прежде всего библейских готских и нижнесаксонских текстов), англов и саксов в Британии в VI-VIII вв., датчан и норвежцев в X -XIII вв. Несколько разных обозначений собственно дружин Кун находит только у скандинавов и несколько терминов предполагает для древнего германского языка времен Тацита. Но ни одно из этих обозначений не может возводиться ко времени раньше первых заимствований из кельтского языка^{^[19]}. Это обстоятельство Кун использует в ряду аргументов в пользу тезиса, что институт дружины был не намного старше свидетельств Тацита и возник, скорее всего, не без влияния кельтов. Другим важным тезисом Куна был тот, что дружина, в собственном смысле слова, вообще существовала или, по крайней мере, сколько-нибудь надежно фиксируется, среди германцев до эпохи Великого переселения народов только у тех племен (южных), с которыми сталкивались более всего римляне, а затем только у викингов X —первой половины XI в. Причем никакой преемственности между первой и второй формами дружины не было — они возникли независимо друг от друга в силу похожей констелляции нескольких факторов (повышенная мобильность, наличие ярко выраженного слоя знатных воинов (Oberschicht) и др.). Не останавливаясь на этом выводе уже исторического характера, Кун выдвигает следующий: вообще, по его мнению, для архаического общества значительно важнее дружины была служба разного рода несвободных зависимых людей (unfreie Dienstmannschaft). Последний институт он выявляет в разных формах как у германцев, так и кельтов, подчеркивает связь с ним вассалитета (отрицая соответственно преемственность вассалитета с германской дружиной) и настаивает на его всеобщем характере^{^[20]}. Здесь Кун заходит настолько далеко, что, например, у англосаксов вообще не признает существование дружины, но находит только разные формы несвободной или полусвободной службы^{^[21]}

С другой аргументацией против Шлезингера выступил чешский медиевист Франтишек Граус. Его возражения пересеклись с доводами Куна в одном: как и немецкий лингвист, чешский историк отказывался видеть в дружине древних германцев специфически германское явление. Но в отличие от Куна, ссылавшегося на кельтов, Граус опирался на данные о дружинах, зафиксированных у некоторых славянских народов. Дружина у славян не только типологически представляла собой аналог германской, но и сыграла, по мнению Грауса, такую же генерирующую роль в становлении новых форм власти и господства и мобилизирующую роль в этнических процессах. Ничего «типично» германского он не видел и в идее верности. Он считал, что в древности она «в примитивном виде» была как у германцев, так и у славян, а полнокровное развитие получила только с христианизацией. Именно христианство, связывая «верность» с «верой», наполняет эту идею высоким моральнорелигиозным содержанием, и понятие fides развитого феодального общества уже не имеет ничего общего ни с германской, ни с какой бы то ни было другой дружинной верностью^{^[22]}.

Отвечая на критику Куна и Грауса, Шлезингер упрекнул Куна за слишком «узкое и статичное» понимание дружины. Он предпочитал говорить о разных формах одного явления, выделяя «основные понятия “идеологии” дружины» — «добровольность и верность»^{^[23]}. Таким образом, понимание Шлезингером дружины оказывалось предельно широким.

Признание возможности по-разному понимать дружину — в более узком и более широком смысле — позволило и позволяет многим немецким историкам примирить позиции Шлезингера и его критиков. Так, австрийский историк Райнхард Венскус, делая уступки в пользу нового понимания дружины, в то же время пытался придерживаться традиционного наследства Verfassungsgeschichte, представленного теорией Шлезингера. Одна глава его фундаментального исследования «Формирование и устройство племени: становление раннесредневековых gentes» посвящена германской дружине. По мнению Венскуса, то, что имел в виду Кун, когда говорил о дружине в собственном смысле слова, подпадает под понятие Hausgefolgschaft («домашняя дружина», т. е. небольшая дружина «тацитовского» типа). Однако австрийский историк призывал не забывать, что сам термин «дружина» — современный, в немецком языке сконструированный искусственно, поэтому его можно употреблять как «собирательное понятие»^{^[24]}. Он считал вполне уместным подводить под это собирательное понятие и другие формы, родственные тацитовской дружине, например, «крестьянскую дружину» (bauerliches Gesinde), военное объединение широкого состава (Heerhaufen), а также, при определенных оговорках, и выросшее из такого объединения новое племенное образование раннегосударственного характера. Более того, признавая заслугу Куна в демонстрации существования и большого значения слоя зависимых слуг в кельтских и германских обществах, Венскус полагал, что тот, разделяя те или иные термины как относящиеся к сферам несвободной службы или дружины, неправомерно разделяет соответствующим образом реальные явления: на самом деле, как термины могли в разных условиях наполняться разным содержанием, так и в реальности отношения зависимости и службы могли переплетаться с дружинными. Понятие службы, делал вывод австрийский историк, не может служить критерием различия, «важнее критерий взаимного обязательства, который выражается в признании общности: общности в борьбе и общности за столом»^{^[25]}.

В вопросе о происхождении германской дружины Венскус также отчасти признал правоту Куна — в том, что касается отрицания специфики «германской верности», а отчасти существенно уточнил его тезис о кельтском влиянии. В принципе ученый признал, что «дружина в общем смысле является одним из тех базовых социальных типов, которые при известных условиях могут возникать независимо друг от друга в разных местах»^{^[26]}. Именно так — независимо друг от друга — существовали определенные дружинные «начала» у кельтов и германцев приблизительно до рубежа новой эры. Венскус предполагает приоритет кельтов в переходе к развитым формам дружины (так он интерпретирует данные Полибия о ezaipeia и Цезаря о soldurii и ambacti у кельтов) и некоторое их влияние на германцев. Среди тех «ранних форм» дружины, которые Венскус предполагает у германцев, он особенно подчеркивает значение службы чужаков могущественным вождям (правителям) других племен и народностей. Он фиксирует разные варианты такой службы, в том числе привлекая данные о славянских народах раннего средневековья, и считает ее важным инструментом усиления власти вождя и, тем самым, элементом, который укреплял дружину как институт господства .

Окончательное образование дружины у германцев Венскус связывал с явлением, названным им «галльско-западногерманской “революцией”» (и под таким названием вошедшим в современную историографию) — т. е. появлением в I в. до и. э. — I в. и. э. вождей нового типа (Heerkonigtum), распадением старых племенных общностей и началом масштабных людских перемещений, которые в конце концов вылились в Великое переселение народов и образование новых германских народностей. И именно дружинам он придавал решающее значение в укреплении власти Heerkonige. Правда, в описании этой «революции» и других явлений, связанных с социальнополитическими и этническими процессами в первой половине I тысячелетия н.э., Венскус уже реже употреблял термин Gefolgschaft и писал более неопределенно об «объединениях, которые были исполнены этосом, происходящим из сферы дружинных отношений»^{^[27]}. Такое словоупотребление следует объяснять, видимо, тем,

что Венскусу было важнее показать роль этих «объединений» в становлении новых форм власти и господства, чем разбираться в тонкостях терминологии Шлезингера и Куна. «В какой бы значительной степени отношение между вождем и знатными дружинниками ни было основано на добровольности и взаимных обязательствах, действие его вовне несло власть (nach auflen wirkte es machtvoll)... — писал историк и тут же добавлял: «эта властная составляющая, разумеется, была сильнее выражена там, где в дружинах преобладали зависимые слуги и профессиональные воины (Dienstrriannen- und Reckentum)»^{^[28]}.

Таким образом, Венскус пытался сочетать идеи Шлезингера с доводами и наблюдениями Куна. Однако, безусловно простившись с наследством национальной романтики, в главном он был все-таки скорее на стороне Шлезингера: широкое понимание дружины как «собирательного понятия» давало возможность сохранить за ней ключевую роль в становлении форм власти и господства у германцев. Отказ от широкого понимания дружины ставил под вопрос всю теорию происхождения господства знати и властных институтов в средневековых государствах континентальной Европы. Работа Венскуса существенно способствовала тому, что эта теория все-таки сохранила свое значение до сегодняшнего дня как некая, пусть и условная, основа, от которой можно отталкиваться. Именно в таком плане высказывается в новейшей работе (2000 г.) австриец Вальтер Поль, ученик Хервига Вольфрама (Herwig Wolfram), который, в свою очередь, учился у Венскуса: «В целом, развитое в 40-е годы институциональное учение все еще, хотя и с оговорками, признается. Разумеется, после десятилетий фундированной критики теория господства знати (Adelsh- errschaft) у древних германцев, которое было основано на наследственной харизме (Gebliitsheiligkeit), крепилось дружиной и характеризовалось обеспечением защиты и покровительства в обмен на верность, едва ли сохраняет силу как модель. Но ведь совершенно отсутствует альтернативная теория. Правда, относительно эпохи динамического общественного развития любая попытка поиска “сути” германского “строя” — поиска, который бы дал возможность восстановить то, о чем молчат источники, — с самого начала обречена на провал»^{^[29]}.

Хотя мы не думаем, как Поль, что поиски модели общественного строя (в смысле Verfassung) германцев зашли в тупик из-за невозможности вообще описать какой- либо моделью «динамически» меняющееся общество (ср. ниже), с ним можно только согласиться в констатации отсутствия концепций альтернативных теории Шлезингера. Под «фундированной критикой» Поль имел в виду не только работы Куна и Грауса, но и исследования еще целого ряда ученых, посвященные самым разным вопросам истории германцев. Мы отметим здесь только несколько наиболее глубоких и интересных работ, в которых прямо затрагивается проблема дружины. Для них характерны две связанные между собой тенденции: во-первых, то, что Карл Кре- шелл назвал «этимологизацией», т. е. углубленное изучение значения аутентичных терминов и понятий древнего происхождения, и во-вторых, стремление рассмотреть термин или явление в тесной связи с тем источником, откуда он или оно происходит, отрешившись от тех «подсказок», которые дают источники другого рода и происхождения. Нетрудно заметить, что эти новые тенденции спровоцированы терминологическими спорами и вообще проблемой соответствия современных понятий древним, а также проблематичными обобщениями историков юридически-институ- циональной школы и их компаративными поисками той самой «одной модели», о которой пишет Поль.

Неудивительно, что в русле этих тенденций особую ценность приобрело слово лингвистов и филологов и появилась целая серия терминологических исследований. Так, Клаус фон Зее на древнескандинавской лексике, относящейся к сфере права, попытался проверить идею о германской верности как своего рода моральном императиве. В частности, он пришел к выводу, что слово tryggd (родственное современному немецкому Treue — верность) «от первого сохранившегося упоминания в XI в. до исчезновения в XIII в. едва ли имело какое-либо другое значение, кроме строго юридического (“договор (неограниченного действия) о безопасности, договорные отношения доверия”). Общее понятие “верности” с этическим содержанием или даже понятие верности как добродетели (Tugendbegriff) из него не развилось». Только в источниках второй половины XIII в. (прежде всего в норвежских «Королевском зерцале» и Hirdskra) появляется достаточно разработанная терминология верности, но это обстоятельство фон Зее без сомнений связывает с «церковным и государственно-теоретическим идейным достоянием высокого средневековья», пришедшим в Скандинавию с континента^{^[30]}.

Таким образом, фон Зее однозначно поддержал Куна и других критиков теории «германского континуитета», выражавшегося, в частности, в преемственности всеобщей идеи верности. Несколько более осторожную позицию в этом споре занял английский исследователь Дэннис Ховард Грин, попытавшийся реконструировать значения древнейших германских понятий власти и господства. С одной стороны, он, возражая Куну, не признал связи понятий вассалитета с галло-романской терминологией. С другой стороны, Грин согласился с тем, что по крайней мере в некоторых случаях преемственность древнегерманских понятий господства-подчинения и раннесредневековых подтверждается. Примером ему послужила этимология староверхненемецких слов truht (группа, компания, банда) и truhtin (господин, вождь). Сопоставляя эти слова с родственными в других германских языках раннего и высокого средневековья и реконструируя древнегерманский термин *druhtiz, Грин считал этот последний германским соответствием латинскому comitatus и таким образом устанавливал «континуитет» в терминологии^{^[31]}. Отметим, кстати, что в вопросе этимологии и значении слов truht и truhtin немаловажную роль играет сопоставление со славянским словом «дружина», которое многие считают родственным соответствующим древнегерманским словам или даже происходящим от них. Этот сюжет обсуждается и Грином, и в других лингвистических и исторических работах^{^[32]}.

Общий вывод Грина о значении термина *druhtiz был поддержан американским лингвистом Джоном Линдоу, сосредоточившимся преимущественно на древнескандинавской лексике. Он считал возможным возводить к этому слову скандинавское слово drott, известное по древней скальдической поэзии, и отвергал распространенное мнение о возможном соответствии германского *gasindia (спутники, сопровождение), к которому восходит основное обозначение рядового дружинника в древнеанглийском gesid, латинскому comitatus^{^[33]}. В то же время им было хорошо-показано разнообразие скандинавской лексики для обозначения воина, военного объединения и чести воина, только частично восходящей непосредственно к неким общегерманским корням с похожей семантикой. В частности, весьма характерным представляется то обстоятельство, что в Скандинавии X-XII вв. для обозначения военных объединений дружинного характера, собственно говоря, не было одного слова — кроме drott употреблялись еще слова lid, verdung и hird. Причем последнее из этих слов, к XIII в. ставшее более или менее общепринятым обозначением королевской дружины, является заимствованием из древнеанглийского (от hhred — домашнее хозяйство, члены семьи, дома)^{^[34]}.

Терминологические разыскания лингвистов были поддержаны историками. Карл Крешелл именно в таком духе пытался противопоставить конкретно-исторический подход «идеально-типическим понятиям» Verfassungsgeschichte. Сопоставляя термины, относящиеся к сфере дома и характеризующие носителей власти и господства, в законодательных памятниках раннего средневековья, он опровергал исходный тезис Шлезингера о происхождении отношений господства-подчинения из власти хозяина дома^{^[35]}. Анализируя понятия fides и fidelitas у античных писателей и в раннесред- певековых источниках, Крешелл пришел к выводу, что ни за одним из них нельзя найти отражение этического принципа взаимной верности^{^[36]}.

В обширном труде Габриеле фон Ольберг специально рассматриваются термины, которые употреблялись в «варварских правдах» германцев для обозначения социальных групп и слоев, в том числе военно-дружинных объединений. В частности, она связывает слово truht (druht) с франкским латинизированным термином antrustio, который несколько раз встречается в правдах (в том числе в одной из ранних редакций Салической правды) и меровингском и каролингском законодательстве вплоть до конца IX в. Очевидно, что этим термином обозначалось некое военное объединение на королевской службе, но в историографии всегда было спорным, можно ли видеть в этом объединении дружину. Фон Ольберг приходит к выводу, что под antrustio могли иметься в виду группы вооруженных людей (преимущественно свободные франки— ingenui, но, возможно, также и несвободные), которые несли полицейскую или военную службу, и в том случае, когда речь идет о людях в непосредственном подчинении у короля и прослеживаются некие черты товарищества (Gemeinschaft) между ними, можно видеть в них королевскую дружину^{^[37]}. Этот вывод современной исследовательницы важен постольку, поскольку именно в связи с упоминанием antrustio наука располагает единственным бесспорным примером принесения присяги королю человеком, который вступает в военное объединение дружинного типа. Эта присяга описывается словами trustem et fidelitatem, и при этом явно имеется в виду клятва верности. Обычай приносить клятву верности дружинником вождю в германской дружине всегда признавался немецкими историками прямым отражением принципа верности, и в нем видели происхождение вассальной клятвы. Однако Кун и другие критики традиционной концепции германской дружины поставили под сомнение факт существования такого обычая. Действительно, упоминание sacramentum у Тацита (Germania, 14) и примеры клятв в англосаксонских и скандинавских источниках могут быть истолкованы очень по-разному и не дают опоры для однозначных суждений по этому вопросу. Однако если за antrustio признается дружинный характер, тогда клятва, принятая при вступлении в него, служит веским аргументом в пользу традиционного мнения. Именно такой логики придерживается, например, исследователь раннего вассалитета Вальтер Кинаст, который критикует суждения Куна и, признавая, что «основной закон всего дружинного строя» состоял в «безусловной верности господину», присоединяется, таким образом, к концепции Шлезингера^{^[38]}.

80-е —начало 90-х годов XX в. характеризовались всплеском интереса к таци- товскому описанию древних германцев. Вышли два новых издания «Германии», подготовленные учеными ФРГ и ГДР, с новыми переводами на немецкий язык и комментариями^{^[39]}. Появились и новые исследования.

Работа датской исследовательницы Анне Кристенсен представляет собой попытку рассмотреть данные Тацита о германской дружине, так сказать, сами по себе, без традиционных сопоставлений их с другими источниками. В своей интерпретации этих данных Кристенсен в качестве исходного берет тезис о тождественности comites, из которых, по утверждению Тацита в главах 13 и 14, состоял германский comitatus, с теми comites, которых римский историк упоминает в главе 12 как членов сотен (centeni), окружающих principes при исправлении последними суда на местах (в pagus). Такое отождествление дает ей возможность далее утверждать, что и в главе 6, посвященной военной тактике германцев, Тацит имел в виду дружину, когда писал, что войско германцев состояло из всадников и пехотинцев, набранных по сотням. Сопоставляя все эти данные, она пришла к выводу, что эта дружина фактически совпадала с сотнями, которые составлялись из молодежи племени, а ее состав и начальство того или иного princeps над нею утверждались на тинге всем племенем^{^[40]}. Тем самым дружина оказывалась публично-правовым учреждением — примерно таким, каким она виделась еще Георгу Вайтцу (ср. выше). Принципиальным новшеством в оценке дружины Кристенсен по сравнению с Вайтцем и другими ее предшественниками, также сопоставлявшими дружину с сотнями и видевшими в ней I губличIга-правовой институт, было отнесение дружины типологически к категории так называемых «мужских союзов».

Термин «мужские союзы» придумал еще в конце XIX в. немецкий ученый Генрих Шуртц, связывая это явление с делением племени на половозрастные «классы», а законченный вид эта теория приобрела в трудах Лили Вайзер и Отто Хефлера^{^[41]}. Для определения и описания этого «института» древнегерманские данные сопоставлялись с аналогиями в историческом прошлом других народов и у современных так называемых «примитивных» или «первобытных» народов, у которых фиксировалось существование военизированных объединений молодых мужчин, более или менее строго и последовательно отделенных от племенных («общинных») структур. В настоящее время под «мужским союзом» (Mannerbund) этнологи понимают «территориальное объединение молодежи мужского пола со своими отдельным культом и социальными функциями», причем принятие в это объединение и исключение из него осуществляются посредством специальных обрядов инициации^{^[42]}. В современной науке далеко неоднозначно решается вопрос, подпадают ли в действительности под это понятие древнегерманские явления. Кристенсен — одна из очень немногих ученых, которые считают германскую дружину «мужским союзом». Делая такой вывод, Кристенсен исходила из публично-правового характера той дружины, которую она реконструировала по данным Тацита, и подчеркивала, что между вождем и молодым человеком, вступавшим в дружину, устанавливались отношения «патронажа» или «шефства» (Initiationspatenschaft), характерные для «мужских союзов». Однако ей приходилось оговариваться, что по описанию Тацита дружина германцев не обнаруживает черт ни культового объединения, ни возрастного класса^{^[43]}.

Выводы Кристенсен вызвали у немецких историков и филологов критические замечания, итог которым был подведен Райнхардом Венскусом в статье под заглавием «Новейшая дискуссия о дружине и власти в “Германии” Тацита», опубликованной в объемном сборнике работ, посвященных «Германии». Венскус, в частности, указал на те противоречия, которые обнаруживаются в свидетельствах Тацита, если принимается отождествление comites и centeni, а также вообще признал неправомерным изначальное стремление Кристенсен рассматривать эти свидетельства изолированно^{^[44]}. С другой стороны, Венскус решительно выразился против скептического подхода некоторых ученых, которые, пытаясь преодолеть пороки традиционной немецкой институционально-юридической школы, обращаются к постмодернистской теории. Эти ученые считают «цивилизационную пропасть» между германцами и рассуждающим об их нравах и обычаях Тацитом настолько большой, а цели и способ изложения материала римским историком настолько специфическими, что отрицают возможность объективного познания той реальности, которую собственно наблюдал Тацит и описывал—или точнее, делал вид, что описывает. Так, например, Дитер Тимпе расценивает тацитовское описание дружины как «непропорциональное» и «перегруженное смыслом» по сравнению с реальностью, т. е., по его мнению, оно в принципе представляет собой некий искусственный конструкт, за которым нельзя распознать какого-либо «конкретного института»^{^[45]}.

Одним из главных аргументов, которые развивал Венскус в полемике с Тимпе и с другими исследователями германской дружины, было также указание на специфику общественных отношений архаического общества, которые складывались не как юридические или политические «институты», связанные в некую рациональную систему, а на основе личных связей, обычного права и традиционных представлений, обеспечивавших «социальное принуждение». Не случайно и поиск такого «института», как дружина, потерпел в конце концов крах. Реальное явление, которое Тацит обозначил словом comitatus, было, по мнению Венскуса, очень сложного характера, разнообразным и текучим в своих формах. Попытки понять его сущность в рамках абстрактных теорий вроде противопоставления начал «власти» и «товарищества» (Herrschaft und Genossenschaft) или в поиске одного точного «узкого» определения для него историк считает обреченными на неудачу. Более перспективными, с точки зрения Венскуса, является использование наблюдений, накопленных этнологами, которые обнаруживают «объединения, организованные по дружинному принципу, причем необязательно везде домашние дружины (Hausgefolgschaften) — прежде всего у народов, вступивших в контакт с более развитыми культурами (в форме грабительских набегов, приносящих богатую добычу)», и расценивают эти объединения «в качестве предпосылки процессов “государствообразования”»^{^[46]}. Именно отталкиваясь от разработок этнологов, Венскус предлагает в оценке сущности общественного строя древних германцев (а также славян) исходить из «мыслительной модели» (Denkmodell), условно названной им Vorrangordnung — строй, основанный на преимуществе^{^[47]}. В основе этого строя лежит принцип primus inter pares, противоречивый с точки зрения новоевропейских юридических представлений, но действенный в условиях архаического общества, поскольку позволял сочетать выдающиеся способности (харизму) отдельной личности и эгалитарно направленное «социальное принуждение». Дружину Венскус считает как раз прекрасным примером выражения этого принципа. Определяя таким образом историческое значение и принцип функционирования дружины, историк не мог обойти вопрос о внешних характеристиках этого, пусть и размытого или текучего, «института». Развивая свой давний тезис, что кельтская или германская дружина могла включать и служебно-клиен- тельные отношения разного рода, Венскус предлагает понимать ее очень широко, ориентируясь в сущности на один главный определяющий признак: «такого рода отношение к одному человеку — необязательно родственнику, которое имеет эмоциональный характер и которое с течением времени приобретает институциональные черты». Впрочем, тут же историк оговаривается, что этого признака, который он сам относит к сфере «менталитета», недостаточно для характеристики дружины как «идеального типа». Для создания нового «идеального типа» дружины, по его мнению, требуется объединение усилий специалистов разного профиля, что остается пока в области desiderata^{^[48]}.

Эта статья Венскуса стала практически последним словом в немецкой традиции концептуального изучения германской дружины. Можно еще упомянуть работу медиевиста Герда Альтхоффа, который, исследуя разные формы объединения людей в группы, подчеркивал личный характер любых связей и отношений, скреплявших раннесредневековое общество. Пытаясь определить «правила игры», которых придерживались участники того или иного общественно-политического конфликта, Альтхофф показывает, что они исходили не из неких абстрактных принципов, а, учитывая всю сумму конкретных факторов, определявших ситуацию, руководствовались личными интересами и общими весьма неопределенными и каждый раз заново переживаемыми и формулируемыми представлениями прежде всего о чести (достоинстве, статусе), а также о праве, справедливости и т.д. «Абстрактное понятие верности» историк расценивает как один из таких принципов и считает, что «на консолидацию групп влиял больше расчет на соответствующее вознаграждение, которое складывалось в основном из доли в добыче»^{^[49]}.

Таковы итоги развития немецкой или, точнее, немецкоязычной историографии германской дружины на сегодняшний день. Главным среди них надо, видимо, признать тот, что трактовка этой дружины как специфически германского явления безвозвратно принадлежит прошлому. Нельзя также сказать, что идея о германской дружине как одном конкретном институте, характерном для разных германских народов на определенном этапе их общественного развития (die Gefolgschaft), более или менее общепризнанна. Если принимается одно сравнительно детальное и четкое («узкое») определение дружины, даже, например, такое «очищенное» от наследства Verfassungsgeschichte, которое дал Дитер Тимпе и которое было приведено выше в начале нашего обзора, то всегда оказывается, что в том или ином пункте оно не подтверждается либо античными данными, либо скандинавскими, либо англосаксонскими, или даже прямо им противоречит. Более перспективной видится идея о том, что германцы знали разные варианты дружины, понимаемой широко как своего рода «идеальный тип». Однако поиск в этом направлении всегда чреват опасностью, что такое понятие дружины окажется слишком общим и расплывчатым и под него подпадут явления слишком разнородные. В любом случае пока этот «идеальный тип» не разработан; и очевидно, что, поскольку при этом речь уже не идет ни о каких специфически германских явлениях, его разработка потребует масштабных сравнительно-исторических исследований, желательно с учетом данных современной этнологии.

* * *

Рассмотрим теперь некоторые из тех работ, авторы которых пытаются интерпретировать данные о славянских дружинах с учетом исследований германской дружины.

В отечественной историографии уже давно были замечены сходные черты древнерусской дружины с германской — главным образом по описаниям последней у Тацита и в исландских сагах. Среди ученых XIX в. больше других эти черты подчеркивал М. П. Погодин^{^[50]}. Для Н. П. Павлова-Сильванского, систематически прибегавшего к историческим сравнениям древнерусского общества и раннесредневекового западноевропейского, сходство это было принципиального характера^{^[51]}. Он доказывал феодальную сущность удельного строя средневековой Руси, и ему было важно подчеркнуть, что на Руси, как и на Западе, «вассальные отношения развились из дружинных»: «вассалитет — это отделившаяся от князя, оседлая, землевладельческая дружина». Выдвигая этот тезис, Павлов-Сильванский опирался на выводы Георга Вайтца и Генриха Бруннера, изложенные нами выше. Однако нельзя сказать, что применение выводов и наблюдений этих историков к древнерусским реалиям было проведено им совершенно логично и последовательно. Так, если Бруннер отличал «домашнее товарищество» (Hausgenossenschaft) от других видов дружинных объединений, то Павлов-Сильванский, отмечая сходство древнерусской дружины именно с этим видом, далее сравнивал ее уже без всяких оговорок и с другими формами военных объединений германцев (кроме «народного ополчения»). Из характеристики германской дружины Вайтцем русский историк выделяет идею о фундаментальном отличии дружинников от знати, подыскивая аналогию в «земском боярстве», игнорируя тот факт, что Вайтц это отличие объяснял публично-правовым (а никаким не «домашним») характером дружины, предоставляемой quasi орган государственного управления выборным (!) principes. О том, что как для Вайтца, так и для Бруннера и сам институт дружины, и трансформация его в вассалитет были типично и исключительно германским явлением, поскольку покоились на специфически германской верности, Павлов-Сильванский не упоминает вовсе. Таким образом, его компаративный «метод» сводится к иллюстративному подбору данных источников и вырванных из контекста выводов исследователей, удобных для доказательства собственного тезиса. Сглаживая острые углы, обходя дискуссионные вопросы и отбрасывая «ненужные» детали и подробности, Павлов-Сильванский получал красивую картину, состоящую как будто только из убедительных аналогий. К сожалению, эта картина, очевидно, и сегодня удовлетворяет отечественных историков. Во всяком случае, попытки пересмотреть ее или хотя бы уточнить нам не известны.

Правда, нельзя не упомянуть опыта привлечения данных о германской дружине в годом ранее вышедшем (1909 г.) труде А. Е. Преснякова «Княжое право в Древней Руси. Очерки по истории X-XII столетий». По сравнению с Н. П. Павловым- Сильванским Пресняков продемонстрировал значительно более глубокое знание как этих данных, так и историографии, им посвященной. Впрочем, в ориентации прежде всего на труд Бруннера и в основном постулате относительно сущности дружины оба историка совершенно сходятся. Пресняков тоже признает, что дружина —это Hausgenossenschaft: «дружина, по существу, ни у нас, ни у германцев — не учреждение политического строя; это явление частного быта... ». Признавая дружину «явлением общеевропейским», Пресняков дает ей такое определение: «частноправовой, личный союз, построенный на общности очага и хлеба господина со слугами, союз, выделяющийся из общего уклада народной общины в особое, самодовлеющее целое. Она имеет и свой строй, свою организацию, как дом, двор господина». Так же, как немецкие историки того времени и Павлов-Сильванский, Пресняков основную тенденцию развития дружинных отношений видит в смене их феодальными, когда дружинники обзаводятся собственными имуществами и землями^{^[52]}.

В древнерусских источниках Пресняков различал два значения слова «дружина» — более широкое («спутники» и т.п.) и более узкое. Именно второе, «более техническое значение» описывало «дружину в собственном смысле слова», т. е. в том самом «общеевропейском»: «круг лиц, постоянно состоящий при князе, живущий при нем, разделяя все его интересы»^{^[53]}. Эту дружину историк считает главнейшим элементом системы «княжого права», т. е. организации, которая служила опорой княжеской власти и пользовалась ее особым покровительством. Особенностью Древней Руси, сближавшей ее и с древней Польшей, и с англосаксонской Англией, но различавшей с меровингской Францией было сохранение зависимости дружины от князя. Правда, Пресняков признает, что со временем в течение XI-XII вв. из боярства как высшего слоя дружины развился «влиятельный класс», ставший «во главе общественных сил» отдельно от княжого двора и тем самым разрушавший дружинную организацию настолько, что «едва ли даже правильно говорить о политическом и общественном значении дружины в ее целом»^{^[54]}. В то же время он наблюдает и новое перерождение термина «дружинаЮ, который к концу XII в. снова становится «широким» по значению, — но теперь охватывая «влиятельные верхи общества и всю военную силу княжества»^{^[55]}. И, как можно понять из становящихся все более туманными и сбивчивыми рассуждений историка, в этом смысле дружина все же продолжает сохранять свое «политическое и общественное значение». Правда, теперь читателю совершенно не ясно, на чем же держалось значение этой новой «дружины»: с одной стороны, Пресняков отмечает, что «городская вечевая стихия в XI-XII вв. втягивает в себя дружинные, боярские элементы», с другой — признает, что не устранялся и «особый характер дружинных отношений, влияние которых на положение князя среди населения, чем дальше, тем больше его преобразовывало, подготовляя превращение князя в вотчинника удела, политической единицы, в которой все отношения будут определяться личным отношением к князю составных ее элементов»^{^[56]}. Более того, к концу раздела книги, посвященного дружине, историк, как будто забывая собственные слова о боярстве как «влиятельном классе», утверждает: «боярство до конца рассматриваемого периода (то есть, очевидно, до начала XIII в. —77. С.) оставалось, несмотря на глубокие перемены в его положении, классом княжих мужей»^{^[57]}. В заключении ко всей книге Пресняков уже твердо говорит о развитии «с падением вечевого строя» «силы князя», опирающейся на «принцип специальной княжеской защиты», в удельно-вотчинный строй, а также, не находя в XI —XII вв. «признаков связи боярского землевладения с началами вотчинной юрисдикции», отводит этому землевладению второстепенное значение; вся позднейшая служилая система оказывается, таким образом, по происхождению частным «огнищем» князя^{^[58]}. Лишенные возможности задать автору закономерный вопрос: «Куда же подевался тот самый боярский класс, который вышел из дружины, и на чем держалась его сила?», мы можем лишь констатировать, что Пресняков, начав с западноевропейских аналогий, закончил утверждениями, акцентирующими силу княжеской власти и, очевидно, исключающими всякий разговор о перерождении дружинных отношений в вассально-ленные (феодальные).

После трудов Павлова-Сильванского и Преснякова сравнение германской и древнерусской дружин предпринималось только эпизодически в работах отдельных зарубежных исследователей. Отметим несколько наиболее интересных из них.

Известный немецкий историк Манфред Хельман в серии статей 50-х годов XX в. пытался оценить главные черты общественного строя средневековой Руси в свете «вопроса о русском феодализме» и построений немецких историков школы Verfassungsgeschichte^{^[59]}. Опираясь в основном на классиков дореволюционной историографии и работу П. Б. Струве^{^[60]}, Хельман настаивал на своеобразии общественных отношений на Руси и их лишь относительно поздней частичной «феодализации» (в связи с развитием поместно-вотчинной системы). В частности, отличной от германской он считал и древнерусскую дружину, исходя прежде всего из тезиса о германской верности. По его мнению, если на ранних этапах русской истории и обнаруживаются какие-то следы идеи верности в отношениях между князем и дружиной, то это лишь отголоски того влияния, которое на Русь принесли скандинавы, и в любом случае они быстро исчезают. Характерной же для восточного славянства была «добровольная служба», покоившаяся только на материальной заинтересованности сторон. Наиболее ярким свидетельством такого рода службы Хельман называет «право боярского перехода», которое возводит к древнейшим временам. В отличие от Преснякова и Павлова-Сильванского он отводит «товарищеский» элемент в древнерусской дружине на второй план, а подчеркивает элемент господства (подчинение и послушание), который развивается в службе бояр и вольных слуг^{^[61]}. Строй Киевской Руси Хельман называет «господством дружинных предводителей, осуществлявшимся через сбор дани и отправление суда» (Tributs- und Gerichtsherrschaft von Gefolgsherren)^{^[62]}. He находя в позднейшей Руси ни бенефиция (лена), ни иммунитета и выделяя кормление как основную форму вознаграждения служилых людей, а затем формирование московского двора на новых началах, Хельман видит перерождение дружинных отношений не в «феодальные», а в «очень своеобразные и характерные формы служебного права»^{^[63]}.

По-видимому, вследствие того, что Хельман ориентировался на традицию Verfassungsgeschichte, многие положения которой позднее были пересмотрены или отброшены, современные немецкие исследователи, касающиеся древнерусской дружины, скорее критически воспринимают его выводы. Так, Хартмут Рюсс, отвергая тезис о «вольной боярской службе», именно верность полагает основанием отношений князя и знати в средневековой Руси и считает возможным возводить ее к общеславянским корням^{^[64]}. Кристиан Любке решительно отвергает идею «германской верности» и подходит к проблеме определения дружины прагматически: «чтобы избежать недоразумений, будем говорить о “дружине” только там, где действительно найдутся указания на то, что речь идет о “группе”, члены которой осознают принадлежность к ней как свою идентичность, а себя самих в первую очередь как воинов на службе, доставляющей им материальный достаток»^{^[65]}. Разворачивая свой главный тезис о значительной роли «чужаков» (Fremden) в раннегосударственных образованиях на территории Восточной Европы в IX-XI вв., Любке предлагает также довольно подробный и очень ценный обзор собственно исторических данных о дружинах у франков и саксов в это время, скандинавов, славян, венгров, кочевых народов причерноморских и среднерусских степей, а также о скандинавах на службе византийских василевсов и IX-XI вв.^{^[66]} К сожалению, историк, отмечая некоторые дискуссионные проблемы дружинной тематики (соотношение начал «товарищества» и «господства», роль дружины в становлении форм власти и др.), отказывается от какого бы то ни было решения их на тех конкретных материалах, которые сам же приводит, и не ставит центральный вопрос о принципах, которые объединяли вождя (князя) и дружинников между собой, хотя от ответа на этот вопрос зависит и освещение его собственной темы (например, от чего зависело восприятие чужака как человека князя или наемника). Даже не обсуждая мнение о том, что аналогии между германскими дружинами и древнерусской, о которой больше всех остальных славянских сохранилось данных в источниках, могут быть структурно обусловлены (и не объясняя отличий), Любке пошел по самому простому, однако далеко не самому перспективному пути — эти аналогии он объявил просто скандинавским влиянием, и здесь он принял как раз самый слабый, с нашей точки зрения, довод в аргументации Хельмана.

Среди зарубежных работ, в которых предпринимается сравнение германской и славянской (древнерусской) дружин, стоит отметить также польские и чешские. Оценивая степень учета западноевропейской историографии, выделим две работы — статью Франтишека Грауса о начале государственности у западных славян и раздел о дружине фундаментального труда Хенрика Ловмяньского «Начала Польши». Для обеих работ характерно направление мысли, которым двинулся в свое время Н. П. Павлов-Сильванский, а именно искать параллели прежде всего в трансформации дружинных отношений в феодальные.

Для Грауса, продолжавшего давний спор со Шлезингером, важнее всего было подчеркнуть всеобщий характер института дружины как «простой и действенной формы организации». Как и у германцев, Граус предполагает у западных славян дружины частноправового характера «до централизации власти», но выделяет затем особый подъем княжеской дружины, которая «значительно расширилась и преобразилась в своего рода “государственную дружину” (Staatsgefolge)». Несмотря на утверждение об особой по сравнению с соседней Германской империей силе княжеской дружины в Польше и Чехии, Граус, несколько противореча, как нам кажется, самому себе, в то же время заявляет о «быстрой феодализации» в этих странах уже в XI в. и ослаблении центральной власти, которая начинает искать другие средства укрепления, например, через создание «служебной организации»^{^[67]}.

Логика рассуждений Ловмяньского строится следующим образом. Предполагая преемственность основных социальных установлений и форм от «племенного» строя к государственному, он задается вопросом, каким образом государственная (княжеская) власть могла заставить служить себе «племенную старшину», т. е. знать, способную обеспечить себя дорогим вооружением (эту племенную знать Ловмяньский называет уже даже «рыцарством»). Справедливо отвергая возможность в ранний период «публично-правовой формы служебного отношения», он выделяет две другие формы — дружинную и «частноправовую или вассальную» — и сразу же заявляет, что «дружинная служба становилась собственно разновидностью вассальной, имея, подобно ей, характер частноправовой»^{^[68]}. Опираясь на довольно подробно разобранную им историографию германской дружины, Ловмяньский однозначно присоединяется к тем, кто не считал дружину специфически германским явлением, и дает ей свое определение «в классическом понимании», ориентируясь на тацитовское описание. Дружина, по его мнению, должна была иметь четыре черты: 1) «функциональную, выражавшуюся в военной деятельности»; 2) «экономическую» — обеспечение дружинников вождем; 3) «организационную, вытекавшую из постоянной готовности к войне по приказу вождя»; 4) «идеологическую» — «верность или искренняя преданность» дружинников друг другу и вождю и забота и покровительство над ними со стороны вождя. Понимание дружины, предложенное Шлезингером, Ловмяньский отверг как неоправданно широкое. Его же собственное определение дружины — конечно, значительно более конкретное и «узкое»—давало ему возможность отвести ей весьма ограниченное место в судьбе германских и славянских народов, а перенести акцент именно на «вассальную службу», которая, по мнению польского историка, «развивалась одновременно другим путем, независимым от дружины». «На славянской почве» эти вассальные отношения Ловмяньский видел как «военную службу, выполняемую на основе добровольного соглашения, однако без вступления в собственную дружину, предполагающую “домашнюю общность” с предводителем». С обзаведением дружинников собственным имуществом, прежде всего землями, начинался процесс «дезинтеграции» дружины, которая «растворялась в общем явлении вассалитета»^{^[69]}. Более или менее гипотетически расцвет дружины у славян Ловмяньский относил к VI в., а в более позднее время наблюдал уже ее разложение. Именно этой «дезинтеграцией» и поглощением дружины «вассалитетом» историк объяснял многозначность и неопределенность древнерусского термина «дружина». Подробно разбирая древнерусские данные, Ловмяньский приходил к выводу, что собственно «институт» дружины представляли лишь относительно небольшие группы «отроков» в непосредственном окружении князей, а служба бояр и прочих вольных людей была «вассалитетом»^{^[70]}. Укрепление государственной власти и обеспечение безопасности государства зависели как раз не столько от этих «домашних» дружин «отроков», сколько от вассальной службы знати и, конечно, традиционно сохранявшего свое значение «народного ополчения»^{^[71]}. Естественным выводом этих построений было признание «рыцарей» и «вассалов» древних славянских государств за носителей феодального начала, которое расцветает после окончательной «дезинтеграции» дружины приблизительно к XII в.

Таким образом, выделение в отдельный институт «вассальной службы» позволило Ловмяньскому преодолеть противоречие, замеченное нами в суждениях Грауса: не признавая развитие древней дружины в «своего рода государственную дружину» в ранних славянских государствах, польский историк получал возможность более логично объяснить «феодализацию» этих стран в XI-XII вв. К отрицанию такого развития Ловмяньский приходил, обращаясь к немецкой историографии и настаивая на «узком», «классическом» понимании дружины. Однако если в этом пункте своей аргументации он был строг и логичен, упрекая немецких историков за недостаточную четкость понятий, то в понимании «вассалитета» явно позволил себе слишком свободные интерпретации. Акцент на «вассальной службе» «рыцарей», восходящей якобы к догосударственной эпохе, является очевидным слабым и спорным моментом концепции Ловмяньского.

* * *

Думаем, из нашего историографического обзора хорошо видно, насколько сложным явлением была древняя дружина и насколько трудно она поддается исторической интерпретации. Трудности связаны и с состоянием источников, и с самой сущностью архаических «институтов», не укладывающихся в рационально-систематические схемы, и, наконец, с тем обстоятельством, что проблему дружины нельзя оторвать от таких более общих вопросов, как устройство догосударственного («племенного») общества, становление структур власти и господства, происхождение феодализма и др.^{^[72]}

Важнейшими для современной отечественной историографии итогами изучения германской дружины западными, главным образом немецкими, учеными мы бы признали следующие. Во-первых, сегодня уже окончательно ясно, что типично германской дружины, основанной на специфически германской верности, никогда не существовало. Дружина — это, как совершенно справедливо полагал еще в начале XX в.

А. Е. Пресняков (вразрез с господствовавшим мнением тогдашней немецкой историографии), «общеевропейское» явление и даже, как говорят современные этнологи, всемирное. Хотя вместе с тем нельзя сказать, что дружина имела универсальное значение: многие архаические общества древности и современности не знали или не знают этого явления; в том числе, например, у поморских и полабских славян находят лишь слабые и очень неопределенные ее следы.

Во-вторых, тоже совершенно ясно, что поиск одной модели германской дружины как конкретного, четко определяемого «института» зашел в тупик, что является, может быть, одним из самых ярких свидетельств кризиса традиционной немецкой Verfassungsgeschichte. Немецкие историки этой школы XIX — первой половины XX в. пытались выстроить систему логичной последовательности юридических институтов от «племени» до развитой вассально-ленной (феодальной) системы. Вальтер Шлезингер, с трудами которого связан последний взлет Verfassungsgeschichte, пытался придать дружине принципиальное значение в этой системе как институту, основному для формирования власти и господства (Herrschaft). Такое развитие мысли натолкнулось, однако, на резкую критику со стороны как историков, так и лингвистов. Развернувшаяся дискуссия спровоцировала отход от институциональных построений и конкретно-исторические разыскания в стремлении понять, что же следует понимать под дружиной. Эти поиски привели в конечном итоге к установлению крайнего разнообразия форм одного явления, которое пришлось определять очень широко. Такое понимание дружины уже не вписывалось ни в какие строгие юридические модели. Однако, с нашей точки зрения, главная причина кризиса Verfassungsgeschichte даже не в отсутствии общепризнанного понимания и четкого определения дружины и не в невозможности систематически описать «общество переходных форм», как полагает Вальтер Поль, — в конце концов, любое общество является в любой момент времени «переходным», меняющимся, с нашей точки зрения, время институционально-«моделирующих» подходов вообще прошло. Вслед за французскими историками Средних веков и раннего нового времени историки в других странах в течение последних десятилетий также признали, что изменился главный предмет интереса гуманитарной науки — на место политико-юридических форм пришло «человеческое измерение». В сегодняшней западной медиевистике преобладает трезво-скептическое отношение к обобщающим конструкциям, составленным из такого рода форм, и основное внимание уделяется уникальным чертам конкретного исторического факта или явления, понятого прежде всего в контексте данной культуры. Если и ведутся поиски новых моделей, то уже на совсем других путях, а именно в культурно-антропологическом направлении.

В связь с этими тенденциями современной исторической науки следует, с нашей точки зрения, поставить также один из выводов, который мы можем сделать в перспективе сравнения германской и славянской дружин, в частности, древнерусской. Речь идет о компаративном методе. Накопленный в историографии германской (да и славянской) дружины опыт заставляет признать важность этого метода, но и предупреждает против его неосторожного использования и, главное, заставляет четче осознать, с какими целями мы применяем его. Об этом несколько лет назад очень точно, по нашему мнению, сказал А. Я. Гуревич: простая демонстрация сходств ведет «к нарушению самих принципов, по которым строится историческое знание, описывающее конкретные ситуации, они же, строго говоря, никогда ие повторяются и повториться не могут. Мы сравниваем для того, чтобы резче проявить особенности сопоставляемых феноменов... »^{^[73]}. Историки XIX —первой половины XX в. использовали сравнительно-исторический метод, так сказать, по принципу конструктора или «простого добавления»: имея в виду построение некоей модели или реконструкцию одного института они, не находя в источниках, происходящих из одного места и одного периода, всей полноты данных, добирали остальные «необходимые» данные из источников другого происхождения, свидетельствующих как будто об одном и том же (ср. выше описание методики Г. Бруннера). Такая методика вызвала вполне обоснованную критику. Сегодня мы должны ясно осознать, что путь к универсальному (если таковое вообще возможно) лежит через понимание своеобразия данного конкретного факта в контексте данной культуры.

Что еще дает представленный в настоящем обзоре историографический опыт для решения главных вопросов «дружинной проблематики» в Древней Руси?

По вопросу об историческом значении дружины русская паука в каком-то смысле опередила немецкую. Если Вальтер Шлезингер только в середине XX в. признал дружину важнейшей формой происхождения и утверждения Herrschaft, то А. Е. Пресняков уже в 1909 г. писал о ней как главном элементе «княжого права». Конечно, Шлезингер и Пресняков имели в виду не совсем одно и то же: первый, например, говорил о происхождении власти, другой — о ее инструменте; первый —о дружинах у всех знатных, второй — о дружине княжеской и т. д. Но в главном их мысль была сходна —они подчеркивали, что дружина стоит в тесной и даже неразрывной связи с укреплением власти и отношений господства и подчинения («по- тестарных» структур). Эту мысль надо признать основополагающей, а попытку X. Ловмяньского умалить значение дружины (переставив акцент в пользу «вассальной службы») оценить как шаг назад.

Пожалуй, самым сложным в этой проблематике является вопрос о принципах объединения людей в дружине. Долгое время в науке не было особых сомнений по этому поводу: фундаментом объединения признавалась идея верности. Однако, когда стали подвергать критическому разбору представление о специфически германской верности, выяснилось, что этот принцип вообще чем глубже в древность, тем слабее прослеживается. В частности, специальные исследования показали, например, что один и тот же идеал верности, даже если как будто прослеживается его «континуитет», мог очень по-разному преломляться и осмысляться в античной литературе, в англосаксонской или скандинавской и служить разным политико-пропагандистским целям, но что в то же время возможны были также и «перекрестные» заимствования и в конечном итоге этот идеал в чистом виде нигде и никогда вообще, видимо, не существовал. Ф. Граус и другие ученые подчеркивали значение христианства для становления идеи верности. Однако какие-то следы особой «эмоциональной связи», как выражался Р. Венскус, между вождем и дружинниками видны и в дохристианское время. Можно их назвать «примитивной верностью» или мимикрией либо искусственным конструированием родственных отношений, но это все равно не разъясняет, что на самом деле заставляло людей разрывать родственные или соседские связи и налагать на себя узы совсем другого рода. Попытки выяснить этот вопрос привели к обращению к наблюдениям этнологов, открывающим разные пути. Если, например, интерпретация дружины как «мужского союза» наталкивается скорее па критическое отношение историков, показывающих ее несоответствие конкретно-историческому материалу, то в последнее время все больше внимания в историографии обращается па роль дара не просто как вознаграждения и даже не только способа установления социальной связи, но как «одушевленной» вещи, несущей определенный «заряд» человеческой личности, во владении которой она находилась.

В настоящее время в вопросе о принципах дружинного объединения очень много неясного, и перед исследователем, в том числе и древнерусских источников, здесь открываются самые широкие перспективы.

Наконец, выделим и вопрос о судьбе дружины в ранпесредневековом обществе, т. е. о ее упадке или перерождении, который связан с «проблемой феодализма», особенно острой именно для Древней Руси. Многое здесь зависит от того, что мы понимаем не только под дружиной, но и под вассалитетом и феодальными отношениями. Однако, какие бы варианты определений этих понятий не предлагались, в случае, если принимается тезис о принципиальном значении княжеской дружины в формировании ранних славянских государств как «своего рода государственной дружины» («Staatsgefolge»), по выражению Грауса, то о «быстрой феодализации» уже говорить очень трудно. Такой фундаментальный институт не мог быстро, безболезненно и бесследно «дезинтегрироваться» и должен был сохранять значение, по крайней мере, в XI-XII вв., пусть и в видоизмененных формах. В таком направлении, хотя и несколько непоследовательно, рассуждал А. Е. Пресняков. В таком же духе высказываются и современные польские историки, например, ведущий на сегодняшний день польский медиевист Кароль Модзелевский, весьма критически относящийся к идее раннего польского феодализма и, в частности, к суждениям X. Ловмяньского по этому поводу^{^[74]}.

П. С. Стефанович (Москва, Россия)

Из сборника «ROSSICA ANTIQUA: Исследования и материалы», СПб., 2006

^{^[1]}B славянских странах, включая Россию, ситуация сложилась иначе, чем в германских и романских: не только известно древнее славянское слово для обозначения того явления, которое Тацит называл comitatus — «дружина», но это слово сохранилось и в современных славянских языках (по крайней мере, во многих из них, насколько мы знаем). Именно оно используется в русскоязычной историографии для перевода и латинского, и немецкого слов. Несмотря на то, что, с нашей точки зрения как семантика древнерусской лексемы «дружина», так и сами реалии, ею обозначаемые, имели существенную специфику по сравнению с аналогами в других языках и культурах, для простоты дела мы будем в дальнейшем тоже пользоваться этим общепринятым термином.

^{^[2]}Впрочем, само это выражение было придумано Льюисом Генри Морганом. В марксистской науке, вслед за Энгельсом, «военной демократии» было просто придано универсальное значение как этапу развития первобытного общества, предваряющему образование классов и государства.

^{^[3]}Не вдаваясь в вопрос, кто и что понимал и понимает под «государством», отметим только, что западные медиевисты, по крайней мере, те из них, кто не вдается специально в теоретические штудии (а таких, естественно, подавляющее большинство), предпочитают говорить не о государстве, а о власти, управлении и господстве. В немецкоязычной историографии, например, словом примерно таким же по частоте употребления и широте семантики, как наше «государство», является Herrschaft («господство, власть»). Применительно к средневековью термин Staat (государство) используют либо в кавычках, либо каждый раз оговариваясь, что имеется в виду, либо со специальными определениями, которые маркируют специфику средневековых форм государственности (например: Personenverbandsstaat).

^{^[4]}Среди таких изданий отметим относительно недавние и наиболее удачные: Schulze Н.К. Grundstrukturen der Verfassung im Mittelalter. (3. Auflage). Bd 1. Stuttgart etc. 1995; Pohl W. Die Germanen, Miinchen, 2000 (=Enzyklopadie deutscher Geschichte, Bd 57). Большое значение как синтез и квинтэссенция исследований древних германцев имеет фундаментальная энциклопедия «Словарь реалий в области германских древностей», первый том которой вышел в 1973 г.: Reallexikon der germanischen Altertumskunde. (2. Aufl.). Berlin; New York (далее — RGA; в 2005 г. вышел 28-й том с последней статьей «Skiringssal»).

^{^[5]}Timpe D. «Gefolgschaft: Historisches» // RGA. Bd X (1998). S. 537-546.

^{^[6]}Waitz G. Deutsche Verfassungsgeschichte: Die Verfassung des deutschen Volkes in altester Zeit (4. Aufl.). Darmstadt, 1953. Bd 1, S. 46-47, 371- 401. Это издание повторяет последнее прижизненное (третье, с поправками), вышедшее в 1879 г. Первое издание вышло в 1844 г.

^sBrunner Н. Deutsche Rechtsgeschichte. (2. Aufl.). Bd 1. Leipzig, 1906. S. 185-186 (1-е изд. 1892 г.).

^{^[8]}Ibid. S. 180-195, bes. 190.

^{^[9]}Ibid. S. 192, 195.

^{^[10]}Pohl W. Die Germanen. S. 70; Kroeschell К. 1) Die Treue in der deutschen Rechtsgeschichte // Kroeschell K. Studien zum friihen und mittelalterlichen deutschen Recht. Berlin, 1995. S. 158 (впервые статья вышла в 1969 г.); 2) Fiihrer, Gefolgschaft und Treue // Ibid. S. 183 ff. (впервые опубликована в 1994 г.).

^{^[11]}Mitteis Н. Der Staat des hohen Mittelalters. Grundlinien einer vergleichenden Verfassungs- geschichte des Lehnszeitalters. (4. Aufl.). Weimar, 1953, S. 10 und 45 £Т. (первое издание—1940 г.).

^{^[12]}PlaBmann J.O. Princeps und Populus. Die Gefolgschaft im ottonischen Staatsaufbau nach den sachsischen Geschichtsschreibern des 10. Jahrhunderts. Gottingen 1954. — Идея «дружинного государства» в недавнее время была озвучена в отечественной историографии Е. А. Мельниковой. Однако исследовательница в своих рассуждениях отталкивается от теории американских «неоэволюционистов» (Фрида и Сервиса), а знакомства с трудами немецких историков никак не обнаруживает (Мельникова Е.А. К типологии предгосударственных образований в Северной и Северо-Восточной Европе (Постановка проблемы) // ДГ. 1992—1993 гг. М., 1995. С. 16-33).

^{^[13]}S с h 1 е s i n g e r W. Herrschaft und Gefolgschaft in der germanisch-deutschen Verfassungsgeschichte // Schlesinger W. Beitrage zur deutschen Verfassungsgeschichte des Mittelalters. Bd I: Germanen, Franken, Deutsche. S. 18-19 (впервые в: Historische Zeitschrift. 1953. Bd 176). Gottingen, 1963.

^{^[14]}Ibid. S. 19, 22.

^{^[15]}Ibid. S.30-35, 38-39.

^{^[16]}Ibid. S.48.

^{^[17]}Kuhn Н. Die Grenzen der germanischen Gefolgschaft // Zeitschrift der Savigny-Stiftung fiir Rechts- geschichte: Germanistische Abteilung. Bd LXXIII. Weimar, 1956. S. 20.

^{^[18]}Вот определение дружины, данное Куном: «союз свободных мужчин на постоянной, но, как правило, не пожизненной, службе какому-либо более могущественному человеку, которые принадлежат его дому, функция которых состоит только в военной службе и репрезентации и которые находятся в почетном положении и в отношениях взаимной верности с их предводителем» (Ibid. S. 12). Определение дружины, данное Шлезингера, Кун считал слишком широким, так как оно включало «военное объединение под начальством одного вождя (Heerhaufen) и даже свободных работников и других, которые выполняли в основном невоенные функции», и упрекал Шлезингера за то, что на деле он не соблюдал «границы» своего и без того широкого определения (Ibid. S.32).

^{^[19]}Ibid. S. 77.

^{^[20]} Ibid. S. 78-83.

^{^[21]} Одним из основных аргументов ему здесь служит этимология древнеанглийского слова редп (родственное с древнескандинавским pjonn, от которого произошло древнерусское «тиун»), древнейшим значением которого он считает «мальчик, слуга». И если обычно считается, что этим словом обозначались знатные люди, ближайшие соратники короля, его дружинники, то для Куна оно «указывает на вассалов и министериалов и ничего более» (Ibid. S. 35—36).

^{^[22]}G г a u s Ft. 1) Deutsche und slawische Verfassungsgeschichte // Historische Zeitschrift. 1963. Bd 197. S. 265-317; 2) liber die sogenannte germanische Treue // Historica. Т. I. Praha, 1959. S. 71-121;

3) Herrschaft und Treue // Ibid. Т. XII. Praha, 1966. S. 5-44.

^{^[23]}Schlesinger W. Randbemerkungen zu drei Aufsatzen uber Sippe, Gefolgschaft und Treue // Schlesinger W. Beitrage. .. S. 300, 313-315 (впервые опубликована в 1963 г.).

^{^[24]}Wenskus R. Stammesbildung und Verfassung. Das Weiden der friihmittelalterlichen gentes. Koln; Graz, 1961. S. 348.

^{^[25]}Ibid. S. 353-354.

^{^[26]}Ibid. S. 355-356.

^{^[27]} Ibid. S. 427.

^{^[28]}Ibid. S.374. — Слово Recke, которое мы здесь условно перевели как «профессиональный воин», обозначает собственно «герой, витязь, богатырь», однако в специальном анализе этого термина Венскус заостряет внимание на его этимологии и, выделяя первоначальное значение «изгой», делает вывод о связи «геройского» поведения воина в дружине с его социальным происхождением и положением (в собственном социуме как изгоя и приход как чужака в дружину могущественного Heerkdnig) (Ibid. S. 371).

^{^[29]}Р о hi W. Die Germanen. S. 72.

^{^[30]}See К. von. Altnordische Rechtsworter. Philologische Studien zur Rechtsauffasung und Rechts- gesinnung der Germanen. Tubingen, 1964. S. 214, 220-221.

^{^[31]}Green D.H. The Carolingian Lord: Semantic Studies on Four Old High German Words: balder, fr6, truhtin, herro. Cambridge, 1965. P. 91-114, 272-273, 398.

^{^[32]}См. в последней книге Грина: Green D. Н. Language and History in the Early Germanic World. Cambridge, 1998. P. 108-112.

^{^[33]}Lindow J. Comitatus, Individual and Honor: Studies in North Germanic Institutional Vocabulary. Berkeley etc., 1976. P. 10-41.

^{^[34]} Современный обзор лексики, которую считают возможным так или иначе возводить к сфере германской дружины (как реконструируемые термины, так и исторически зафиксированные в германских языках), и соответствующих лингвистических проблем см.: Landolt Ch. «Gefolgschaft: Sprachliches» // RGA. Bd X (1998). S. 533-537.

^{^[35]}Kroeschell K. Haus und Herrschaft im friihen deutschen Recht // Kroeschell K. Studien... S. 113-156 (впервые опубликована в 1968 г.).

^{^[36]}Kroeschell К. Die Treue in der deutschen Rechtsgeschichte// Kroeschell K. Studien... S. 157-181, bes. 178 (впервые опубликована в 1969 г.).

^{^[37]}01berg G. von. Die Bezeichnungen fur soziale Stande, Schichten und Gruppen in den Leges bar- barorum. Berlin; New York, 1991, S. 124-134.

^{^[38]}К ien as t W. Die frankische Vassalitat. Von den Hausmeiern bis zu Ludwig dem Kind und Karl dem Einfaltigen / Ilrsg. von P. Herde. Frankfurt a. М., 1990. S. 51-73, bes. 61-63.—В то же время Кинаст не видит возможности связывать присягу в antrustio с вассальными ритуалами (оммажем и пр.) — Ibid. S. 22-23. Ср. статью Кинаста, также отчасти посвященную проблеме верности: Kienast W. Germanische Treue und «Konigsheil» // Historische Zeitschrift. 1978. Bd 227. S. 265-324.

^{^[39]}Tacitus. Germania / Hrsg. G.Perl. Berlin, 1990; Cornelius Tacitus. Germania / Hrsg. A. A. Lund. Heidelberg, 1988.

^{^[40]}Kristensen A. K. G. Tacitus’ germanische Gefolgschaft. K0benhavn, 1983. S. 23-70, bes. 53-57.

^{^[41]}Schurtz Н. Altersklassen und Mannerbunde: Eine Darstellung der Grundformen der Gesellschaft. Berlin, 1902; Weiser L. Altgermanische .Junglingsweihen und Mannerbunde. Buhl, 1927; Hofler O. Kultische Geheimbiinde der Germanen. Bd I. Frankfurt a. М., 1934.

^{^[42]}Hasenfratz II. P. Der indogermanische «Mannerbund»: Anmerkungen zur religiosen und sozialen Bedeutung des Jugendalters // Zeitsclirift fiir Religions- und Geistesgeschichte. 1982. Bd 34.

^{^[43]}Kristensen A. K. G. Tacitus’ germanische Gefolgschaft. S. 61-70.

^{^[44]}Wenskus R. Die neuere Diskussion um Gefolgschaft und Herrschaft im Tacitus’ Germania // Beitrage zum Verstandnis der Germania des Tacitus. Bd II. Gottingen, 1992. S. 323-325.

^{^[45]}Ti in pe D. Zum politischen Charakter der Germanen in der «Germania» des Tacitus //Timpe D. Romano-Germanica. Gesammelte Studien zur «Germania» des Tacitus. Stuttgart; Leipzig, 1995. S. 162167 (впервые опубликована в 1988 г.).

^{^[46]}Wenskus R. Die neuere Diskussion... S. 327.

^{^[47]}Эта идея была развита Венскусом еще в вышеупомянутой статье и, насколько мы можем судить, вне какой бы то ни было связи с теорией американских «нео-эволюционистов» (прежде всего антрополога Мортона Фрида) о «ранжированном обществе» (rank-society). В этой статье Венскус упоминает теорию Фрида, однако замечает о ней, что «историк во многом выражался бы по- другому и в отношении самого понятия, и частностей» (Ibid. S.312).

^{^[48]}Ibid. S. 330.

^{^[49]}Althoff G. Verwandte, Freunde und Getreue. Zum politischen Stellenwert der Gruppenbindungen im friiheren Mittelalter. Darmstadt, 1990. S. 12-13, 134-181, bes. 149.

^{^[50]}Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. III. М., 1846. С.228- 232.

^{^[51]} Павлов-Сильва некий Н.П. Феодализм в удельной Руси / / Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в России. М., 1988. С. 425-429 (впервые опубликовала в 1910 г.).

^{^[52]}Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси: Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 186, 189-190.

^{^[53]}Там же. С. 192-193.

^{^[54]}Там же. С. 201, 203.

^{^[55]}Там же. С. 214.

^{^[56]}Там же. С. 225.

^{^[57]}Там же. С. 228.

^{^[58]}Там же. С. 246-247, 249.

^{^[59]}Hellmann М. 1) Staat und Recht in Altrufiland // Saeculum. 1954. V. 5; 2) Grundfragen der slaw- ischen Verfassungsgeschichte des friihen Mittelalters // JfGO. 1954. Bd 2; 3) Slawisches, insbesondere ostslawisches Herrschertum des Mittelalters // Das Konigtum / Hrsg. von T. Mayer. Sigmaringen, 1956;

4) Herrschaftliche und genossenschaftliche Elemente in der mittelalterlichen Verfassungsgeschichte der Slawen // Zeitschrift ftir Ostforschung. 1958. Bd 7; 5) Probleme des Feudalismus in RuBland // Studien zum mittelalterlichen Lehenswesen. Vortrage gehalten in Lindau am 10.-13. Oktober 1956. Lindau; Konstanz, 1960.

^{^[60]}Струве П.Б. Социальная и экономическая история России. Париж, 1952.

^{^[61]}Hellmann М. 1) Probleme des Feudalismus... S. 242-247; 2) Herrschaftliche und genossenschaftliche Elemente... S. 328, 331-332.

^{^[62]}Hellmann M. Probleme des Feudalismus... S. 248.

^{^[63]}Ibid. S. 258.

^{^[64]}RuB H. Herren und Diener. Die soziale und politische Mentalitat des russischen Adels 9-17 Jh. Koln; Weimar; Wien, 1994. S. 275.

^{^[65]}Lubke Ch. Fremde im ostlichen Europa: von Gesellschaften ohne Staat zu verstaatlichen Gesellschaften (9.-11. Jahrhundert). Koln etc., 2001, S. 261.—Ставя слова «дружина» и «группа» в кавычки, Любке хочет подчеркнуть тем самым условность этих терминов, связанную в первом случае с тем, что нет одного общепризнанного понимания дружины, а во втором — что в настоящее время слишком широкий термин «группа» призван покрыть те явления, часть которых ранее в немецкой историографии описывалась словом Genossenschaft.

^{^[66]}Ibid. S. 261-317.

^{^[67]}Graus Fr. Die Entstehung der mittelalterlichen Staaten in Mitteleuropa // Historica. Т. X. Praha, 1965. S. 39-46.

^{^[68]}Lowmiariski Н. Pocz^tki Polski. Z dziejow Slowian w I tysisjcleciu n. e. Т. IV. Warszawa, 1970. S. 163—164.

^{^[69]} Ibid. S. 165-170.

^{^[70]}Этот тезис развил подробнее Т. Василевский: Wasilewski Т. Studia nad skladem spolecznym wczesnosreniowiecznych sil zbrojnych na Rusi // Studia wczesnosreniowieczne. Т. IV. Wroclaw; Warszawa, 1958. S. 301-352.

^{^[71]}Lowmianski H. Pocz§,tki Polski. Т. IV. S. 170-178.

^|4Об освещении вопроса «русского феодализма» в западной историографии см. наш обзор: Стефанович Г1. С. Древнерусская знать в работах современных западных историков-славистов // Мир истории. Электронный журнал. 2001. №1 (http://www.historia.ru).

^{^[73]}Гуревич А. Я. Выступление на круглом столе по проблеме «Социальность, рожденная за пиршественным столом» // Одиссей. Человек в истории. 1999. М., 1999. С. 42.

^{^[74]}См. идеи Модзелевского в сжатой и четкой формулировке в заключении к его последней книге: Modzelewski К. Barbarzyriska Europa, Warszawa 2004. S. 452-454. Ср. нашу рецензию на эту книгу в «Отечественной истории» (2006, №4).