Окончание, начало см. в № 3 (4) 2012.

Памятник гитлеровцам в Москве?

Кому-то на современном этапе под предлогом «восстановления исторической справедливос­ти» очень уж хочется историю революции (ныне это уже называется «октябрьский переворот») и Гражданской войны переписать полностью. В России, на Украине стали появляться не только научные и околонаучные исследования об этом периоде, но и художественная литература, теат­ральные постановки, кинофильмы, в которых беззастенчиво воспевается «белогвардейщина». Усилиями новых апологетов «Белое движение», спустя почти сто лет, стало предметом карди­нального исторического пересмотра.

Очевидно, стремление к истине является необходимой насущностью и должно превалировать в любом исследовании. Но крайности вызывают недоверие и, в конечном итоге, — протест. Поэтому, стоит ли повторять однозначные идеологические оценки прошлого, только с точностью до наоборот?

Уже давно не являются чем-то удивляющим попытки «развенчания» победителей того тяже­лейшего противостояния: В. Ленина, И. Сталина и их соратников. При этом некоторые современ­ные деятели от «развенчания» идут дальше — к созданию новых «героев» из числа на голову разбитых бывших царских и ставших «белыми» генералов и адмиралов. Зачем? Этот вопрос нужно ставить, когда навязывают «новые трактовки» истории, при этом подменяя понятия, за­нимаясь фактической фальсификацией и, в конечном итоге, пытаясь создать мифы о далеко не безоблачном монархическом и белогвардейском прошлом нашей страны.

Ведь отнюдь не всеми одобряется возведение в лик святых царя Николая II, бесславно отрек­шегося от престола еще до Октябрьской революции. Неоднозначные оценки даются «увековече­нию» памяти белогвардейских лидеров с установкой памятников и мемориальных зна­ков в Москве, Томске, Иркутске, Керчи; созда­нию в Донском монастыре в Москве «Мемориала белым воинам», где осуществле­но, в том числе, перезахоронение генерала А. Деникина, останки которого были доставлены из США, а также генерала-карателя В. Каппеля. Наряду с другими лидерами и полевыми ко­мандирами «белого движения» Каппель на­зван «патриотом», в то время как у большинства населения Сибири в 1919 —1920 г.г. только при упоминании имени таких, как он, холодело все внутри.

Массу протестов вызвал установленный у «Храма всех святых» в Москве некими “казаками-патриотами” “памятник примирения”, поставленный белогвардейским атаманам и генералам, большая часть из которых в 41-45 г.г. воевала на стороне ... фашистов. Прочтите имена на этой плите: «белый» генерал П. Краснов, в 1918 году — атаман «Войска Донского», в 1943 г. — началь­ник Главного управления казачьих войск Имперского министерства восточных оккупированных территорий фашистской Германии; атаман Шкуро, в гражданскую — генерал-лейтенант Белой армии, даже среди своих слывший садистом. В 1944 году указом Гиммлера назначен начальником Резерва казачьих войск при Главном штабе войск СС, зачислен на службу в звании группенфюрер СС (генерал-лейтенант войск СС) с правом ношения немецкой генеральской формы и получением содержания по этому чину. Врангелевский генерал Туркул, в 1945 г. — начальник управления формирования частей РОА Власова... В этой компании даже есть и немецкий генерал-лейтенант войск СС — фон Паннвиц. Куда уж дальше? Памятник гитлеровцам у московского православного собора?! Неужели это возможно? Оказывается — да! И это — несмотря на заключения Главной военной прокуратуры об отказе в реабилитации и определения Военной коллегии Верховного Суда Российской Федерации от 25 декабря 1997 года о том, что граждане Германии Краснов П. Н., Шкуро А. Г., Султан-Гирей Клыч и прочие признаны обоснованно осужденными и не подле­жащими реабилитации.

Тем не менее, трёхметровая скульптура атамана Краснова, 22 июня 1941 года призвавшего «господа и казаков» на помощь Гитлеру, установлена в Ростовской области. Памятник Колчаку восемь лет назад поставили в Иркутске и собираются ставить в Омске.

Можно и далее перечислять факты... Стоит ли спорить? После 1991 г. есть новые победители и нужны новые герои! Правда, на дворе двадцать превый век, и — будем рады! — нет войны. Или всё же есть? Правда, её можно квалифицировать как «холодную гражданскую войну», в которую кем-то превращена «мировая холодная война».

Кто же герой?

Страсти продолжают кипеть. В 2009 году в Донском монастыре Москвы был открыт «мемо­риал белым воинам». Открытие транслировалось центральными телеканалами России, сам ме­мориал был освящен Патриархом Московским и Всея Руси.

На могилах перезахороненных семей Деникиных, Ильиных[1] и Каппеля были установлены памятники. Событие вызвало большой резонанс в России и за рубежом, включая Украину. Последнее объяснялось цитированием слов Деникина о том, что Украина является малой Россией, а отношения между большой и малой Россией «всегда было делом самой России».

Комментарии известнейших людей были не во всем убедительными. Патриарх Всея Руси Алексий II, заявив, что перенос останков Деникина — это не только перезахоронение известного человека, но и символ того, что братоубийственная гражданская война закончилась, отметил: «Находясь за пределами отечества, они оставались патриотами, искренне сопереживая всему, что происходило на родине. Российская трагедия не помешала им любить свой народ и верить в его будущее». Тогдашний мэр Москвы Ю. Лужков: «Те люди, которые пришли во власть, изгнали, заставили уйти их из страны. И когда они возвращаются, может быть, мы с вами, потомки тех людей, получим, наконец, прощение». Председатель Российского Фонда культуры, кинорежиссер и киноактер Н. Михалков: «Я надеюсь, что это знак, который для нас ещё сегодня не совсем до­ступен. Столько лет прожить вне своей родины, столько лет, имея огромное количество искуше­ний служить то тем, то этим, зарабатывать то там, то здесь — не отступиться ни на один шаг от той истины, которой они служили. Гражданская война — это война разных правд. Но правд мно­го, а истина — она одна. А истина именно в неотступничестве от веры, в неотступничестве от своего народа, в неотступничестве от своей присяги, данной один раз и навсегда». Чуть ранее он же отметил: «Я не стал бы перекладывать на них ответственность за успех согласия и примире­ния. Они сделали все, что смогли. Они не предали свою родину: Деникин не надел немецкую форму, он нищенствовал и тем не менее гордо нес звание русского человека и русского офицера. И то, что сегодня совершается, — это та часть, тот ручеек, та капелька, которая должна постепенно привести к тому океану, который называется «русское общество». Самое ужасное будет, если люди будут к этому потребительски относиться: «Вот, перезахоронили, а у нас ничего не получа­ется». Не надо так к этому относиться. Это лишь одна капля. Над этим надо каждый день работать, это на­чало кропотливой и серьёзной работы, это духовное строительство нашей страны»[2].

Слова кинорежиссера, по меньшей мере, не сов­сем точны. О присяге и верности ей мы уже писали. Также и о том, как белые генералы «не отступились ни на один шаг от той истины, которой они служи­ли»... Что касается прощения (уже нас с Вами) — то от кого и за что?

Так или иначе, создание мемориала — событие знаковое, хотя (возможно, прав Михалков) — для нас «ещё сегодня не совсем доступное». Что имеет в виду известный деятель культуры? Что последует за этим?

Будем ждать «духовное строительство»? После открытия мемориала прошло уже больше трех лет...

Кстати, несколько слов об Ильине. У этого философа достаточно много размышлений не толь­ко о «белом движении», но и о германском фашизме, который он начал описывать еще в 30-е годы. Его перу принадлежат следующие мысли: «...Что сделал Гитлер? Он остановил процесс большевизации в Германии и оказал этим величайшую услугу всей Европе...». «...Дух национал- социализма не сводится к “расизму”. Он не сводится и к отрицанию. Он выдвигает положитель­ные и творческие задачи. И эти творческие задачи стоят перед всеми народами. Искать путей к разрешению этих задач обязательно для всех нас. И разве не клеветали на белое движение? Разве не обвиняли его в “погромах”? Разве не клеветали на Муссолини? И что же, разве Врангель и Муссолини стали от этого меньше?». И даже в 1948 г., после Нюрнберга, где фашистских главарей судили за преступления против человечности, когда еще стоял запах гари от пепла узников Освенцима и Бухенвальда, Ильин с упрямством, достойным иного применения, отстаивает идеи фашизма: «Фашизм возник как реакция на большевизм, как концентрация государственно-ох­ранительных сил направо. Во время наступления левого хаоса и левого тоталитаризма — это было явлением здоровым, необходимым и неизбежным. Такая концентрация будет осуществляться и впредь, даже в самых демократических государствах: в час национальной опасности здоровые силы народа будут всегда концентрироваться в направлении охранительно-диктаториальном. Так было в древнем Риме, так бывало в новой Европе, так будет и впредь»[3].

Михалков создал фильм «Русский философ Иван Ильин», в котором ставит важные философ­ские вопросы, соединяя идеи Ильина с современностью и взглядом в будущее России. Автор тихо умолчал об оценках Ильиным фашизма, зато размышляет о необходимости создания строгой вертикали власти, вплоть до тоталитаризма, поддерживая Ильина. По-моему, здесь есть какой-то логический тупик. Или нам опять что-то «недоступно»? Хотя, наверное, всё гораздо проще...

В дополнение. Перезахороненный ныне рядом с Деникиным Ильин буквально обожествлял Врангеля и... ненавидел Деникина. В одном из своих писем философ дословно написал следую­щее: «...мы... замалчивали бездарности, грехи и вины Деникина... Признаюсь, что для меня стоит вопрос (и не только для меня), надлежит ли еще подавать руку этому пережившему себя бывшему человеку»[4].

Можно ли всё прощать?

Я далек от идеи возвеличивания победителей Гражданской войны, как и от создания ореола вокруг безоговорочно проигравших политическую и военную битвы лидеров «Белой гвардии». Нет никакого сомнения, что среди и тех, и других были патриоты, каждый из которых по-своему понимал понятие «родина», талантливые военачальники, мужественные генералы, офицеры, рядовые. Но были и прислужники иностранных интервентов, предатели, каратели, палачи собс­твенного народа. Осмысливая события Гражданской, необходимо четко проводить черту, которая делит людей на настоящих «героев» и тех, кого таковыми назвать нельзя ни при каких условиях!

В этой статье затронута тема генералов Краснова, Шкуро и их сподвижников в сотрудничестве с фашистами. К удивлению, нашлось не так уж мало адвокатов бывших белогвардейцев, ставших эсэсовцами, которых защищают только потому, что они боролись якобы «не против русского на­рода, а против большевиков». Если следовать этой логике, то можно и Гитлера оправдать! И «увековечение» имени фашиста фон Паннвица в Москве — тому первый признак. Но если даже доказанные факты не являются препятствием в «героизации» подобного рода борцов с комму­низмом, то что можно говорить о тех, кто во время Гражданской войны «всего лишь» руководил «террором» — как «белым», так и «красным»? Ведь здесь фашизм уже не причем.

Генерал Деникин не идеализировал белое движение. В его мемуарах «Очерки русской смуты», опубликованных в Париже и Берлине в 1921-26 г.г., есть достаточно откровенная глава с назва­нием «Моральный облик армии. «Черные страницы». Белый главнокомандующий признается, что в его армии практиковались «варварские приемы раздевания пленных», грабежи «непри­ятельских складов, магазинов, обозов, имущества (Деникин слово «грабеж» подменяет словами «беспорядочное и бессистемное разбирание»), расстрелы пленных красноармейцев. Снимая с себя, как с главнокомандующего, вину за «террор», Деникин всю ответственность перекладывает на своих подчиненных, на казацких начальников, «горцев Кавказа», контрразведку. Он приводит массу доводов, что с этими недостойными явлениями в его штабе всячески боролись, пытаясь уменьшить неоправданный уровень собираемой на захваченных землях «военной добычи» (включавшей, как правило, «всякий скарб до предметов городского комфорта включительно»), а также казней пленных красноармейцев. Меня поразила обыденность фразы Деникина: «...плен­ные офицеры большею частью миловались, частично подвергаясь худшей участи — расстрелу»(!!). Вот так, просто... Вопрос жизни и смерти! «Взятых в плен командиров из красных курсантов не­редко по просьбе самих же красноармейцев, расстреливали»... Как пишет Деникин, с развитием наступления к центру России, необходимостью пополнять редеющие офицерские ряды, Белая армия изменила и отношение к пленным: «расстрелы становятся редкими и распространяются лишь на офицеров-коммунистов». Не напоминает ли расстрелы фашистскими оккупантами ком­мунистов и евреев в Великую Отечественную Войну?

Впрочем, Деникин нашел в себе силы признать: «За гранью, где кончается «военная добыча» и «реквизиция», открывается мрачная бездна морального падения: насилия и грабежа. Они про­неслись по всему российскому театру Гражданской войны, творимые красными, белыми, зеле­ными, наполняя новыми слезами и кровью чашу страданий народа, путая в его сознании все «цвета» военно-политического спектра и не раз стирая черты, отделяющие образ спасителя от врага»*.

«Много написано, еще больше напишут об этой язве, разъедавшей армии Гражданской вой­ны всех противников на всех фронтах. Правды и лжи. И жалки оправдания, что там, у крас­ных, было несравненно хуже»...

Генерал А. Деникин

Признание Деникина, а также его попытки оправдаться, перекладывая вину на других, отнюдь не снимает с него ответственности за то, что вошло в историю нашей Родины с названием «зверс­тва деникинщины». Как отмечалось в недавно вышедшей энциклопедии «История отечества», только за июнь — декабрь 1918 года лишь на территории 13 губерний, находившихся в их руках, деникинцы расстреляли по далеко не полным данным 22 780 человек".

Террор был жутким, как красный, так и белый. Но можно ли увековечивать память карателей, только за то, что они были «белыми»? Вопрос непростой, поскольку, увы, увековечена память немалого количества «красных», так же беспощадно уничтожавших собственный народ.

Террор, это страшное средство борьбы на уничтожение, имеет, как ни странно, целую теоретическую базу, основывающуюся на опыте европейских революций 18—19 веков. Великая французская революция, которая еще называется «эпоха террора», якобинская диктатура, Парижская коммуна, первая российская революция 1905 г. были тщательно изучены социа­листическими лидерами России. Очень многозначный тезис В. Ленина «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться» (ПСС. Т. 37. С. 122., октябрь 1918 г.) вызрел на основе четкого понимания, как можно добиться победы.

Хотя само понятие «красного террора» впервые ввела эсерка З. Коноплянникова ещё в 1906 г.: «Партия решила на белый, но кровавый террор правительства, ответить красным тер­рором...». К развитию теоретического обоснования «красный террор» приложил руку и Л. Троцкий, сформулировавший его как «орудие, применяемое против обречённого на гибель клас­са, который не хочет погибать». Было и официальное Постановление СНКРСФСР от 5.09.1918 «О красном терроре», содержавшее следующее положение: «...необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных ла­герях; что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам». По версии коммунистов, красный террор был лишь ответом на бе­лый, но имеет ли смысл определять того, кто начал?

Организовывали «красный» террор В. Ленин, Л. Троцкий, Ф. Дзержинский, Я. Свердлов, а исполняли такие, как Бела Кун, Землячка (Розалия Залкинд), многочисленные подразделения ЧК и особые отделы Красной армии.

Где же та мера, по которой можно определить, за что увековечена память одинаково ответс­твенных за террор красных и не увековечивается — белых? Может быть, все-таки, потому что бе­лые в итоге не сумели защитить свои идеалы, отстоять ту Россию, которую они любили? Они проиграли все, что могли...

Фактом истории является то, что на стороне красных в Гражданскую воевало более двухсот генералов и адмиралов, свыше 70 тысяч офицеров, военных чиновников и военврачей царской армии. Кроме того, в Красную армию до 1921 года было зачислено и 14 тыс. офицеров, служивших в белой армии, в том числе будущие Маршалы Советского Союза Л. А. Говоров и И. X. Баграмян. Генерал Брусилов в РККА стал главным инспектором кавалерии, генерал П. Лебедев — началь­ником Полевого штаба Красной Армии, адмирал В. Альтфатер — первым командующим Рабоче­крестьянского Красного флота. Барон, генерал-лейтенант А. фон Таубе в числе первых перешёл на сторону советской власти и получил известность как «сибирский красный генерал», начальник штаба всех вооруженных сил Сибири. Попал в плен к белогвардейцам, приговорён к смертной казни. От предложений «публичного отказа от большевизма» и обещанных ему высоких постов в белогвардейских войсках (вплоть до командования Сибирской армией Колчака) отказался. Погиб в колчаковских застенках. Дворянин, генерал-лейтенант Д. Парский — участник русско-японской, Первой мировой и гражданской войны, Георгиевский кавалер, также награжденный Георгиевским золотым оружием, добровольно вступил в Красную Армию, командовал Северным фронтом. Уже упомянутый граф, генерал[5] А. Игнатьев, военный атташе во Франции, после Октябрьской революции перешёл на сторону Советской власти, оставаясь во Франции. В 1925 году передал советскому правительству денежные средства, принадлежавшие России (225 млн. рублей золотом) и вложенные на его имя во французские банки. Полковник Харламов и генерал-майор Одинцов обороняли Петроград от Юденича. Южным фронтом командовали генерал-лейтенанты В. Егорьев и В. Селивачев, оба — потомственные дворяне. Полковник императорской Армии С. Каменев с начала 1918 г. по июль 1919 г. от командира пехотной дивизии вырос до командующего Восточным фронтом Красной армии, а с июля 1919 г. и до конца Гражданской войны фактически занимал пост, который в годы Великой Отечественной войны будет занимать Сталин. Ни одна операция сухопутных и морских сил Советской Республики не обходилась без его непосредствен­ного участия. В плену у белых были казнены красноармейские комбриг А. Николаев, комдивы А. Соболев и А. Станкевич — все они были царскими генералами... Может быть, не все из пришед­ших в ряды Красной Армии царских офицеров вошли в историю героями Гражданской войны — в тот период сияла звезда Блюхера (рядовой Первой мировой), Буденного (сын крестьянина), Ворошилова (сын рабочего и дореволюционный политарестант), Чапаева (из крестьян), Дыбенко (из крестьян), уже упомянутого Фрунзе... Но без участия царских военспецов, без их профессио­нализма не состоялся бы разгром Белой армии.

И подполковник императорской армии Б. Шапошников — впоследствии маршал Советского Союза, и генерал-майор В. Ольдерогге, при красных возглавивший Восточный фронт и оконча­тельно разбивший войска Колчака в Западной Сибири, и подполковник, кавалер четырех царских орденов Д. Карбышев, ставший в СССР профессором Военной академии Генерального штаба, доктором военных наук, Героем Советского Союза, и многие тысячи других офицеров и генералов должны были сделать свой выбор, с кем продолжать строить новую Россию?

К октябрю 1917 года в русской армии насчитывалось около 150 тысяч офицеров, включая во­енных специалистов (инженеров и врачей). Когда Корнилов, Алексеев и Деникин начали фор­мировать Добровольческую армию, на их призыв откликнулись всего полторы тысячи офицеров и столько же юнкеров. В пик своего расцвета, в 1919 г. белые сумели под своими знаменами спло­тить не более чем зоо-тысячное войско, в котором находилось от 8о до 90 тысяч офицеров (и это - при значительной финансовой и военно-технической поддержке Англии, Франции, США, Японии и других стран). В Красной Армии в тот же период было около 3 миллионов человек и около 50 тысяч бывших царских офицеров! А к концу войны общее число бывших офицеров и генералов императорской армии, служивших в РККА, превысило 70 тысяч человек. Вряд ли сле­дует верить современным адвокатам «Белого движения», что такое значительное количество царских офицеров служили красным едва ли не «с пистолетом совдеповского комиссара у виска». Тем более этот тезис никак не может распространиться на достигшую к 1920 г. численности в 5 миллионов Красную армию. И если в октябре 1917 года обе стороны начинали явно в условиях, когда всё или почти всё было не на стороне фактически не существовавшей Красной Армии, а на стороне складывавшейся десятилетиями, если не веками царской военной машины, то, наверное, стоит задуматься, почему её осколки уже к 1920 г. имели просто жалкое зрелище, а у противника под ружьем были миллионы! Интересно, что Л. Троцкий, которого практически все признают создателем Красной армии, в своих воспоминаниях писал, что он тогда не был подготовлен к во­енной работе, более того, даже никогда не служил в армии[6]. Убежденный антисоветчик Черчилль также вынужден был признать: «С поразительной энергией создавалась Красная Армия для за­щиты революции в России»[7].

Не будем давать оценку принятым царскими генералами и офицерами решениям: для каждого из них этот выбор был очень непростым. Возможно, стоит отследить, как и с кем они воевали в Гражданскую войну. Если — с мирным населением, то это называется карательная деятельность, если с вооруженным противником, то боевая, хотя, похоже, нередко все это смешивалось в одну обыденность с кровавым итогом.

Севастополь будет увековечивать Колчака?

Несколько лет назад в Севастополе на уровне тогдашнего городского руководства высказыва­лось настойчивое пожелание увековечить память бывшего командующего Черноморским фло­том, организатора массового террора в Сибири Колчака.

Это намерение вызвало самый прямой протест, хотя и не у всех. Как выяснилось, в нашем го­роде и тогда, и сейчас есть люди, полагающие, что Колчак — это достойный поклонения великий полководец. Мемориальную таблицу ему хотели установить на одном из зданий около Графской пристани. Если бы таблицу установили, то подрастающее поколение стало бы воспитываться не только на подвигах адмиралов Нахимова, Корнилова, героев-защитников дзота №11 и 35-й ба­тареи, но и на биографии разбитого в пух и прах и отвергнутого даже собственными союзниками «лидера белогвардейского движения» и карателя собственного народа.

О Колчаке сейчас написано немало. Некоторые апологеты называют его ученым, специалис­том по минному делу, «сильным» командующим флотом, наконец, адмиралом-патриотом! Но давайте разбираться, что же на самом деле оставил после себя этот человек. Не отрицая заслуг Колчака до 1917 года, все же, говоря о нем как о военном и политическом деятеле, нужно касаться, прежде всего, периода после Октябрьской революции. А за этот менее, чем трехлетний отрезок времени, Колчак сумел перечеркнуть все свои былые успехи и войти в историю отнюдь не как герой.

Если верить Деникину, то тогда, когда он сам пытался смертными наказаниями предотвращать бессмысленную жестокость своих же войск по отношению к мирному населению, то у «Верховного правителя России» Колчака дело обстояло иначе.

Выдержка из приказа от 27 марта 1919 года генерала С. Розанова, особого уполномоченного Колчака в г. Красноярске:

Начальникам военных отрядов, действующих в районе восстания:

1. При занятии селений, захваченных ранее разбойниками, требовать выдачи их главарей и вожаков; если этого не произойдёт, а достоверные сведения о наличии таковых имеются, расстреливать десятого.
2. Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно; имущес­тво, лошадей, повозки, хлеб и так далее отбирать в пользу казны...
3. Среди населения брать заложников, в случае действия од­носельчан, направленного против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно.

После жесткой критики западных союзников приказ Розанова, по заявлению правительства Колчака, был отменен, но репрессии продолжались и даже ужесточались. Политические руководители чехословацкого корпуса Б. Павлу и В. Гирса в официальном мемо­рандуме союзникам в ноябре 1919 г. сообщали, что «местные рус­ские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснётся весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, изби­ение мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в поли­тической неблагонадёжности составляют обычное явление»*.

Вот только некоторые факты о зверствах «верховного правите­ля» и его приспешников (по материалам современных красноярс­ких СМИ): «Массовые порки и зверские расправы над населением создавали колчаков­цам недобрую славу.

В каждой из 36 волостей Кунгурского уезда белые расстреляли по 10-20 человек и «поучи­ли» розгами по 50-70 человек. Производятся массовые расстрелы в Перми. Более сотни про­большевистски настроенных рабочих Мотовилихи расстреляно на камском льду и опущено в проруби. Иногда людей после изде­вательств живыми спускали под лёд или удара­ми прикладов и штыков сталкивали в затопленные шахты. Только в Екатеринбургской губернии весной 1919 г. колчаковцы расстреля­ли 25 ооо человек».

Колчак нес ответственность за карательные экспедиции, сопровождавшиеся убийствами и казнями десятков тысяч рабочих и крестьян, в большинстве случаев мирных жителей, за убийства женщин, детей. Колчаковский террор был одним из самых массовых в Гражданскую войну. Общее число жертв режима за год правления «верховного» достигло, по разным данным, от 180 до 200 тыс. человек, включая мирных жителей (отдельные исследователи называют гораздо большие цифры).

Даже хозяева Колчака, генералы Антанты, возмущались жестокостью этого «верховного пра­вителя». Вот откровенность командующего американскими войсками в Сибири генерала В. Гревса: «Действия... колчаковских начальников являлись богатейшей почвой, какую только мож­но было подготовить д ля большевизма. Жестокости были такого рода, что они, несомненно, будут вспоминаться и пересказываться среди русского народа через 50 лет после их свершения»*. Скоро будет 100 лет, но ничто не забыто.

Еще раз оговорюсь: у меня нет намерения выступать апологетом «красных» или ненавистни­ком «белых». Красные тоже не были безгрешными. Гражданская война — братоубийственная бойня, затеянная определёнными мировыми силами, и приходится лишь сожалеть, что дядюшки из-за океана или из «просвещённой Европы» так умело сталкивали русских лбами друг с другом в расчете завладеть нашими богатствами. Увы ...

Сторонники колчаковщины и, в целом, апологеты «белого движения» (к сожалению, их уже немало, некоторые — платные, большая часть — по недоразумению) будут отстаивать тезис, что террор «белых» был либо меньше, либо равновелик террору «красных» и что, дескать, нельзя «белым» ставить вообще это в вину: война есть война. Отвечу так: я — против любого террора, что «белого», что «красного». И как называть тех, кто — за?!

Процитируем признания ни «красного», ни «белого» Дмитрия Ракова — члена ЦК партии эсеров, который полгода провел в колчаковской тюрьме, чудом спасся от смерти и бежал в Париж, где еще в 1920 г. опубликовал брошюру с характерным названием «В застенках Колчака. Голос из Сибири». Он утверждает, что «сибирские крестьяне, спокойно воспринявшие свержение влас­ти большевиков летом 1918 года, уже через месяц после колчаковского переворота толпами по­бежали в леса. К осени 1919-го партизанская армия насчитывала 140 тысяч человек. Колчаковская контрразведка уже в первый месяц своей “работы” вызвала ужас у населения. К смертной казни приговаривали пачками по 30—50 человек, расстреливали по 5—10 задень. Разбойничий колча­ковский режим вызвал восстания в Тобольской и Томской губерниях, в Акмолинской и Семипалатинской областях, не говоря уже про Амурский и Приамурский районы. И крестьянское население, само по себе далекое от большевизма, теперь с энтузиазмом будет встречать красные войска. Про рабочих и говорить нечего. Рабочий не смел пошевелиться под страхом расстрела за малейшие пустяки»**...

За что можно помнить Колчака по его недолгому пребыванию в Севастополе на посту коман­дующего Черноморским флотом (1916 — 1917 г.г.)? Есть много разных оценок деятельности комфлота, в том числе описаны успехи в морской минной войне, в противодействии противнику на морских коммуникациях. Но именно при командующем флота Колчаке погиб на внутреннем рейде севастопольской бухты новейший линкор «Императрица Мария» — гордость всего россий­ского флота — и более 220 членов его экипажа.

Колчак не может похвастаться ни разгромом флота противника, хотя бы отдаленно напоми­нающим победу великого Нахимова в Синопе, ни уничтожением главных вражеских кораблей - линейного крейсера “Гебен” и лёгкого крейсера «Бреслау».

Самым же тяжким испытанием для Колчака, видимо, стала потеря управляемости Черноморским флотом. Из донесения Колчака Временному правительству: «12 мая 1917 г. Центральный комитет Совета депутатов армии, флота и рабочих в Севастополе за последнее вре­мя своей деятельности сделал невозможным командование флотом»[8]. Это расписка в собственной неспособности справиться с ситуацией и найти общий язык с рядовыми матросами. За борт летит «золотое оружие», а сам командующий ретируется в Петроград.

За что возвеличивать этого деятеля?

Хотелось бы задать еще один вопрос сторонникам Колчака и других белых лидеров, активнейше сотрудничавших с англичанами, французами, японцами и американцами: с каких это пор стало модным славить изменников? Даже колчаковские адвокаты признают тот факт, что в 1917 году русский адмирал Колчак обратился к послу Великобритании в Токио с просьбой поступить на английскую военную службу. Эта просьба была удовлетворена, и вскоре новые хозяева прика­зали своему военному наемнику Колчаку выдвинуться на российский Дальний Восток, что и стало началом создания «верховного правителя». А теперь ответим, как можно поступить на военную службу, да в иностранное государство? Знает любой допризывник — исключительно через воен­ную присягу... Колчак — британский военнослужащий на посту «верховного правителя российс­кого государства»! Еще до найма к англичанам, в одном из своих писем Колчак написал: «... я имел совершенно секретный и важный разговор с послом США Рутом и адмиралом Гленноном, результатом которого было решение мое принять участие в предполагаемых операциях амери­канского флота. Итак, я оказался в положении, близком к кондотьеру»[9]... Честное признание.

В 1999 году суд Забайкальского военного округа вынес определение: «Колчак не подлежит реабилитации». Затем Военная коллегия Верховного Суда РФ подтвердила это судебное решение. Так что до настоящего времени Колчак А.В. — преступник по юридическому определению.

История уже дала оценку недолговечному «верховному правителю России», отправив адми­рала в последнее плавание в прорубь забытой речки Ушаковки где-то под Иркутском. И никто из сторонников «белых героев« не сможет отрицать эту констатацию: Колчак, Деникин, Краснов и прочие «белые лидеры» не состоялись ни как политические, ни как военные деятели послеок­тябрьского периода, проиграв все битвы, в которых пытались участвовать как вожди. Осознав никчемность Колчака и других белых командармов, антантовские хозяева просто выдали их про­тивникам, либо предоставили убежища в своих странах. Жалкие и разрозненные остатки их войск драпали из проигранной ими страны куда-нибудь в Маньчжурию, Турцию или Тунис.

Британия признала юридическую правомочность Советской России уже в феврале 1924, вслед за ней официальные дипломатические отношения были установлены Италией, Австрией, Францией, Японией и другими странами, совсем незадолго до этого жаждавшими разбить боль­шевистскую Россию. «Белое воинство» ушло в прошлое, оставив после себя разруху, опустошен­ные земли, миллионы сирот...

Подлинную героическую историю России писали совсем другие люди. А нерукотворный па­мятник несостоявшимся «правителям» сложил народ:

Мундир английский, погон французский,

Табак японский, правитель омский.

Мундир сносился, погон свалился,

Табак скурился, правитель смылся...

“Нет душевного покоя. Каждый день — картина хищений, грабежей, насилия... Русский на­род снизу доверху пал так низко, что не знаю, когда ему удастся подняться из грязи”.

Генерал Антон Деникин.

Тяжелая тема. И вряд ли она когда-либо будет однозначно восприниматься как нынешним, так и последующими поколениями. Хотелось бы только, чтобы от «холодной гражданской вой­ны» наша страна, наконец, перешла к мирному строительству: примеры есть....

Михаил Юрлов

Севастополь, ноябрь 2012 г.

Держался город, мужество храня.

Здесь дымный день вставал темнее ночи,

А ночь была багровой от огня.

Расул Гамзатов, аварский поэт и общественный деятель

Не согласна со словами, что примечательно, именно немецкого писателя Ремарка: «Воспоминания — вот от чего мы стареем. Секрет вечной юности — в умении забывать». Во-первых, мечты и рассуждения о «вечной юности» — утопия. Это хорошо понимаю с высоты жизненного опыта и возраста. Во-вторых, забывчивость весьма опасное увлечение, оно преступно, если сознательно насаждаемо. Неизбежно повторение истории в худших её проявлениях.

Уж немцам ли того не понимать, стаявшим у истоков самой страшной войны XX века, унесшей жизни многих десятков миллионов безвинных людей?

А сколько разрушено и не состоялось семей, судеб человеческих, не появилось на свет детей!?..

Родилась я в Севастополе на Максимовой даче 15 сентября 1935 года. Мои родители жили на усадьбе и работали до 1939 года. Отец ухаживал за максимовскими розариями и виноградниками. Мама помогала ему подрезкой последних, работала в столовой санатория кораблестроителей об­щесоюзного значения, построенного в жилой зоне усадьбы в 1935-1937 гг. Бабушка Н.Д. Тимохина, большевичка с дореволюционным стажем, несколько лет (1929-1932) руководила коммуной «Безбожник». В неё входили и её дети (всего было около 150 коммунаров). После роспуска ком­муны уехала в Харьков, где пережила оккупацию.

В 1940 году переехали в маленький домик на ул. Херсонской, 3 (совр. ул. Ковпака). Семья друж­ная, мы полны радужных планов и надежд на будущее. Но пришёл 1941 год. Всё чаще в информа­ционных сводках звучали тревожные нотки. Дорого стоила победа над финнами. В Европе шла большая война. Всё ближе к границам нашей страны приближался безжалостный, самоуверен­ный, презирающий нас враг.

Чаще проводились учения на флоте, воздушные тревоги стали обыденным явлением. Когда Севастополь погружался в темноту светомаскировки, мы, дети, воспринимали это как игру. Нас не трогали тревожные лица взрослых, а как нравился мне голос из чёрной тарелки: «Внимание, внимание! Учебная воздушная тревога! Учебная воздушная тревога! Учебная воздушная тревога!».

21 июня 1941 года. Глубоко ночью объявлена гарнизонная тревога. На нашей улице жило много семей моряков. Проснулась от сильных ударов в двери калиток, захлёбывающегося лая собак. Уже не заснуть. Я прильнула к окошку, наблюдая, как торопливо мужчины в форме уходили в темноту. Кто мог думать, что никто из них не вернётся на нашу уютную севастополь­скую улочку. Да и сами они того не ведали...

Вроде привыкли к «учениям», но не могли заснуть. Охватившее тогда предчувствие необъ­яснимое и сегодня тревожило.

Вдруг небо озарилось ярким светом прожек­торов. Их лучи метались из стороны в сторону, как щупальца спрута, ищущие жертву. Воздух заполнили гул самолётов и взрывы, стрельба зениток и пулемётов. Трассеры превратили небо над Севастополем в ёлочные живые гир­лянды. Но мы, дети военного города, уже знали, насколько трагично их касание.

Утром жители нашей улицы узнали, что не­мецкие самолёты сбросили морские мины. Некоторые из них упали в районе Приморского бульвара, одна попала на Подгорную улицу. А в

11    часов дня слушали выступление народного комиссара иностранных дел СССР Вячеслава Молотова. Он говорил о вероломном нападении фашистской Германии на нашу страну и закон­чил словами: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!».

Жизнь Севастополя, нашей семьи раздели­лась на до и после 22 июня 1941 года. Как мно­гие гражданские мужчины, мой отец ушёл на фронт, не смотря на то, что был не годен к строевой службе. Во время обучения в Качинской лёт­ной школе он повредил позвоночник при прыжке с парашютом. Поэтому главным его занятием стала переноска раненных, их транспортировка.

А мы продолжали жить, привыкая к её новому качеству и условиям. Часто собирались на улице в кучки, читая вслух сводки с фронтов большой войны.

Когда немцы прорвались в Крым, налёты на Севастополь немецкой авиации участились. Порой они проходили над домами частного сектора на малой высоте. Мы с братьями пытались считать самолёты, но на 20-30 десятке, как правило, терялись. Смертельная карусель коршунов с крестами на бортах теснилась в воздухе, неся гибель и страшные мучения людям на земле. Пройдут многие годы, но меня и во сне будет преследовать вой бомб, рёв двигателей самолётов, крики людей, жуткий голос сирен и взрывы, взрывы, взрывы... Просыпалась в холодном поту и, сидя на кровати, озиралась вокруг слепыми глазами не понимала, что уже нет войны, нет смерти. Детская память цепкая. На всю жизнь она беспощадно архивирует страницы даже далёкого прошлого.

В небольшом дворике дома, как и соседи, мы вырыли окоп. Во время очередного налёта пря­тались в него. Но когда сильно бомбили непосредственно наш район, то, держась за юбку мамы, убегали в центр города. Начинали его забрасывать бомбами, бежали домой. От нас просматрива­лось здание Панорамы, и я видела, как оно горело.

Во дворике соседнего дома стояло зенитное орудие. Во время очередного налёта немецкий са­молёт спикировал на него и точно сбросил бомбу. Расчёт полностью погиб (ребят похоронили ря­дом с позицией), а взрывной волной разрушило наше скромное обиталище. Так мы остались без крыши над головой. К счастью, нашей семьи не было дома, мы находились в центре Севастополя. Мы — это мама и два братика, не считая меня. Анатолию было 9, Олегу — 4, а мне 6 лет. Вернулись на своё пепелище, и мама стала искать новое жильё. Получили его в аренду от хозяев по адресу ул. Бахчисарайская, 17. Дом находился недалеко от Гидроотдела ЧФ. Этот период нашей жизни отчасти связан со знаменитой 35-й батареей, что на Херсонесском полуострове. С неё полуторка привозила нам с соседями бельё и бинты на стирку. Делали всё вручную: стирали, кипятили, вы­глаживали тяжёлыми утюгами на углях. Я скручивала стираные бинты в клубок. Снова приезжала полуторка с батареи и, собрав чистое бельё, перевязочный материал, увозила их.

Так прошёл конец 1941 года под бомбами, артобстрелами, тревожным ожиданием писем от близких и сообщений Информбюро. Между делами собирали бутылки и сдавали их в школу для «коктейля Молотова». Почти в каждом дворе стояли бочки с песком, и жители собирали зажи­галки, тушили в них... После некоторого затишья начала 1942 года наступило время третьего, последнего наступления на Севастополь. События сменялись, как в калейдоскопе. Казалось, небо, земля, море слились в единую кровавую кашу. Круглосуточная канонада, постоянные бомбарди­ровки, кругом смерть. Убитых хоронили на улицах, под стволами деревьев и около тропинок, а то в воронках. Старуха с косой торжествовала, пожиная страшную жатву на земле многострадального Севастополя, который держался, держался, держался.

Мои близкие, в силу возможностей, участвовали в обороне Севастополя. Например, Наталья Николаевна Тимохина, супруга брата отца, осталась на Максимовой даче и работала в медицинс­ких учреждениях, расквартированных на ней, была контужена. Другой родственник предлагал нам эвакуироваться на подводной лодке (он — старший торпедист) из Севастополя, но мама кате­горически отказалась...

3 июля 1942 года. Уставшие, измученные, полуголодные, потерявшие счёт времени, мы прята­лись в центре Севастополя под люком канализации. Более безопасного места в городе уже не было. Вдруг раздался металлический стук в крышку, и послышался мужской голос на немецком языке: «Русс, шнелъ, шнель!». Люк сдвинулся и мы вышли на поверхность. Мы — это около 20 человек разных возрастов. «Я впервые увидела живых немцев, они стояли с закатанными рукавами, мундиры серо-зелёные, и на каждой пуговице ёлочные игрушки бумажные, блестящие, плоские домики, петушки, зайчики, как ордена...».

Выползших из колодца людей немцы тут же делили на — «юде», остальных отталкивали в сто­рону. Потом их отпустили домой. Так мы снова оказались в родном обиталище, но началась другая жизнь. Мимо нашего дома в те дни огромной вереницей с раннего утра и до темноты шли советс­кие военнопленные. Один из лагерей для них был оборудован в бывшем Гидроотделе ЧФ. Забор из бута, внутри вышки с пулемётами.

В эти дни у нас в доме появился мой несчастный отец. Во время тяжёлых боёв на Мекензиевых горах он был контужен и в силу немощи своей, а также наличия трёх детей отправлен в Севастополь. Отец в одном исподнем переплыл Севастопольскую бухту, чуть не утонул. До конца жизни (похо­ронен на кладбище 5-го км.) он патологически боялся воды и, живя у моря, ни разу не будет в нём купаться. Мы прятали его сначала на чердаке дома, а потом в землянке. Но долго так продолжать­ся не могло. Мама обратилась в концлагерь «Гидроотдел» к переводчику Борису. Тот помог спра­вить документ о болезни отца туберкулёзом. После этого он работал садовником в совхозе Софьи Перовской.

Но это впереди...

А тогда колонны военнопленных с Херсонесского полуострова шли в пыли, и смотреть на них «было страшно... почти все в окровавленных повязках, измождённые, голодные, чёрные...». Примерно через 5-9 дней дети стали приходить в Гидроотдел. В проломы стены и через колючую проволоку мы бросали измученным защитникам Севастополя бутылки с водой, картошку, капусту, огурцы, куски домашнего хлеба... Подбирали записки, которые находили около забора. В них были указаны фамилии, имена, отчества, года рождения узников. Немцы разрешали пока забирать военнопленного, если два человека подтверждали его родственные связи с заявителем. Мама брала двух соседок по улице и шла к коменданту лагеря «Гидроотдел». Переводчик Борис лично сопро­вождал маму к коменданту, и нам отдавали военнопленного. Глубокой ночью она отводила этого человека на городское кладбище по ул. Пожарова и прятала в одном из разорённых склепов. За два года оккупации Севастополя было спасено около 20 человек.

Схема территории концлагеря «Гидроотдел» (по А.А. Тимохиной (Деевой). Рис. А.М. Чикина:

1    - Вышки по периметру лагеря; 2 - здание; 3 - колючая проволока; 4 - здания; 5 - выход из лагеря; 6 - ограждение из бута

В июле 1942 года состоялась регистрация городского населения. Через неё прошла и наша се­мья. Начались принудительные, изнуряющие работы. Маму отправили строить дороги. Но она продолжала попытки спасти людей в лагере. Переводчик Борис доставал аусвайсы, а ночью, взяв меня с собой для отвода глаз, мама шла на кладбище, несла документы, одежду, продукты для тех, кто прятался в склепах (находились южнее Всесвятской церкви). Жутко было. Если патруль за­держивал нас, то мама со слезами на глазах причитала, что разыскивала дочку весь день и вот «нашло».

Когда немцы открыли в Севастополе школу, я пошла в первый класс. Учебное заведение нахо­дилась недалеко от 14-й школы. Директором был немец, а учителя русские. Проходя мимо конц­лагеря Гидроотдел, порой, видела, как шевелится земля над засыпанными воронками. В них хоронили умерших военнопленных. Видимо, некоторых ребят прикапывали заживо. Особенно много их умирало в июле-августе 1942 года. В лагере зверствовали желудочно-кишечные заболе­вания, в отсутствии квалифицированной медицинской помощи было много гангрен, пищевых отравлений... Сегодня на этом месте находится троллейбусное управление им. А.С. Круподёрова. И ни одного знака о трагедии.

Занятия в школе старались проводить до бомбёжки. Как только советские самолёты появлялись над Севастополем, мы разбегались по домам. А вот артобстрелы не останавливали занятия. Впрочем, училась я месяца три и особых впечатлений не испытала. Ходила в школу через весь город, лежащий в руинах. Это, пожалуй, одно из главных воспоми­наний школьного периода жизни. Севастополь, как солдат на поле боя, павший лицом к врагу, лежал у моих детских ног. С годами я поняла, выйдя замуж за флотского офицера, сколь велика честь, раз пришлось, умирать красиво, по-русски, разорвав на груди тельник и поднявшись в последнюю атаку, как сделал это Севастополь моего детства. И нет вины защитников крепости в её оставлении. Они сделали всё, что может человек в подобных усло­виях. Нет — они совершили большее. Это признал враг и помнит об этом до сих пор. Иначе не появится чёрного мрамора крест при­мирения рядом с Ново-Казачьей (Голубой) бухтой на Херсонессом полуострове.

Говорят, человек так устроен, что может привыкнуть к любым или почти к любым условиям проживания. Мы относились к ка­тегории «почти». А потому случаи были разные, вплоть до траги­ческих. Однажды, например, к нам зашёл крымский татарин в немецкой форме. Братик Толик сидел за столом и делал уроки. Вошедший потребовал от него написать фамилию Сулейманов. Тот сделал это, приведя татарина в неистовство. Он заорал, чтобы сделано это было не на русском, а на татарском языке, которого мальчик не знал. Тогда татарин вытащил его, забившегося от страха под стол, и приказал встать на колени, вытащил из ножен длинный кинжал, намереваясь отрубить ребёнку голову.

В это время мама стояла на плите и белила стену. Она прыгнула на татарина сверху и сбила с ног. Воспользовавшись минутным замешательством, мы связали его по рукам и ногам. Мама оп­рометью бросилась в концлагерь к Борису за помощью. Скоро в наш дом прибыл конвой, и Сулейманова увели. Тот с надрывом кричал, что мы семья партизан. А что ему ещё оставалось делать?

Больше мы Сулейманова не видели. Но калитку открытой более не держали, замкнув её на прочный крючок. Позже Борис нас успокоил, сказав, что татарина выслали в Симферополь.

В 1943 году наша семья потеряла младшенького Олежку. Ему исполнилось всего 6 годков. Многие севастопольцы в оккупации завели огороды, чтобы прокормиться. Также сделали и мы. В наш огородик попал снаряд, но не разорвался. Четверо ребят собрались вокруг него и стали сту­чать по корпусу. Произошёл взрыв, никто не уцелел. Похоронили братика на кладбище по ул. Пожарова, но захоронение не сохранилось. Оно погибло при штурме Севастополя советскими войсками под бомбёжками.

С началом 1944 года участились бомбардировки Севастополя советской авиацией. Теперь мы прятались в нехитрых окопчиках уже от наших бомб и снарядов. В лагере Гидроотдела каждый день мы с подружкой наблюдали, как военнопленные выносили на носилках погибших и умира­ющих, сбрасывая их в воронки. Это было всё тоже место в районе современного депо троллейбус­ного управления имени А.С. Круподёрова.

Сколько там мальчишек лежит? Местные осто­рожно меж собой переговаривались, что во вре­мя строительства учреждения из ковша экскаватора, порой, сыпались кости.

В последние годы оккупации Севастополя к нам не раз приходил разведчик разведуправления ЧФ Ф.Ф. Волончук. Он знал отца ещё по до­военному времени. Не раз ночевал у нас. Нет смысла заострять внимание на том, что вся наша семья Тимохиных была бы расстреляна СД (управление находилось на совр. ул. Ленина), получи они информацию о данном факте.

В середине 50-х годов прошлого века в зва­нии подполковника Ф.Ф. Волончук служил в 3­м МРО (морской разведотряд) на хуторе Лукомского.

С приближением Красной Армии немцы всё более теряли к нам интерес. Я и подружки пе­рестали ходить в школу окончательно. И вот что стало разительно заметно. Перед нами были немцы далеко не 1942 года. Но надежды безо­пасно дожить до прихода наших не оправда­лись. Впереди было жестокое испытание.

7 мая 1944 года немцы собрали всех жителей горы Матюшенко, построили и дали 15-20 ми­нут на сборы, разрешив взять в одни руки не более ю кг имущества и продуктов. Никаких объяснений, указаний и даже требований не оз­вучено. Построив колонну нас, как стадо, погна­ли на ул. Лазаревскую, где находилась школа № 16. Оказалось — это место сбора всех жите­лей. Оно было опутано колючей проволокой, стояли вышки с пулемётами. Вскоре к воротам школы стали подходить автомобили. В них гру­зили жителей и отвозили на берег Южной бух­ты, где стояли самоходные баржи, и грузили на них. Причём гражданское население оставляли на верхней палубе, а на нижней находились немцы с различными грузами. Приказано, как поя­вятся советские самолёты, энергично махать белыми платками, обозначая своё присутствие на плавсредстве. Мирное население бомбить не будут... Данные надежды не оправдались. Об этом расскажут оставшиеся в живых севастопольцы, вернувшиеся из полона.

Вскоре в школе осталось около 40 человек, включая нас, и подошли две машины. В небе поя­вились два советских самолёта с явным намерением атаковать наземные цели. Немцы привычно заняли места в укрытиях, а мы разбежались. Благо ворота брошены ими открытыми. Немцы кри­чали вслед, приказывая вернуться, но напрасно. Страх придавал силы, и мы неслись не чувствуя ног с горы вниз, к вокзалу. Кругом гремели взрывы, густой воздух рвал лёгкие, глаза слезились от едкого запаха взрывчатки, свистели осколки. Но мы, дети, знали, раз свистят, то уже не наши. Наш осколок или пуля настигнет каждого беззвучно.

Вдруг сквозь страшный грохот услышали женский голос. Нас звали в туннель, который сохра­нился на спуске горы ещё со времён Крымской войны. Там прятались жители Корабельной сто­роны. Встретили радушно, и скоро мы расположились на ночлег. А наверху продолжало грохотать, реветь, выть. И каждую минуту умирали десятки, сотни людей...

Наступило утро 9 мая 1944 года. Неожиданно мы увидели перед собой группу наших разведчи­ков, которыми командовали два офицера. Их интересовало расположение немцев. Братик Толя вызвался показать, где находятся позиции фашистов. И здесь произошла трагедия. Один из офи­церов был убит немцем, схоронившемся за каменистым уступом. Все от мал до велика плакали. Мы так ждали эти годы своих и вот... Похоронили офицера недалеко от входа в тоннель.

Когда канонада удалилась в сторону Херсонесского полуострова, через разрушенный железнодорожный вокзал, выжженный Исторический бульвар мы перебрались домой. Врезалось в память, как на одной из его тропинок увидела распластавшегося убитого не­мца, продолжавшего крепко держать мёртвого петуха.

Дорогами, по которым знойным летом 1942 года вели наших воен­нопленных, теперь шли немцы. Часть их разместили в том же Гидроотделе. Содержали хорошо, давали белый хлеб, лечили, пока­зывали кино, водили расчищать улицу Пирогова. А у нас скрипели зубы, когда поминали ребят, как собак закопанных поодаль.

Я долго жила в Ленинграде, супруг преподавал в академии ВМФ им. Н.Г. Кузнецова. Но Севастополь, как магнит, тянул меня и мужа, где он начинал службу лейтенантом в середине 50-х годов прошлого века на хуторе Лукомского. Продали часть имущества и приехали домой. Муж, заслуженный подводник, учёный, представлявший конфиденциальные интересы страны за рубежом во время «холодной войны», не был против. Поселились, отстроились на улице моего воен­ного детства, только теперь она носит название Белинская. На ней ныне я осталась единствен­ной, пережившей оккупацию родного города.

Иду по Севастополю, вижу, как он изменился и стремительно меняется. Уже нет города моего детства. Дороги, тропинки, улицы той поры за­строены микрорайонами, предприятиями, за­правками, базарчиками, офисами, гаражами, супермаркетами... Но остаётся его бессмертная душа, его лихие братушки, защищавшие и осво­бождавшие Севастополь в войну моего далёкого детства.

Живые и мёртвые — Вы навсегда останетесь со мной без срока давности.

P.S.

Держу в руках письмо на пожелтевшей от времени бумаге, датированное 28 декабря 1967 года. Простые школьные тетрадные листы. Письмо подписано И.И. Поликахиным. Этот человек был среди тех, кто одним из первых ворвался в Севастополь 8 мая 1944 года. А написано оно в ответ на запрос в газету «Красная Звезда» Анатолия Александровича Тимохина относительно развед­группы, которая нашла его семью и жителей Корабельной стороны в одном из туннелей. Это тот самый мальчик Толя, который тогда вызвался помочь советским солдатам.

Приведём выдержки из письма:

«... ответить в своё время не смог. Сомневался во многом и вот недавно я был в гостях у своего друга Николая Гунько. Это тот самый «матрос Кошка-два», изображённый на диораме за пулемё­том[1], и тот человек, который утром 9 мая 1944 года у Южной бухты наделал много шума и натворил целый переполох в гитлеровском стане.

Я прочитал ему письмо. Николай Иванович пожал плечами и сказал:

—   Но мы-то ворвались в Севастополь утром 9 мая! И впереди из наших никого не было... Сейчас трудно восстановить всё в памяти. 8 мая мы находились в районе Зелёной горки и чуть свет 9-го мая пробирались к вокзалу. Нам удалось просочиться сквозь гитлеровцев и их временную оборону. У нас было пять человек, хотя все и раненные. Эта группа во главе с л-том Головня М.С. (он тоже на диораме изображён и жив сейчас), пользуясь воронками, рытвинами, развалинами, сумела проскочить в тыл к немцам незаметными. И, видимо, где-то недалеко от вокзала нас предостерёг парнишка лет 12-13. Был ли у него пионерский галстук? Может мы спутали ещё с одним пареньком (а это было в боях за Мелитополь, у пивзавода)! Возможно оно и так, но для рассказа пионерский галстук имеет большое значение. Тут слегка приукрасить рассказ не грешно, коль сам факт был. Гунько утверждает, что на пареньке был галстук...».

Поликахин заметил, что летом 1968 года он «снова» будет в Севастополе, навестит Анатолия Тимохина и «при встрече вспомнятся все детали боя».

Продолжения не было, встреча не состоялась.

Антонина Тимохина-Деева

Литературная запись Аркадия Чикина