К 70-летию обороны Севастополя

ЖИГАЧЁВЦЫ НА ЗАЩИТЕ СЕВАСТОПОЛЯ

1941 – 1942 Г.Г.

«К сожалению, о боевых действиях дотов и дзотов в обороне Севастополя очень и очень мало материалов. Личный состав, составлявший маленькие гарнизоны этих небольших крепостей, стойко сражался во всех трёх наступлениях противника на Севастополь, проявил исключительный героизм и самоотверженность. Боевые действия дзотов и дотов ждут тщательного изучения и описания».

Садовников М.Н.

Из выступления на расширенном заседании учёных Советов Музеев героической обороны и освобождения Севастополя и Краснознамённого Черноморского Флота, посвящённом 25-летию начала героической обороны Севастополя 1941- 1942г

Севастополь, 1966 год.

* * *

Победе уж за шестьдесят.

Отцов давно уж нет,

Тех, кто сумел бы отстоять

Страну от новых бед.

Спят и не ведают они,

Что вьётся вороньё,

Готовое продать своих

За сладкое житьё.

А я читаю у отца

В записках о войне,

Что бились наши до конца

На каменной стене.

Земля пылала. Немцы шли.

Повсюду пыл и смрад.

Кто не был там, тот не поймёт,

Каким был наш солдат.

Смотрю – весь в сопках Инкерман.

И мне уж не узнать,

Ну, на какой из них тогда

Мог взвод отца стоять.

Но твёрдо знаю:

Все они – герои были здесь

И наша очередь пришла

Отстаивать их честь.

Людмила Подосинникова

В наш дом пришла война

Как быстро летит время! Нынче отмечают 70 лет окончания обороны Севастополя. Сколько копий сломано по поводу этой даты! Выросли новые поколения историков, не представляющих, что такое война, но яростно оплёвывающие всё советское, время и историю обороны нашего города в том числе… Мы, дети защитников Севастополя, в то время малолетние дети, теперь старики. Но жива память, болит душа, оскорблённая за наших отцов, отважно стоявших на своих позициях во время обороны.

Это заставляет меня говорить об Отдельном батальоне электромеханической школы всё снова и снова.

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Тысячи воспоминаний написаны на эту тему, порой даже страшно к ней прикасаться из опасения сказать что-то не так, исказить факты. И всё-таки надо вспоминать то время, тех героев, чтобы передать эстафету памяти будущим поколениям.

Суббота, 21 июня 1941 года. На Черноморском флоте только что кончились учения, моряки с нетерпением ждут воскресенья, чтобы отправиться в увольнение. Их ждут семьи, любимые, впереди прекрасный день. В городе играет музыка.

Моряки, курсанты электромеханической школы, посмотрели фильм на летней площадке, выкурили по последней папиросе перед отбоем. Отбой − и все ребята, молодые, здоровые, много потрудившиеся в течение дня, мгновенно погрузились в сон. В школе – тишина. Только дневальные у тумбочек стоят на своих местах и дежурные офицеры время от времени проходят по коридорам.

И вдруг…

Послышались прерывистые звуки авиационных моторов. Вот как об этом пишет один из преподавателей ЭМШ, позже – командир батальона морской пехоты, а на тот момент дежурный по школе Иван Филиппович Жигачёв:

«…спустя некоторое время я услышал и увидел пулемётную стрельбу очередями трассирующими пулями по силуэтам самолётов, которые летали над городом и сбрасывали мины на парашютах в море, на фарватер для преграждения выхода наших кораблей из бухты и даже для уничтожения кораблей. Услышав выстрелы, прибежал ко мне на дежурство лейтенант Каширин, тоже командир учебной роты, живший рядом со школой.

Он с удивлением обратился ко мне:

− Вот это настоящая учёба, товарищ Жигачёв.

− Что-то на учёбу не похоже, − ответил я ему.

В это время позвонили дежурному по ЭМШ. Послышался чей-то резкий, чем-то взволнованный голос:

− Школа?

− Так точно!

− Кто у телефона?

− Дежурный по школе старший лейтенант Жигачёв.

− Слушай меня внимательно. По главной базе объявлен «большой сбор». Обеспечьте немедленную явку

в часть всего личного состава, находящегося вне школы, проверьте исполнение. Об исполнении доложить оперативному дежурному штаба флота.

− Есть!

Я взглянул на часы. Они показывали один час 50 минут 22 июня 1941 года. Отовсюду уже летели команды:

«Первая рота – подъём!», «Вторая рота – подъём!», «Большой сбор!» В один час 59 минут я доложил оперативному дежурному штаба флота о выполнении команды «большой сбор» и спросил дежурного о дальнейших действиях. Мне было сказано:

− Ждите указаний.

По тревоге была поднята вся школа и поставлена по расчётам в строй. Как вспоминал один из курсантов ЭМШ, Прохорский А.А.: « Всё происходило в потёмках, т.к. электростанция вырубила свет. Вскоре появился командир роты Черногуб и перестроил свою роту по боевому расчёту. Часа полтора моряки стояли в ожидании новой команды: окончания тревоги, отбоя. Но такая команда не поступила, наоборот, из каждого расчёта выделили три-пять человек для получения боезапаса (патронов, гранат) с артсклада». Тревога поселилась в душах военных, ещё ничего неясно, но все действия военных определены боевым расписанием, поэтому моряки выполняли всё чётко, спокойно.

Около четырёх часов утра (в 3 часа 15 минут – Л.П.) появились немецкие самолёты. Сразу город осветили прожектора, по непрошеным гостям открыли ураганный огонь всеми боевыми средствами, какие были в городе. Били трассирующими пулями и снарядами. Абсолютно все свидетели этого налёта говорят о том, что зрелище произвело ошеломляющее впечатление. Ещё было непонятно, что это такое, думали: продолжились учения. Но опытные люди понимали – нет, это не учения, непохоже на них.

Так наш город первым оказался подвергнутым фашистскому налёту, именно у нас появились первые жертвы в Великой Отечественной войне.

22 июня начальник ЭМШ полковник Дацышин Александр Григорьевич и комиссар Рыбак Иосиф Матвеевич созвали митинг всего личного состава школы и объявили о начале войны. Все краснофлотцы стояли молча, понимая, что жизнь теперь пойдёт совсем иная. Но их сжигало чувство протеста, желание встать в единый строй борьбы против так внезапно напавшего врага. Об этом говорили все, выступившие на митинге – краснофлотцы, старшины, командиры, в их числе был и Жигачёв И.Ф. – говорили взволнованно, горячо, клялись дать врагам сокрушительный отпор, не щадить своей жизни, громить фашистов до полной победы. Эти выступления находили отклик в сердцах товарищей, стоящих в строю.

После митинга получили боезапас: патроны, гранаты, оружие и противогазы, а потом разъехались, разошлись в соответствии с распоряжением начальника училища на оцепление города. В воспоминаниях Жигачёва говорится: «Я вместе с личным составом получил участок для роты от села Камышлы, влево над Бельбекской долиной, за железнодорожным Камышловским мостом и дальше через село Мамашай до села Алексеевка, вплотную к Чёрному морю».

В это время шла осада Одессы. Одесситам приходилось тяжело. Им на помощь пришли севастопольцы.

Прохорский А.А. (предвоенная фотография)

И снова на плацу ЭМШ построили всю школу. Начальник училища Дацышин А.Г. встал перед моряками и молча оглядел строй. Перед ним стояли краснофлотцы, пришедшие с кораблей для повышения военной, морской подготовки, это были бравые моряки, сверхсрочнослужащие. Рядом с ними стояли и совсем юные ребята, только что призванные на флот, не имеющие флотской выучки.

Полковник смотрел на них и думал: «Ах, какие молодцы! Красавцы! А мне нужно предложить им добровольно идти в Одессу, где идут бои, где многих из них, возможно, ждёт гибель…» Но нужно объяснить, зачем они собрали всех сюда, и он отбросил ненужные в эти минуты жалостливые мысли и обратился к курсантам:

− Одесса просит помощи. Мы решили, что туда пойдут добровольцы.

Кто согласен идти в Одессу – сделайте шаг вперёд, кто не хочет – оставайтесь на месте.

Произнеся эти слова, Дацышин ещё раз внимательно оглядел строй своих краснофлотцев и громко скомандовал:

− Кто идёт добровольцем в Одессу – шаг вперёд!

После его слов – короткая заминка, а затем раздался громкий щелчок, задрожали стёкла школьного здания – это все курсанты школы сделали шаг вперёд в сторону начальника школы. Он даже слегка отступил, улыбнулся:

− Ну, герои! Нет, всех мы туда не отпустим. А кто Севастополь будет защищать?

И он повернулся к батальонному комиссару Рыбаку И.М.:

− Что будем делать?

Тот тоже улыбнулся этому горячему порыву краснофлотцев и предложил:

− Придётся решать иначе. Давайте по разнарядке выделим людей от каждой роты. Сделаем это сами.

Так и порешили. В список попал и друг Жигачёва И.Ф. – командир роты Павел Рудяк. Он не вернулся из Одессы, пал смертью храбрых вместе с десятками старшин и краснофлотцев своей роты.

Формирование батальона

Севастополь готовился к предстоящим боям. Через несколько дней старшего лейтенанта Жигачёва вызвали в кадры. За столом сидели капитан 1-го ранга Коновалов Аким Гаврилович и полковой комиссар Зайцев Андрей Иванович. Первый вопрос, который был ему задан:

− Как ваше здоровье?

Жигачёв удивился, но ответил:

− Совершенно здоров.

Тогда ему задали следующий вопрос:

− Какие есть к нам вопросы? Кем будете командовать?

− Вопросов нет. А командовать буду, кем прикажите.

Ковалёв улыбнулся:

− Тогда назначаю вас командовать бригадой морской пехоты.

Жигачёв несколько опешил от такого предложения:

− Да нет, на первый раз с меня хватит командовать ротой.

Все засмеялись.

− Ладно, Иван Филиппович, чуть позже решим ваш вопрос. Ждите назначения.

Жигачёв козырнул и вышел из кабинета, недовольно подумав: «Ну вот, опять ждать!»

Но долго ждать не пришлось. В Севастополе шла активная подготовка к обороне города. Жигачёв был оставлен в Севастополе, ему поручено командование батальоном морской пехоты ЭМШ, он получил официальное название Отдельный батальон электромеханической школы.

В октябре 1941 года весь кадровый состав школы, во главе с командованием и преподавателями, был возвращён с работ по строительству оборонительных сооружений вокруг города. Их погрузили на крейсер «Красный Крым» и вывезли на Кавказ: кадры нужно было готовить и в дни войны.

Две роты ЭМШ своим ходом отправились к перешейку. Одной ротой командовал лейтенант Плаксин Сергей, другой – лейтенант Черногубов. Оба не вернулись, погибли у Перекопа.

А батальон под командованием И.Ф.Жигачёва работал на укреплении обороны города. Всем известно, что сразу был создан Севастопольский оборонительный район (СОР). Зам. генерала Петрова И.Е. генерал-майор береговой службы Моргунов Пётр Алексеевич, представитель СОРа, сам выезжал на места, давал указания и распоряжения, как лучше всё сделать. Оборона была разбита на четыре сектора. Четвёртый сектор выпал на долю ЭМШ. С конца июня 1941 года начали строить оборонительные сооружения, копали ходы сообщений между точками, протягивали связь, полевой телефон от коммутатора с бухты Голландия и по всем точкам обороны 4-го сектора. В этой кропотливой и очень трудной работе участвовали все краснофлотцы, старшины, командиры.

Краснофлотцы днём учились в классе или копали окопы, убежища, а ночью направлялись в боевое охранение – от Братского кладбища до Мекензиевых гор или уходили строить оборонительные сооружения вокруг города. Обстрелы нашей территории немцы вели постоянно. Был случай, когда бойцы находились ночью в районе Братского кладбища. Немец спустил на парашюте торпеду, а они решили: диверсант, и бросились бежать к нему. Не добежали метров четыреста-пятьсот, «диверсант» в это время рванул – и все мгновенно оказались на земле. К счастью, обошлось без жертв.

В другой раз к ним во взвод, когда они работали на строительстве бомбоубежища, поступило пополнение, новые призывники из запаса. Среди них оказался немецкий шпион. Он начал среди бойцов вести агитацию о том, как хорошо в немецкой армии: в общем, бросайте оружие – и переходите к немцам. Бойцы слушали-слушали, а потом сообщили о нём и сдали по назначению. Да, не всё просто. Ещё немцы не подошли к городу, ещё нет штурма, а попытки попробовать прочность защитников, разложить бойцов предпринимались. Но не на тех напали, это не нынешние «герои», продавшие свою страну за иностранные тряпки и колбасу.

В августе 1941 г. командование СОРа приказало занять сектор обороны. В это время устанавливались пулемёты, пристреливались к местности, составлялись пристрелочные карточки каждого дзота, окопа, расчищались сектора обстрела от мелкого кустарника. Начали обживаться новые «каюты» дзотов, дотов и окопов, начали действовать наблюдательные пункты. Все готовились к отражению нападения противника.

Работали бойцы ох как! нелегко: во всём снаряжении, винтовки стояли рядом, сами себе готовили еду, постоянно ходили в дозоры, было опасение, что может быть сброшен немецкий десант. До начала боевых действий было много сделано, но многого сделать не успели к тому моменту, когда противник подошёл к воротам Крыма. Изменился и состав роты. Вместо ушедших на Перекоп пришла молодёжь нового призыва, успевшая получить в школе только общевойсковую подготовку. Но, несмотря на все недоделки, встретить врага были готовы все.

Из воспоминаний Прохорского А.А.

«Командиром Отдельного батальона морской пехоты ЭМШ был оставлен один из командиров рот – старший лейтенант Жигачёв Иван, комиссаром –старший политрук Старев С. К., начальником штаба – Кравченко Н.Н. Откуда они попали к нам в батальон, сказать не могу, кажется, из запаса, в школе у нас их не было, кроме того, в них не было ничего военного.

При формировании батальона я попал во взвод разведки. Командиром у нас был мичман Железняков Юра. В то время (конец сентября – начало октября) немцы прорвали оборону Перекопа. На наш взвод разведчиков возложена задача: выяснить, на каком направлении и куда движутся немецкие войска. Каждую ночь мы ходили в сторону Симферополя до Бахчисарая, а в сторону Ялты до Байдарских ворот – и обратно.

Во взводе разведки были следующие главстаршины: Шмулевич, Тихомиров, Резников, Романченко Костя,

Булашевич Борис, Корж, Король, Шинкарёв, Горбатенко, Колесник, Евсеев и я, Прохорский».

В ноябре всем, кто учился на главстаршин, присвоили звание, после этого большинство были поставлены на должности старшин рот, помощников командиров взводов. Прохорский А. получил назначение во вторую роту командиром взвода. Командиром роты у них был лейтенант Сафронов. Взвод Прохорского разместился в окопе № 9. Это Камышловский мост, Камышловская долина, просёлочная дорога на Севастополь от деревни Камышлы. По другую сторону дороги стояли два дзота −№11 и №12. Это был их правый фланг. На левом фланге находился окоп №10, им командовал сначала старшина 1-й статьи Коломиец, а после – Булашевич Борис. Во взводе Прохорского было двадцать восемь человек, три отделения, командирами отделений стали старшина 2-й статьи Булда Василий Арсеньевич, Калинин Николай и Хомутов Виктор. Связным у командира взвода был Иванцов. Личный состав взвода – молодые ребята призыва 1940 года.

Из воспоминаний Жигачёва И.Ф.

«К моменту первого штурма Севастополя Черноморский флот являлся мощной грозной силой против вражеской группировки фашистской своры Манштейна.

Черноморский флот имел в распоряжении:

а) сильную береговую артиллерию;

б) мощную зенитную оборону – защиту от авиации противника;

в) морскую корабельную артиллерию;

г) Черноморский флот имел авиацию в лице наших славных лётчиков-черноморцев;

д) связь – Владимир Степанович Гусев;

е) разведку, которую возглавлял Дмитрий Боградович Нагмаладзе;

ж) Черноморский флот имел свой мощный тыл с большим запасом всего необходимого;

з) санитарно-медицинский отдел с главным госпиталем, а также все остальные атрибуты, необходимые флоту.

А самая главная опора обороны – верный революционный рабочий класс Севастополя.

Всё это усиливали созданные СОРом бригады и батальоны морской пехоты… Командование Черноморского флота регулярно проводило боевые учения, поднимая уровень подготовки ЧФ на высшую ступень, держа всё время порох сухим, регулярно повышая революционную бдительность.

Так что генерал Манштейн со своими отборными головорезами сломал себе шею на первом штурме Севастополя…»

В своих воспоминаниях Жигачёв пишет, что с первых дней первого штурма Севастополя (30 октября –27 ноября 1941 года) батальон ЭМШ непосредственно принимал участие своим правым флангом, хотя потери нёс весь батальон ежедневно.

На правом фланге отличились бойцы 1-го окопа и дзоты под номерами с №1 по №9 под командованием старшего лейтенанта Немченко. Немцы произвели сильную бомбардировку с воздуха, обстреляли их снарядами и минами, а потом пустили танки.

Краснофлотцы Немченко открыли по врагу ураганный огонь из станковых пулемётов и стрелкового оружия, стреляли по смотровым щелям танков. А сам Немченко стрелял из небольшой 37-ми миллиметровой пушечки, заряжавшейся патронами со свинцовым зарядом. Общими усилиями атаку отбили. Правда, дзот № 9 на три дня замолчал, т.к. немцы сделали три прямых попадания в дзот из танка. Но атака закончилась, а бойцы не пропустили через свою линию обороны ни одного танка.

Моряки готовились к встрече с врагом творчески. За несколько дней до первого штурма Жигачёв обходил, как всегда, свои боевые точки. Командир первого окопа, главстаршина Севастьянов, доложил: «Товарищ комбат, посмотрите, как мы будем бить фашистов. Видите, вот эта скала? Она стоит над самым обрывом рядом с окопом, весит она, наверное, тонну или полторы. Когда немцы приблизятся – мы ломиками столкнём

скалу в обрыв. Спуск здесь метров семьдесят. Вот подарочек будет фрицам!» «Ну, молодцы, ребята! Успехов вам, товарищи». Во время боя так и случилось: немцы приблизились к окопу, моряки ломами поддели скалу, подтолкнули… И она со страшным грохотом, свистом ринулась на врага под звуки боя – стрельбы, взрыва гранат. Но и сквозь них до бойцов донеслись крики ужаса, ругательства на немецком языке, стоны. И здесь немцы не прошли. В сумерках моряки спустились вниз, собрали трофеи – гранаты с длинными ручками, обнаружили следы крови.

Об этой операции доложили Моргунову П.А., ему находка моряков очень понравилась. Жигачёв в своих воспоминаниях называет отличившихся в этом бою: старший лейтенант Немченко (он был тяжело ранен), главстаршина Севастьянов, краснофлотцы Ярошенко Михаил, Гришко Григорий, Галата Иван и др. В воспоминаниях комбата довольно много названо фамилий, видно, он хотел, чтобы эти фамилии остались в памяти товарищей, а в дальнейшем могли бы помочь тем, кто будет искать своих родственников. Такие воспоминания помогают в поисках, а они продолжаются до сих пор.

Так героически начал воевать отдельный батальон ЭМШ. В эти дни моряки лучше узнали и высоко оценили своего командира Жигачёва И.Ф.

Оставшийся в живых один из бойцов батальона, Кунатенко М.М., писал:

«Иван Филиппович Жигачёв – человек с прекрасным отзывчивым сердцем и большой чуткой душой. С первых дней моряки полюбили своего командира, как отца, и были готовы в любую минуту исполнить его приказ. Поэтому они не случайно назвали свой батальон Жигачёвским и сложили о нём песню. Пели её на мотив «Катюши» под аккомпанемент гитары:

По вершинам, сопкам и долинам

Жигачёвцы с гордостью идут,

Свой любимый город Севастополь

На позор фашистам не дадут.

Бьётся наше сердце под бушлатом

Много битв горячих впереди,

Под огнём матросских автоматов

Ни за что фашистам не пройти.

Моряки сошли с судов на сушу

Бить врага гранатой и штыком,

Выбивать долой из гада душу,

Чтоб не лез нахально напролом.

На врага бесстрашно и отважно

Чёрной тучей моряки идут,

Все вершины, сопки и долины

Кровью чёрной вражеской зальют.

* * *

К концу первого штурма из-под Перекопа прибыла Приморская армия под командованием генерал-майора Петрова И. Е.

На командном пункте батальона ЭМШ, на высоте 64,4 поместили командира корпусного артиллерийского полка майора Богданова Николая Васильевича. Жигачёв впоследствии был очень доволен тем, что именно Богданов командовал полком, который к этому времени уже получил боевой опыт, находясь под Одессой.

Богданов выделил батальону на участок для прикрытия, по приказу генерала Петрова, третий артиллерийский дивизион под командованием капитана Бундича. А с самим Богдановым Жигачёва связала крепкая дружба, полная взаимопонимания и взаимовыручки в трудные минуты. Их связывало и то, что оба были из Ленинграда, учились в этом прекрасном городе.

* * *

10 октября 1941 года в Севастополь прибыли два выпускника Каспийского Военно-морского училища. Оставив в учебном корпусе ЭМШ свои скромные пожитки, они отправились в Отдельный батальон электро-механической школы, занимавший позицию в районе Бельбека − Камышлы. Командный пункт батальона находился в 2,5 км северо-восточнее железнодорожного полустанка Мекензиевы Горы. Там они представились командиру Жигачёву.

Один из лейтенантов, Садовников Михаил Николаевич, позже написал в своих воспоминаниях:

«Что он знал о нас? По существу, ничего, кроме уверенности, что мы не будем гнушаться любого воинского долга, стойко и мужественно готовы драться с врагом, а, если надо, то и отдать жизнь за Родину. Беглое знакомство, внимательный, пристальный взгляд комбата –и решилась наша судьба. Не знаю, чем он руководствовался в этот момент, очевидно, своим житейским и воинским опытом. Последовал приказ: «Вы, лейтенант Садовников, назначаетесь командиром 1-й пулемётной роты, а вы, лейтенант Сафронов − командиром 1-й стрелковой роты.

Через несколько минут передо мной стоял высокий моряк с четырьмя узкими нашивками на рукавах.

− Знакомьтесь, зам. политрука вашей роты товарищ Михайленко, − сказал комбат и тут же распорядился.

– Сегодня роте надо занять новые позиции. Михайленко знает, какие, и поможет вам. Можете идти.

Темень, высокий дубняк, кустарник. Иду следом за замполитом, совершенно с непривычки не ориентируюсь на местности. От этой ночи мало что осталось в памяти. Командовал, давал указания Михайленко. Я только молчаливо подтверждал его распоряжения. Но к утру приказ комбата был выполнен: рота заняла новые позиции».

Первая пулемётная рота заняла двенадцать дзотов, располагавшихся в две линии, пересекавшие Бельбекскую долину у Камышловского моста и далее идущих по южным склонам Камышловской долины.

Справа располагалась 2-я пулемётная рота, а слева – пулемётная рота соседнего (Мамашайского) участка обороны. Дзот №11, стоявший на противоположном склоне селения Камышлы, находился на стыке со 2-й пулемётной ротой. В 600 метрах от дзота №11 –располагался дзот №12, затем на стыке Камышловской и Бельбекской долин – дзот №14, на восточном − №13, напротив него, на северном склоне Бельбекской долины – дзот №15, ещё севернее его, на самом верху, уже на равнине –дзот №16. Это первая линия дзотов.

Вторая линия шла примерно в одном – полутора километрах в сторону города. Дзот №27 – на северном склоне, а на южном склоне Бельбекской долины – дзот №29. Южнее, на отдельных высотках расположились дзоты №26 и №25, ближе, по линии высоковольтной передачи шли дзоты №24 и №23.

Что такое дзот? Это дерево-земляная огневая точка, а по сути − вырытая в земле большая и глубокая яма, в неё опущен деревянный сруб с двумя-тремя прорезями-амбразурами и дверью. Потом всё это засыпается землёй, ещё лучше камнем и раствором бетона. Вот и получился дзот. Их ставили в тех местах, откуда открывался большой обзор, хорошо просматривалась местность.

В каждом дзоте был пулемёт системы «максим» и расчёт из семи краснофлотцев. Кроме пулемёта, в каждом дзоте – три-четыре винтовки, которые уже много послужили в Осоавиахиме. Зато патронов было достаточно: начальник боепитания воентехник 3-го ранга Яроцкий А.И. на каждый дзот дал по 20-22 тысячи патронов, 200-250 штук гранат. В каждом расчёте было 150-200 бутылок с зажигательной смесью.

Краснофлотцы быстро устроились в дзотах.

Между штурмами

Между первым и вторым штурмами Севастополя командование батальона проводило массовую политработу. Да-да, ту самую работу, о которой сейчас говорят мало того, что с насмешкой, нет, с издёвкой, мол, бегали какие-то люди по окопам, собирали подписи, что бойцы будут сражаться до конца. Вроде оттого стояли насмерть, что боялись политработников. Надо же додуматься до такого! Как нужно не уважать своих отцов и дедов, чтобы сочинять такие небылицы.

В воспоминаниях Жигачёва, Садовникова, Кунатенко особенно выделено, что в батальоне было проведено перед боями комсомольское собрание. Вообще работе с личным составом уделялось очень большое внимание.

Этим делом занимался, главным образом, комиссар батальона, Старев С.К. После отъезда школы на Кавказ в батальоне была создана комсомольская организация. И перед боями решили принять в комсомол тех, кто ещё не был комсомольцем. Это событие оставило глубокий след в памяти людей, присутствовавших на собрании. Были назначены комсорги по взводам, редакторы боевых листков.

Вот отрывок из воспоминаний Жигачёва И.Ф.:

«За организаторской работой последовала богатая по содержанию практическая работа:

а) детальное изучение местности;

б) искусственная маскировка;

в) овладение в совершенстве пулемётом;

г) создание круговой обороны дзотов;

д) бдительное наблюдение за противником;

е) изучение доклада т. Сталина 6.11.1941г.

Вся эта работа велась под жужжание пуль, взрывы снарядов и мин. Такая работа проводилась на всех точках – дзотах, дотах и окопах всего батальона».

Итогом всей этой работы и стало комсомольское собрание. В 1-й пулемётной роте оно проходило в дзоте №25, на повестке стоял один вопрос – приём в комсомол молодых моряков Мудрика Василия, Радченко Владимира, Четверткова Ивана. Теперь вся 1-я пулемётная рота стала комсомольской. На этом собрании все краснофлотцы подписались под клятвой.

Вот как о таком же собрании в своём окопе вспоминает Кунатенко М.М.:

«После выступления матросов секретарь бюро поднялся с места, подвинулся ближе к фонарю, поднял лист бумаги и с большим подъёмом прочитал текст клятвы: «Дорогая Отчизна! Отдадим все свои силы, а если надо, то и жизнь во имя прекрасного будущего, во имя великой победы над врагом человечества. Клянёмся не пропустить врага в родной Севастополь». Клятву запомнили на всю жизнь, она стала для нас законом. Под клятвой все поставили свои подписи и укрепили её в землянке на видном месте. Была уже поздняя ночь. После собрания мы вышли проводить секретаря комсомольского бюро. Поднявшись по ступенькам, Сидельников (секретарь комсомольского бюро) вдруг радостно проговорил:

− Слышите? Наши корабли ведут огонь по укреплениям врага. После этих снотворных пилюль не проснуться больше фрицам.

Все увидели в стороне Севастополя большое мигающее красное зарево и услышали далёкую глухую артиллерию, канонаду. Сидельников крепко пожал нам руки, пожелал отличных успехов в боях и вместе с матросом Одинцовым будто растаял в темноте ночи».

* * *

Садовников М.Н., 1941г.

Садовников М.Н. с любовью и восхищением вспоминает своих лихих, находчивых, всезнающих и всем интересующихся краснофлотцев. Вот они подают ему идею: впереди в районе Дуванкоя проходит линия фронта. Она нестабильна. В результате ежедневных боёв и мелких стычек на «ничейной» земле остаётся наше и немецкое оружие. Так зачем ему пропадать? «Разрешите сходить его поискать», − обращаются храбрецы к командиру. Пришлось разрешить. Большой надежды на удачные поиски не было, но всё-таки…

В первый поход отправились пять человек, в том числе Григорий Доля. Поход оказался успешным: ребята принесли несколько винтовок, три карабина, даже две сабли и много патронов. Появился небольшой «склад боепитания». Вылазки продолжались несколько дней, до тех пор, пока двух человек из «команды снабжения» не ранило. Михаилу Николаевичу за это влетело от комбата. И всё-таки кое-чем они пополнились, в роте появился даже немецкий миномёт, а у командира роты пистолет ППШ, хоть его немного разворотило попавшей в него пулей, но Садовников пользовался им до ранения. На этом добывание оружия не кончилось, матросы добывали его, как могли. К концу ноября каждый боец имел личное оружие и умел им пользоваться.

Совершенствовалась оборона. Во всех дзотах были отрыты боковые окопы, углублены траншеи для входа, приступили к рытью землянок для жилья.

А в воспоминаниях Прохорского А.А., командира взвода 1-й стрелковой роты, говорится:

«Затишье после первого штурма было недолгим. В декабре, числа 10 и 15, дважды взрывали Камышловский мост (тут надо внести поправку, сделанную на полях рукописи отца кем-то из однополчан: «Мост взорвали в ноябре». Мост взорвали наши, чтобы немцы не могли им воспользоваться. – (Л.П.) Взрывали его часов в 20-21 вечера. Примерно так. Немцы, конечно, эти взрывы слышали хорошо. После каждого взрыва на наши головы летело несколько тонн снарядов. В первый раз во время такого обстрела в моём взводе были ранены два краснофлотца на наблюдательном пункте.

Ко второму взрыву мы уже подготовились –личный состав был в укрытии».

Вот так моряки на ходу постигали солдатскую выучку. И в воспоминаниях Жигачёва, Садовникова, Прохорского я нашла строчки: «Я же моряк, воевать на суше не привык» Нужда заставила – всему научились, сражались по геройски.

Второй штурм Севастополя (17-31-го декабря 1941 г)

После усиленной подготовки с воздуха артогнём, обстрела из миномётов, 17-го декабря начался второй штурм Севастополя. Всё содрогнулось от страшного грохота орудийных залпов, миномётной стрельбы, непрерывных взрывов авиабомб. Немцы перешли в наступление всеми видами современной техники. Воздух смешался с дымом, гарью, столбами пыли, не было никакой видимости. Телефонная связь поминутно рвалась из-за того, что осколки, пули рвали полевой провод, здесь сказалась ошибка: нельзя было растягивать телефонный провод на столбах и деревьях. Радиосвязи не было. И вот теперь дело страдало, связь переключили на посыльных.

В бой вступила 1-я пулемётная рота лейтенанта Садовникова М.Н. и старшего политрука Гусева. И первым оказался 13-й дзот ЭМШ.

Из воспоминаний Садовникова М.Н.

…Утро 17-го декабря 1941г. Доклад из дзота № 13: «Задержан старшина 2-ой статьи, который говорит, что немцы разбили стоящий впереди нас полк морской пехоты, а штаб взяли в плен». Докладываю комбату и получаю приказание: «Немцы начали наступление по всему фронту обороны, приготовиться к бою».

Немедленно вызываю к телефону командиров дзотов, сообщаю обстановку, объявляю боевую готовность.

Они ждали этого момента, поэтому спокойно доложили, что к бою готовы, усилили наблюдение.

Примерно в 10 часов 17-го декабря командир дзота №13 старший краснофлотец Романчук и командир дзота №15 старший краснофлотец Умрихин доложили, что по симферопольскому шоссе, по Бельбекской долине и её склонам к дзоту движется большая масса людей, все в чёрном, наверное, эсэсовцы. Так оно и оказалось: впереди гитлеровских частей шли эсэсовские подразделения без шинелей, в одних френчах.

Шинели им обещали выдать только в Севастополе. Приказываю подпустить их как можно ближе и открыть огонь из всех видов оружия.

Через некоторое время снова раздался резкий телефонный зуммер: «Немцы рядом, открываю огонь!..»

Потом доклады уже шли один за другим. Дзот атаковало больше роты гитлеровцев. Подпустив врага метров на пятьдесят, Романчук открыл огонь из «Максима». Тут же Шевкопляс ударил из трофейного пулемёта.

Зачастили винтовочные выстрелы. Первую атаку отбили, захлебнулась и вторая. Тогда фашисты выкатили противотанковое орудие и стали бить по амбразурам прямой наводкой.

Славно поработали матросы, не один десяток фашистов остался лежать на южном склоне Бельбекской долины. Но силы были неравны. Убиты комсорг дзота И.К.Шевкопляс и П.А.Андерсон, перебило руку командиру дзота П.Н.Романчуку, убиты ещё двое. Остались А.К Деркач и молодой матрос Александр Зинченко.

А немцы всё лезут и лезут. Повреждён пулемёт. Ранен в руку Деркач, и получил тяжёлое ранение Зинченко.

Последними усилиями они вынимают и выбрасывают замок от вышедшего из строя пулемёта, набирают, сколько могут, боеприпасов и отползают к кустам в тыл, в Камышловскую долину.

К концу дня в живых осталось трое: тяжелораненый командир и матросы Деркач и Зинченко. Зинченко вызвался уничтожить орудие, продолжавшее бить по дзоту. Романчук разрешил. Взяв связку гранат, краснофлотец пополз. Через несколько минут там, где стояло орудие, раздался раскатистый взрыв.

Расчёт дзота №13 успешно выполнил задачу, он на полдня задержал продвижение фашистов по южному склону Бельбекской долины. Из семи человек четверо погибли, самоотверженно выполняя свой долг, трое тяжело ранены (остались в живых, активно участвовали в боях на других фронтах А.К. Деркач и П.Н.Романчук).»

  Схема расположения ДЗОТов 1-й пулеметной роты отдельного батальона ЭМШ в декабре 1941г.

ДЗОТ №14

Вечером в темноте командир дзота № 14 Пампуха и краснофлотец Коваленко ползком от трупа к трупу подсчитали убитых гитлеровцев, их в этом месте оказалось сорок девять. Не желая ползти дальше, Пампуха и Коваленко возвратились обратно, принесли с собой трофеи: несколько автоматов, мундир с убитого офицера, в кармане которого обнаружили приказ Гитлера: «Взять Севастополь за четыре дня». Как доказательство этого, мундир, пистолет и документы немецкого офицера были отправлены на КП батальона.

К вечеру 17-го декабря связь дзота №13 прекратилась. Обстановка была неясной. Послали связного – краснофлотца Коваленко. По пути он встретил раненого командира дзота №13 –Романчука, расспросил его, отправил в медсанбат, а сам попросил разрешения остаться в дзоте №14, у Пампухи. Они дружили давно, ещё с финской войны, вместе отпросились после неё служить на флоте.

Сломив сопротивление 13-го и 15-го дзотов, немцы ринулись по Бельбекской долине к морю. Пришла очередь вступить в бой дзотам № 14 и №21. К этому времени наши стрелковые части создали в долине оборонительную позицию. Особенно отличился в боях дзот № 14. Дзот весь день вёл бой, а к вечеру моряки обратили внимание, что в саду долины немцы тянутся к одиноким домикам. Что же в них находится?

Я позволил Пампухе сходить в разведку. Он взял с собой Коваленко и ещё двух матросов. Перед самым домом Коваленко настолько вплотную столкнулся с оберлейтенантом, что уже ни один из них не смог воспользоваться оружием. В этой безмолвной яростной схватке Коваленко свалил и прикончил врага его же ножом. Потом четверо моряков устроили внезапный налёт и перебили всех фашистов. У тех, оказывается, в одной халупе был здравпункт, в другой – морг, где они штабелями складывали трупы своих солдат.

После той стычки дзот №14 стал подвергаться бесконечным артналётам и бомбёжкам. Но Пампуха был хитёр, он ещё раньше установил связь с нашими артиллеристами и теперь лишь корректировал огонь по Бельбекской долине, по вражеским батареям.

С рассветом – снова артобстрел, бомбёжка и атаки одна за другой. Четыре дня непрерывного боя. Убит комсорг Володя Шевченко, краснофлотцы Турчак, Алёшин, Колпаков. И дзот постепенно погибал, в живых почти никого не осталось. 20-го декабря дзот разворотило окончательно. Иван Пампуха был ранен. При отходе на КП батальона он попал под снаряды и сложил голову. Удалось

подобрать лишь тяжело раненых краснофлотцев Курганского и Жаботинского.

ДЗОТ №15

Долго и упорно сражался дзот № 15. Он стоял на середине северного склона Бельбекской долины (почти напротив 13-го и 14-го дзотов) и держал под обстрелом долину и шоссе на Симферополь. В бой дзот вступил 17-го декабря около 10 часов. Очень он мешал продвижению фашистов. Атаки фашистов были безуспешными. Поддержка миномётов и крупнокалиберного пулемёта им не помогла. Дзот держался, не давая рвущимся вперёд гитлеровцам поднять головы. Было убито более полусотни немцев. Но и защитники несли потери: убит комсорг Пётр Гринько, двое ранено. Моряки ножами и штыками в каменистой земле вырыли могилу.

Стали хоронить – на руке Гринько часы. Идут. Решили оставить – пусть идут часы.

Наступило утро 18-го декабря. Командир 15-го дзота краснофлотец Умрихин доложил, что фашисты выкатили на шоссе противотанковое орудие и бьют из него по амбразуре дзота. Началась своеобразная дуэль моряков с пулемётом и расчёта немецкого противотанкового орудия. Метким пулемётным огнём короткими очередями моряки выводили прислугу орудия из строя и не давали возможности выполнить наводку. Один-два выстрела из орудия – и расчёт его убегает в укрытие. Но раненых и убитых у орудия становились всё больше и больше. Гитлеровцы убедились, что «орешек» пушке не по зубам.

Наступило временное затишье. А через некоторое время доклад: «На шоссе подошёл танк и остановился в расстоянии 300-400 метров от дзота. Двух моряков послал на его уничтожение».

Легко сказать – послал. Один из краснофлотцев с бутылкой зажигательной жидкости и связкой гранат буквально скатился из дзота по склону в долину и по канаве вдоль шоссе пополз к бронированной машине.

Второй, скатившись в лощину с левой стороны дзота, медленно и очень осторожно продвигался к цели.

У дзота начали рваться снаряды – это танк стал бить прямой наводкой. Мог ли устоять пулемёт против тяжёлой бронированной машины? Всё больше и больше разрушений в дзоте, разбит пулемёт, погиб командир дзота, оставшиеся тяжело ранены.

Дзот замолчал.

Фашисты ринулись в атаку. Когда они по склону стали приближаться к разбитому и умолкшему дзоту, под ногами у них начали рваться гранаты. Два израненных, умирающих краснофлотца, оставшихся в дзоте, продолжали вести бой. Они не в силах были бросать гранаты. Собрав остатки сил, моряки зубами выдёргивали чеки и с трудом выталкивали гранаты из амбразур. Гранаты катились по склону и взрывались. Фашисты снова отошли. А в это время, как салют умирающим, но не сдающимся защитникам Севастополя, прозвучал взрыв, и громадное тело танка охватило пламя. Одному из моряков всё же удалось приблизиться к танку, бросить в него связку гранат и бутылку с зажигательной жидкостью.

Фашисты уже не решались атаковать в лоб, они обошли дзот далеко стороной и сверху, со склона подобрались к дымящимся его останкам. Все защитники во главе с командиром, старшим краснофлотцем Умрихиным погибли.

ДЗОТ №16

Весь день, то затухая, то вновь ожесточаясь, шёл бой у 16-го дзота. Здесь на плато, на стыке с Мамашайским участком обороны, гитлеровцы первые же свои атаки начали под прикрытием танков. Командиры двух соседствующих дзотов – 16-го и 17-го – ещё заранее договорились и отработали совместные действия по отражению атак противника. Большие потери понесли фашисты на Дуванкойской возвышенности. Командир 16-го дзота старшина 2-й статьи Пузик хорошо подготовил личный состав к бою, организовав дополнительные огневые точки на флангах и впереди дзота. Передовые цепи фашистов быстро залегли после губительного огня краснофлотцев. Завязалась перестрелка. До следующего дня – 18-го декабря – немцы не смогли прорвать оборону на стыке двух взаимодействующих рот. Но вот появились немецкие танки. На каждый идущий на дзоты танк поползли по два бойца с гранатами и бутылками с зажигательной жидкостью. Это истребители танков. Двое вскоре погибли. Осталось двое моряков против двух тяжёлых бронированных машин, изрыгающих смерть.

Моряки ползли, стараясь не уклониться с пути танков. Вот уже 50 метров, 30, 20. Надо ждать и бить наверняка. Осталось 15-20 метров, и в танки полетели гранаты и бутылки. Замер один танк, дымным костромвспыхнул другой. Тут же заговорили пулемёты дзотов, вражеская пехота повернула назад.

Новая атака началась через несколько часов. И опять впереди пехоты шли танки. Но теперь местонахождение дзотов обнаружено. Танки остановились, не дойдя до подбитых, ещё дымящихся машин, и открыли огонь по амбразурам дзота. Вновь два моряка поползли навстречу танкам, но они погибли, так и не сумев приблизиться. Под прикрытием огня танков ринулась в атаку пехота. Разбит пулемёт, на исходе боезапас.

Раненый в голову командир 16-го дзота Георгий Пузик и ещё один боец отбивают атаку противника. Ещё одно прямое попадание снаряда – дзот окончательно разрушен. Два героя вынуждены отползти. После перевязки командир дзота Пузик продолжал сражаться ещё до 25-го декабря, пока не был вторично ранен.

ДЗОТ №11

«18-го декабря рано утром бой начался опять с сильного обстрела наших позиций, – вспоминает И.Ф. Жигачёв, командир батальона, − включая КП батальона. Опять появилось много раненых. Вступил в бой 11-й дзот. С наблюдательного пункта было видно, как немцы шли в атаку, как косили их краснофлотцы из пулемётов 11-го дзота, не давая продвигаться вперёд.

Поздно вечером комиссар Старев навестил гарнизон 11-го дзота вместе с начальником штаба, рассказал обстановку и поставил задачу на следующий день, решил вопрос о пополнении боезапаса, санитары снабдили бинтами».

Воспоминания И.Ф. Жигачёва дополняет рассказ М.Н. Садовникова

День начался с артиллерийского обстрела. Однако ни один снаряд вблизи дзота не разорвался: огневая точка была хорошо замаскирована.

Когда обстрел затих, бойцы увидели, как из пелены тумана, что тянулся по оврагу, поднимаются цепи вражеских автоматчиков – не менее роты. Они шли, не спеша, в полный рост, треща автоматами.

− Стрелять только по моей команде, − предупредил командир взвода старшина 2-ой статьи Сергей Раенко.

Рядом с ним, подготовив пулемётные ленты, затих Алексей Калюжный. Остальные моряки – Григорий Доля, Дмитрий Погорелов, Владимир Радченко, Василий Мудрик и Иван Четвертков – встали с винтовками у амбразур, расположились у окопчиков, примыкавших к дзоту.

Когда до передней цепи гитлеровцев осталось несколько десятков метров, Раенко нажал на гашетку пулемёта. И в тот же миг открыли огонь из винтовок моряки. Первые пулемётные очереди срезали впереди идущих, остальные залегли, а потом, оставляя убитых и раненых, откатились назад в селение. В следующую атаку фашисты уже не шли в полный рост, а перебегали, припадая к земле. Моряки встретили их огнём и гранатами из окопов.

Гитлеровцы отступили и тут же открыли яростный огонь из тяжёлых миномётов. Мины рвали землю вокруг дзота. Одна из них разорвалась прямо у амбразуры. Трое – Раенко, Калюжный и Мудрик – были ранены.

А вокруг продолжали рваться мины. Когда осела поднятая взрывами пыль, моряки снова увидели приближающиеся штурмовые группы врага. И вновь заговорил пулемёт, полетели гранаты. Умер смертельно раненый Мудрик.

В дзоте появился дым: фашистам удалось поджечь маскировку дзота. Схватив лопаты и шинели, моряки бросились гасить пожар. Потушили удачно и быстро, в дзот вернулись невредимыми.

И снова атака, опять безуспешная.

Атаками начался и новый день – гитлеровцы, во что бы то ни стало, стремились уничтожить дзот, так мешавший им выйти кратчайшим путём к полустанку Мекензиевы Горы. Но моряки держались. Поняв, что в лоб упрямую огневую точку не взять, гитлеровцы попытались обойти дзот. Моряки разгадали манёвр врага.

Доля и Погорелов, выкатив пулемёт в траншею, ударили во фланг. Огонь оказался неожиданным и разительным. Фашисты вновь откатились в селение.

Наконец врагу удалось обойти дзот с другой стороны. Положение осложнилось – пал сосед справа, дзот №12.

– Товарищ командир! Одиннадцатый вызывает огонь на себя! – взволнованно доложил телефонист на КП.

– Уточните! – приказываю телефонисту.

– Вокруг дзота немцы. Раенко просит открыть артогонь. Ориентир – дзот.

Да, видно обстановка на 11-0м скверная, если командир просит огонь на себя. Вызываю стоящую за нами батарею капитана Бундича. Прошу открыть огонь по противнику.

– Только осторожно, в дзоте наши люди, – прошу по телефону артиллеристов, понимая, что моя просьба невыполнима.

Через несколько минут вокруг дзота заплясали всплески взрывов. Фашисты откатились, оставив много убитых. К счастью, из дзота никто не пострадал.

Атаки фашистов временно прекратились. Но отдельные головорезы, пользуясь рельефом местности, близко подбирались к дзоту и бросали в амбразуру гранаты. Матросы хорошо знали, что немецкая граната взрывается только через несколько секунд. Поэтому быстро подхватывали их и выбрасывали обратно через амбразуры. Больше всех этим пришлось заниматься Доле. Но вот где-то замешкался, и очередная немецкая граната взорвалась в его руке. Рука повисла, как плеть.

Ночью в дзот прорвалось небольшое подкрепление. Вышло семь, пробилось трое: заместитель политрука Макар Потапенко, главные старшины Пётр Корж и Константин Король. Все трое – коммунисты. С ними пришли три санитара за ранеными. Но они отказались покинуть дзот.

Третий день на пути гитлеровцев стоял 11-й дзот. Он оказался для фашистов непреодолимой крепостью.

Небольшая группа израненных, оглохших, изнывающих от жажды черноморских моряков продолжала сдерживать натиск в десятки раз превосходящих сил врага.

Фашисты бросали на дзот бомбардировщики. С нашего КП было видно, как девять пикировщиков один за другим устремлялись вниз, и холм, на котором стоял 11-й, тонул в тяжёлой туче взрывов. Но дзот снова ожил.

– Убит Король, – докладывал 11-й, – вторично ранен Раенко, остальные контужены, дзот повреждён.

Прямого попадания нет. И снова атака.

Умер командир дзота старшина 2 статьи Сергей Раенко. Его предсмертными словами были: «Ни шагу назад! Помните нашу клятву…» Потом связь с 11-м прекратилась. Послать для связи, тем более в помощь, было некого: везде было тяжело, а в строю оставалось всё меньше и меньше бойцов.

О последних часах 11-го дзота мы узнали позднее.

После гибели командира к пулемёту встал Алексей Калюжный. Бинт на его голове пропитался кровью, пылью, пороховой гарью и был почти чёрным. Потом Алексей упал – вторично ранило смертельно. Погиб Четвертков. Всё меньше и меньше оставалось патронов. Не было связи.

Оставшийся за командира Дмитрий Погорелов приказал Григорию Доле:

– Любым путём доберись до КП, доложи обстановку, если могут, пусть пришлют подкрепление и

боезапас.

– Я останусь со всеми.

– Приказываю! – рассердился Погорелов и добавил: – С перебитой рукой, Гриша, ты пользы принесёшь мало – ни стрелять, ни бросать гранаты не можешь. Иди.

Молча кивнул головой Потапенко, подтверждая слова командира. Добраться до КП сам Доля не смог: через несколько часов его в бессознательном состоянии подобрали санитары. К исходу 20-го декабря дзот №11, до конца выполнив свою задачу, перестал существовать. Смертью героев погибли все его защитники.

ДЗОТ №12

Дзот 12-й находился в 600 метрах от 11-го дзота. Он начал боевые действия 18-го декабря. А 19-го декабря, потеряв большую часть личного состава убитыми и ранеными (дзот был разрушен, пулемёт вышел из строя, не смог дальше оказывать сопротивление врагу), оставшиеся в живых раненые командир дзота старший краснофлотец А. Е. Беленко и краснофлотец И.А. Еремко покинули дзот. Еремко пробрался в 11-й дзот и последние мгновения до своего ранения помогал товарищам из 11-го дзота. Нашли его в бессознательном состоянии рядом с погибшим Радченко, санитары приняли за убитого. Но позже поняли, Еремко жив, отправили в госпиталь. Еремко остался жив, до конца своей жизни жил в Верхнесадовом.

ДЗОТ №25

Противник, захватив 12-й дзот, продолжал прорываться на Мекензиевы Горы. Расчётом дзота №25 командовал старшина 2-ой статьи Р. Ф. Пух, располагался он на склоне небольшой лощины, представляющей как бы ветвь Камышловской долины. Моряки ещё накануне, 19-го декабря, вступили в бой, поддерживая своим огнём действия расположенных впереди и с боков стрелковых подразделений. Противник не остался к этому безучастным. Он постоянно обстреливал дзот из орудий и миномётов. От прямого попадания снаряда дзот был частично разрушен, большая часть расчёта убита или ранена. К утру 20 декабря дзот снова восстановил свою боеспособность. Его личный состав пополнился за счёт моряков других дзотов, отошедших на КП роты.

В ночь на 21-ое декабря, когда левый фланг роты по существу перестал существовать, связь с дзотами была нарушена, a КП роты разбит в результате артналёта, лейтенант Садовников, командир роты, и политрук Гусев с остатками управления роты перенесли свой КП на дзот 25-й.

К исходу 21 декабря командир роты и политрук были вызваны на КП батальона, там обстоятельно доложили о действиях каждого дзота, о состоянии дел на участке обороны роты. После этого им поручили возглавить группу моряков подразделений батальона, вышедших из боя, и к утру 22-го декабря организовать оборону подступов к КП батальона с востока и северовостока, прикрыть перевод управления на новое место.

В распоряжении Садовникова оказалось около сорока моряков и старшин, занимавших резервные стрелковые окопы.

С рассветом 22-го декабря завязалась ожесточённая перестрелка в районе 25-го и 26-го дзотов. Она продолжалась до полудня. «По перестрелке я мог судить, что расчёты дзотов №25 и №26 продолжают героически сражаться, – писал в своих воспоминаниях М.Н.Садовников. – К полудню бои в районе дзота №25 затихли, и там показались немецкие танки и пехота. Через некоторое время они появились перед нашими окопами. Мелкий дубняк и кустарник маскировали нас. Несколько добровольцев со связками гранат поползли навстречу и подожгли два танка, оставшихся гореть перед нашими окопами, остальные танки повернули и пошли в обход. Пехота немцев, попав под дружный огонь моряков, тоже отошла и вслед за танками двинулась в обход наших позиций.

Движение противника на наши фланги, особенно на левый, обеспокоило меня, т.к. создавало впечатление окружения. Приказав продолжать наблюдение за движением врага, я с несколькими моряками поднялся на высотку бывшего КП батальона, чтобы выяснить обстановку. Действительно, противник двигался по железнодорожному пути в направлении 30-й батареи. Я решил держаться до темноты, а затем начать отход к железнодорожному полустанку Мекензиевы Горы. Немцы, очевидно, заметили нас и открыли миномётный огонь по высоте. Взрывом мины меня ранило в обе ноги. Кое-как меня перевязали, и мы добрались до своих позиций. С наступлением темноты начали отход, а меня на какой-то случайной автомашине отправили в

медсанбат в Инкерман.

Из воспоминаний Жигачёва И.Ф.

После потери 11-го дзота в бой вступил 25-й дзот. Впереди КП батальона никого не осталось. Богданов перешёл на запасной КП. Получаю распоряжение посыльным т. Богданова краснофлотцем Дадыхановым перейти и мне на КП Богданова. Это одним километром южнее железнодорожной станции Мекензиевы Горы, вернее, между симферопольским шоссе и железной дорогой на Севастополь.

При выходе из КП батальона – очередной налёт трёх юнкерсов. Он прижал нас к земле, смешал на КП батальона всё с землёй, но мы успели выйти. От сильного взрыва бомб полопались все камеры на автомобиле.

Мы уцелели, вскочив в окоп рядом с КП. Ехали на новый КП к Богданову на полуторке с лопнувшими камерами.

* * *

Начальник санитарной службы товарищ Бляхман где-то достал или нашёл маленького ослика и двухколяску и на этом «транспорте» возил тяжелораненых в медсанбат батальона в бухту Голландия. И вот, везя три-четыре человека тяжелораненых краснофлотцев, маленькое животное выполняло боевую службу, отвлекая авиацию противника: за «скорой помощью», вернее, за автомашинами гонялись мессершмитты.

Назавтра, рано утром, в пять часов, прибыл генерал Петров И.Е., который сообщил, что тов. Октябрьский

Ф.С. вышел от берегов Кавказа с большим подкреплением. Это нас обрадовало. Вечером я получил приказ командира СОРа, который гласил: «Командиру батальона Жигачёву встретить завтра рано утром командира бригады Потапова и показать ему место расположения и наступления его бригады (согласно приказу)».

Рано утром я встретил Потапова Алексея Степановича и показал ему приказ. Товарища Потапова я знал ещё до войны по совместной службе в Учебном отряде ЧФ. Весь этот день я находился вместе с Потаповым, вечером меня навестили Октябрьский Ф.С. и Кулаков Н.М., т.е. Военный Совет СОРа. Прибытие бригады морской пехоты полковника Потапова, посещение батальона членами СОРа восстановили наши силы и дали уверенность в полной победе над врагом.

Батареи ЧФ под командованием генерала Моргунова П.А., часто появлявшийся с очередным налётом бронепоезд «Железняков» и третий дивизион полка Богданова продолжали сопровождать бригаду морской пехоты Потапова и гнать немцев на старые позиции.

Этот период времени, т.е. до прихода подкрепления бригады Потапова, наша оборона в районе 4-го сектора была на волоске, так охарактеризовал её адмирал Октябрьский. После долгих пятнадцатидневных боёв враг был отброшен.

* * *

Надо сказать о том, что не все бойцы батальона сражались в дзотах. Были ещё и окопы. И в них находились моряки, которые так же беззаветно защищали родную землю.

Из воспоминаний М.М. Кунатенко

Перед началом нового наступления гитлеровцев поздним вечером 16-го декабря к нам пришёл с командного пункта матрос Климинчук с пакетом. Главстаршина Синицын быстро пробежал глазами по скупым строчкам распоряжения командира батальона, его лицо сразу стало суровым.

Синицын тревожно посмотрел на стоявших пред ним матросов и сказал:

– Товарищи, настал и наш черёд. Всем быть в боевой готовности.

В одну минуту землянка опустела. Все встали на боевую вахту. На левом фланге длинной траншеи в одной из ячеек расположился старшина Синицын, а на правом фланге –старшина 2-ой статьи Григорьев. Между ними разместились остальные. Целую ночь мы не смыкали глаз. Наконец настал долгожданный рассвет. 17-го декабря 1941 года над Камышловской долиной, над соседними высотами царила утренняя тишина.

Казалось, нет войны. Но вдруг, словно от вулканического удара, вздрогнула, загудела, застонала крымская земля. Сотни вражеских снарядов и мин рвались не только возле нас, в долине, на высотах, но и по всему севастопольскому фронту: от Качи до Балаклавы.

Наше маленькое противотанковое укрепление в этот день подверглось в основном бомбардировке с самолётов. Но, несмотря на то, что на него было сброшено много бомб, окоп остался целым, и мы были готовы вступить в бой с врагом…

…Вторая бессонная ночь подходила к концу. Стало заметно светать. Над долиной плыл густой серый туман, в котором еле виднелись белые домики деревни Камышлы. Вокруг стояла тишина.

Вдруг в траншее послышался приглушённый говор. Вскоре показался Синицын, который проверял ячейки, готовность каждого матроса к бою. Он подошёл ко мне и проговорил:

– Что-то мне эта утренняя тишина кажется подозрительной. Не правда ли?

– Да, это верно,– подтвердили мы.

– Так вот, товарищ Кунатенко, вы останетесь здесь, а вы, товарищ Григорьев, с матросом Александровым, пока ещё не совсем рассвело, спуститесь к деревне Камышлы, – сказал Синицын, –и узнайте, каково там положение.

На бруствер поднялись Григорьев и Александров, которые, рискуя жизнью во имя общего дела, пошли в разведку. Они спустились в долину. Я напряжённо следил за ними. Но вдруг около самого поворота в деревню, из-за большого камня перед товарищами выросли две незнакомые фигуры и перегородили дорогу. В ту же минуту я услышал голос Синицына и почувствовал на плече его крепкую руку.

– Кто это может быть?

– Враг!

И сразу около камня сверкнул огонь, почти одновременно грохнули два гранатных взрыва, нарушив тишину спящей Камышловской долины. Мы только успели заметить, что Григорьев и Александров, уничтожив гранатами врага, успели скрыться на окраине деревни за каменной оградой.

Примерно в двухстах метрах от нашего окопа за небольшими кустиками и камнями залегли немцы.

Рассеивался утренний туман. Тянулись напряжённые минуты. Вскоре воздух наполнился резким воем и свистом вражеских снарядов и мин. Они падали вокруг нашего окопа, опаляя огнём, оглушая взрывами, вздымая в небо тонны земли и камня. Всё бурлило, как в вулкане.

Во время обстрела был убит матрос из Донбасса Мустафа Борис Родионович. За него потом мы отплатили врагу.

Лишь только закончился артналёт – ветер разорвал в клочья тучу порохового дыма, и сразу стало видно: немцы поднимались с земли, их становилось всё больше и больше. Целый батальон гитлеровцев, поливая землю свинцом из автоматов, ринулся к нашему окопу. С каждой секундой всё ближе и ближе…

– Крепкие нервы у Синицына, – сказал Иван Баталов, – пора открывать огонь.

– Ничего, чем ближе, тем вернее будем бить, – сказал вполголоса Григорий Горшков и со словами: «Сейчас будет жатва!» прижался к винтовке, взял на мушку переднего фашиста.

Рядом застучал пулемёт Синицына, поливая свинцом цепи гитлеровцев.

– Гады, не видать вам Севастополя, как своих ушей! – крикнул я, стреляя по врагу из самозарядной винтовки.

От дружного огня советских матросов фашисты падали, как подкошенные. Эта перестрелка длилась около часа. Поняв своё бессилие, враг снова открыл артиллерийский огонь по нашему окопу. Со страшным грохотом и треском рвались снаряды и мины. Три метра нашей траншеи было разрушено, однако все мы остались живы.

– Огонь! – подал команду Синицын. И мы прижали фашистов к земле.

Вражеских трупов всё больше и больше становилось в долине, а бой не утихал. С горы стрелял вражеский ручной пулемёт. Свой огонь он направлял больше на левый фланг нашей траншеи, откуда Синицын бил по фашистам. Я пробрался на край разрушенной траншеи и открыл огонь по пулемётному гнезду врага.

Гитлеровец заметил это и перевёл огонь на меня. Теперь я решил поохотиться за ним и перебежал снова в

ячейку. Этот поединок продолжался недолго. Наверное, вражеский пулемётчик тоже ловил меня, т.к. показался с другой стороны камня – тут-то я и успел срезать его.

Осипов вёл из винтовки прицельный огонь по фашистам, которые пытались скрыться за каменной оградой на окраине деревни. Ему помогал матрос Сиренко. Синицын короткими и длинными очередями из пулемёта поливал гитлеровцев, не давая им подняться. Иван Батага бил врагов и приговаривал:

– Вот вам, сволочи! Получите гостинцы. Но вдруг сильно застонал, схватился за голову обеими руками и свалился на дно тесной траншеи. Только успел крикнуть:

– Бейте гадов! Не пропустите их в Севастополь!

Я подхватил его на руки и перенёс в уцелевшую землянку, положил на нары. Постепенно немцы в долине начали стрелять всё реже и реже, а к 13-ти часам стрельба вообще затихла.

Синицын собрал всех матросов. На дне тесной траншеи сидели измазанные грязью, закопченные дымом уставшие люди.

– Как там, на вашем фланге? – спрашивал то одного, то другого Синицын.

– Держимся, товарищ главстаршина.

– Молодцы, черноморцы! Объявляю благодарность всему личному составу гарнизона.

– Служим Советскому Союзу! – дружно ответили мы ему. Синицын хотел ещё что-то сказать, но вдруг поднял голову и прислушался к нарастающему гулу немецких бомбардировщиков.

– По местам! – скомандовал Синицын.

Зловещий стонущий звук приближался. А через несколько минут над окопом повисли стервятники, от них стали отделяться бомбы. Раздались страшные взрывы, снова мы оказались в пекле ада. А после того пехота врага опять начала атаку на нас. Фашисты думали, наверное, что бомбы уничтожили окоп. Но «шестой» жил и снова вступил в неравный бой.

– Огонь по врагу! Смерть фашистам! – крикнул командир. Дружный ответ советских матросов сразу же осадил фашистов. Однако они продолжали лезть. К счастью, ударила наша тяжёлая артиллерия. Враги в панике бросились бежать в деревню Камышлы, но туда не давал им прорваться пулемёт из соседнего дзота №12. Из него стрелял мой товарищ юности, односельчанин Пётр Дмитриевич Ручка и его помощник Арустамян.

Вокруг нашего противотанкового окопа была глубоко вспахана земля. Но воинов маленького гарнизона

как будто сама судьба берегла. Гитлеровцы обессилили. Бой затих.

Жигачёвцы клятву сдержали.

Из записок А.А. Прохорского

17-го декабря 1941 года в пять часов утра меня разбудила служба и разрывы снарядов. Как только я выскочил из землянки и вбежал в блиндаж, то увидел страшную картину. Вся долина Бельбек охвачена огнём и дымом, сплошной гул от взрывов снарядов, мин и т.д. Кроме того, мы местами заминировали Бельбекскую долину, а немцы для её разминирования применили бочки с водой. Они сбрасывали их с гор. Сколько их было сброшено – сказать трудно, но от села Дуванкой до станции Бельбек они летели с гор на долину. Кроме того, вся долина подверглась артиллерийскому и миномётному огню. Это продолжалось около часа, а затем огонь был перенесён на вторую линию обороны, т.е. на нас. Временно пришлось приказать личному составу прикрыться.

Часам к девяти-десяти утра немцы стали группироваться с двух сторон: у деревни Бельбек и у высоты около деревни Камышлы. Видимо, они хотели броском сбить нашу линию обороны. Но тут у них ничего не вышло. Мы их хорошо встретили, а из Бельбекской долины заговорил дзот № 13. Чуть выше, к Камышловскому мосту заговорил пулемёт отделения старшины 1-ой статьи Коломийца, это окоп №10, позже туда прибыл Булашевич. Мой взвод открыл огонь из ручных пулемётов, миномётов и винтовок по долине Камышлы.

Отпор мы дали хороший!

Во время первого боя моего взвода ко мне прибыл командир роты лейтенант Сафронов. Он наблюдал за боем, а когда от нашего огня немцы стали разбегаться и ползти обратно, Сафронов мне сказал: «Это они так шли напролом, пока не встретили сопротивления, а вон как они бегут от твоего огня».

После первой атаки командир роты от нас ушёл, а через некоторое время немцы вновь обрушили на нас шквал огня, миномётного и артиллерийского. В первый день, т.е. 17-го декабря, мы отбили две атаки немцев.

С 17-го по 21-ое декабря мы отбили много немецких атак и всё же не пропустили на своём участке врага.

19-го декабря немцы взяли деревню Камышлы, а 20-го декабря они решили взять нас на хитрость.

Выставили впереди себя женщин и детей, а сами сзади пошли по просёлочной дороге мне в правый фланг, а слева –дзоту №12. Но они встретили от нас хороший пулемётный огонь и вернулись.

19-го или 20-го декабря вечером ко мне на сопку прибыло пополнение из Горной стрелковой Кавказской дивизии. Один батальон – три роты. Свои землянки я оставил командованию прибывшего батальона для их командного пункта, надеясь, что немцы у нас не пройдут. Как только после артподготовки немцы нажали на долину, рота, занявшая оборону по траншее, отошла без сопротивления, часть сдалась в плен фашистам. 21-го декабря немцы не пошли на нас в лобовую, а к концу дня у нас в тылу появились их автоматчики. Это нас удивило. Я направил двух своих краснофлотцев в свои землянки, где разместился штаб прибывшего батальона, чтобы выяснить обстановку.

Как только краснофлотцы стали подходить к землянкам, по ним открыли огонь из автоматов немцы.

Ребята вернулись и доложили мне об этом. Я решил сделать ещё одну попытку – связаться со штабом роты, с «Харьковом», послал товарищей туда, но тоже ничего не вышло: по дороге их встретили немцы и обстреляли. Что мне оставалось делать? Немцы обошли нас подковой, это грозило нам полным окружением и гибелью. Я принял решение: с правого фланга у меня была размещена ещё одна рота прибывшего батальона, я решил сам связаться с её командиром и действовать по обстановке. Но, к моему огорчению, всё вышло по-другому.

Как только я прибежал к их окопам и влетел в окоп – я был охвачен гневом и ненавистью: передо мной вскочил товарищ в чине капитана (с одной шпалой) и поднял руки вверх. Я кричу: «Зачем это?» Тогда он узнал во мне моряка, стал со мною говорить по-русски: «О, кацо, моряк, моряк… С тобой я хоть куда!..»

Конечно, меня трудно было отличить от немца. На мне была такая одежда, что сейчас мне кажется − я был похож на чучело: ботинки американские, шапка из сукна, брюки и фуфайка ватные. Кроме того, на мне была рубашка армейская, тельняшка флотская, китель флотский, гимнастёрка армейская. Ну что ж, это была война, а зима в Крыму в тот год была холодная. С 15-16-го декабря были небритые и немытые.

У меня появилась мысль пристрелить этого капитана. И тут же я отработал обратно: я к нему прыгнул в окоп, он же тоже может меня пристрелить. Решил этого не делать. Я рассказал ему обстановку, и мы с ним стали поднимать его личный состав, который лежал в окопах. Я стал им говорить, что теперь им нужно хорошо смотреть, чтобы ждали немцев и с тыла, а не только со стороны деревни Камышлы. На все мои объяснения они отвечали: «О, камандир, мая па-руски не панимай!». Побыл я в этой роте минут тридцать и вернулся к своим. Мы почувствовали, что остались одни, на этих надеяться нечего.

Примерно в двадцать два часа 21-го декабря я со своим личным составом, оставшимся к тому времени, что смогли – забрали, поднялись и ушли. Шли мы по оставшейся нам дороге Камышлы – Севастополь. К утру пришли на позиции, занятые нашим батальоном, а в девять часов пришли в штаб батальона на командный пункт «Ленинград». В штабе нас считали погибшими, т.к. с 19-го декабря ни с кем из своих я не имел связи. Первым в штабной землянке меня встретил командир роты лейтенант Сафронов. Он тоже очень удивился, увидев нас, тоже сказал, что считали нас погибшими, спросил, сколько нас прибыло, что с остальными.

Я стал докладывать, сколько ранено, сколько убито. Командир хотел отдать приказ, чтобы нас накормили, но обстановка не позволила это сделать: к штабу подбирались немецкие танки и пехота. Нам с пятью моими товарищами приказали занять оборону штаба. Траншей здесь, конечно, никаких не было. Нам пришлось откапывать себе штыками лунки, чтобы хоть немного прикрыть голову. При таком оборонительном сооружении нам долго держать оборону не пришлось. Немцы накрыли нас миномётным огнём. Мои краснофлотцы стали один за одним выбывать из строя, через пять-десять минут мы оставили оборону штаба. Последнего тяжелораненого краснофлотца я вынес сам. В это время штабу было приказано отойти за Мекензиевы Горы.

Около штаба остановилась машина, до этого она находилась в укрытии, полуторка «ММ». Я положил раненого в машину, помог погрузить штабное имущество. Машина с командованием ушла, а мы пошли пешком.

Мы отошли на Мекензиевы Горы, туда, где до войны были топливные склады флота, быстро приступили к сооружению штабных землянок. К вечеру уже было сделано две землянки. Но долго находиться в землянках нам не пришлось. 24-го декабря немецкие автоматчики оказались на Мекензиевых Горах. Весь личный состав, что оставался при батальоне, кинулся защищать от немцев район Мекензиевых Гор. На выполнениеэтой задачи командиром с нами пошёл лейтенант Сафронов. В этой операции он был тяжело ранен в обе ноги немецким автоматчиком, мы только не поняли, откуда ударил по Сафронову немец. Тогда мы стали искать немецких автоматчиков в русской одежде. Так оно и вышло: несколько немцев было переодето в русскую солдатскую одежду и тайно били по нам. Мы эту группу ликвидировали, к вечеру вернулись к штабу.

После ранения командира роты до конца операции по ликвидации немецких лазутчиков командование принял на себя главстаршина Романченко Костя. В это время командованию батальона стало известно, что санчасть наша осталась на своём месте, не смогла отойти. Нам приказали пробиться к ним, вывести их из окружения. Санчасть была расположена так, что немцы её не заметили, поэтому нам удалось забрать её без всяких осложнений, без потерь. Переправили санчасть мы в железнодорожный домик в Сухарной балке.

Затишье после второго штурма

Из воспоминаний И.Ф. Жигачёва

После нового года началось относительное затишье. Новый год, 1942-й, встречали в окопах, без каких-либо изменений, скромно – было не до этого.

Второго января 1942г. пошли в баню, сменили подозрительное бельё, одели чистое, хорошо простиранное нашими прачками, женщинами, работавшими в нашем тылу –бухте Голландия. Старшую прачку звали Пашей, а остальных не помню, а желательно было бы отметить их скромный благородный труд.

После второго штурма немцы понесли большие потери, но уходить добровольно не собирались. Враг ещё не добит. Предстоит тяжёлая, упорная, напряжённая борьба до полного уничтожения немецкой оккупации и освобождения родной земли от фашистов.

В январе и феврале 1942г. в батальоне шла напряжённая работа, укрепляли линию обороны, не хватало инструмента, так что лопаты, кирки, ломы не были выходными, да и краснофлотцы поняли, что нужно закапываться глубже в землю.

После декабрьских боёв батальон электромеханической школы в оперативном отношении был подчинён командиру 25-ой Чапаевской дивизии генералу Коломийцу Т. К.

Огневые налёты снарядов противника уносили всё новые жертвы. Накануне 1-го мая 1942г. выехал на совещание в Севастополь на автомашине скорой помощи врач батальона товарищ Бляхман. В тот же день вечером мне сообщили, что товарищ Бляхман убит прямым попаданием бомбы в машину, с ним погибли санитар, шофёр, машина разбита вдребезги.

В декабрьских боях врач Бляхман проявил себя хорошим храбрым командиром, бесстрашно помогавшим раненым под сильным обстрелом врага. Медсёстры Галя Ковалёва и Шура под его руководством спасли жизнь десяткам краснофлотцев, вынося их с поля боя. Героическое поведение в боях и трагическая смерть врача тов. Бляхмана осталась в моей памяти на всю жизнь.

Из записок Прохорского А.А.

После декабрьских боёв наступило затишье. Стали подсчитывать свои потери и комплектовать новые части из разбитых. Это примерно с 5-го января 1942года. Я был при штабе батальона с января по 3-е марта, командовал штабным взводом или, как его называли, комендантским.

3-го марта меня и главстаршину Булашевича Бориса Константиновича откомандировали учиться на младших лейтенантов, командиров взводов (в школу Береговой обороны при ГБ ЧФ, которая размещалась на Куликовом поле за Панорамой). (Булашевич Б.К. и Прохорский А.А. были направлены учиться на младших лейтенантов в качестве награды за отважное поведение в декабрьских боях 1941г. –Л.П.)

В школе мы пробыли до 22-го мая 1942 года, т.е. три месяца, а посылали нас на один месяц. 22-го мая нам сделали выпуск и присвоили звание «младший лейтенант».

Во время учёбы мы были резервом на случай прорыва, все были расписаны по-боевому и готовы были к тому, что нас в любую минуту могут бросить в любую точку. При себе мы имели полное вооружение. Кроме того, мы несли караульную службу на Историческом бульваре, охраняли сооружённое там водохранилище, там выставлялись два поста.

В то время нам часто приходилось видеть, как прибывшее пополнение первым долгом приходило смотреть Панораму обороны Севастополя 1854-1855г.г. Панорама действовала до 27-го мая.

С 22-го по 27-ое мая мы с Булашевичем были во флотском экипаже в резерве. Из резерва нас хотели забрать в 8-ю морскую бригаду полковника Горпищенко. Нам пришлось звонить в штаб своего батальона капитану Жигачёву, доложили о себе, о том, что нас отправляют в другую часть. Жигачев прибыл в экипаж и забрал нас опять к себе в батальон.

Третье наступление на Севастополь в июне 1942 г

Из воспоминаний И.Ф. Жигачёва

После получения миномётов, начальник боепитания получил ещё оружие: противотанковые ружья, огнемёты и даже ампуломёт. Только одно было плохо: очень мало получили мин, их не успевали делать.

В начале июня месяца 1942года началась интенсивная перестрелка с обеих сторон. Слов нет, перевес был на стороне противника. Главным образом, у противника было много авиации. Так что в первые дни июньских боёв миномётную батарею пришлось перенести на главный нажим противника, между 9-м и 10-м дзотами, недалеко от КП батальона. Бои шли круглые сутки, особенно с 7-го июня. В этих боях принимал участие весь личный состав батальона. Отражение самой сильной атаки немцев было 27-го июня, здесь особенно отличились наши миномётчики, они уничтожали участников психических атак, пьяных головорезов.

Из записок Прохорского А.А.

Непосредственным защитникам Севастополя в июньских боях было очень и очень трудно. Была сильная жара, воды не было. Пыл. Это был сплошной ад. Кто не был, тот не может представить, какой это был ад…

Трудно всё описать после прошедших двадцати шести лет.

7-го июня, рано утром, немцы сделали сильнейшую артподготовку по всей нашей обороне, как и в декабре 1941 года. После артподготовки сразу пошли в наступление на отдельных участках: это район долины Бельбек, деревня Камышлы, Камышловский район и Балаклава –Камары . В районе Бельбека начали наступать на 79-ю морскую бригаду и армейские полки. Примерно к 12-14-ти часам первую линию обороны 79-й бригады немцы потеснили и начали расширять прорыв по нашей передовой. Слева от меня в окопе №7 находился наш взвод под командованием младшего лейтенанта Коренного Николая, выпускника нашей электромеханической школы. Он был выпущен старшиной 2-ой статьи, а за храбрость в декабре ему было присвоено звание «младший лейтенант». Он отлично дрался. Разделяла нас с ним небольшая долина. Между нашими позициями были ещё размещены солдаты 51-го полка. Долина, разделявшая шестой и седьмой окопы, была нами, т.е. нашими войсками, заминирована. И вот я заметил: немцы обстреливают долину, выпустят один-два снаряда, а взрываются пять-шесть. Это они специально стреляли, чтобы долину разминировать, значит, это мины и взрывались.

8-го июня немцы стали давить нас, моего соседа обошли сзади и стали забрасывать его гранатами. Мы помочь не могли, т.к. окопы не были построены для круговой обороны. Я своим огнём мог бить по его личному составу. Но он тоже продержался долго, почти весь день, только к вечеру перебежал с кучкой своих людей в мой окоп. Перебегая из седьмого окопа в шестой, они бежали через заминированную долину, и никто не подорвался на минах. Видимо, долина обстрелом уже была разминирована.

В шестом окопе мы продержались ещё сутки, т.е. до девятого июня. Отразили несколько атак немцев, но своих потеряли половину личного состава. Все попытки немцев смять нас – мы выдержали.

Только к вечеру узнали, что мы остались одни, тогда отошли и мы в дзот № 9 и в траншею.

На новом рубеже мы простояли до 24-го июня 1942 года, за это время отбили несчётное количество немецких атак. Конечно, с нами были и другие части. Мы устояли, ведь делали общее дело: отбивали атаки, а сами одновременно зарывались в землю, т.е. рыли окопы для ведения огня.

   Руководители ЭМШ. Слева направо: Жигачёв И.Ф. командир батальона, представитель ПО, Старев С.К., комиссар.
На переднем плане Пастукян А.Г, уполномоченный ОО, и Кравченко Н.Н, начальник штаба. 1942г.

24-го июня ночью, не знаю точно во-сколько, ко мне прибыли связные от командира роты, принесли приказ об отходе взвода на сопки в Инкерман, т.к. немцы могли нас окружить: они уже подошли к Сухарной балке.

В Инкермане я занял со своим взводом, состоявшим всего из семи человек, оборону на сопке, где раньше стояла церковь. Мне дали ещё взвод, в котором было человек десять, они расположились немного выше церкви. Вот с этими людьми я и держал оборону этой сопки один день. К вечеру я потерял больше половины личного состава, нас весь день бомбила авиация, а как только самолёты улетали, немцы накрывали нас миномётным огнём. И всё же до вечера мы устояли.

Как только мы прибыли к месту обороны, командир роты лейтенант Сафронов с группой краснофлотцев (писаря, конюха, повара), два или три человека взял из моего взвода и с этим личным составом занял оборону в балке, а мне было приказано занять оборону на верху сопки. Это от немцев было в 25-40 метрах. Прибыли мы на сопку, нашли там человек пять-шесть защитников. Во главе их был младший лейтенант, очень молодой. Он увидел меня, понял, что я старше него и сказал: «Я буду подчиняться вам. Вы старше меня по годам, кроме того – вы моряк». В это время чинов было делить некогда. Он мне ползком показал место, где можно поставить станковый пулемёт «максим». Ночью мы разместились. Как разместились – никто не знает и не узнает! Просто обложили себя камнями. Счастье наше, что светила луна. Она освещала нам местность, и мы к утру, плохо ли, хорошо ли – замаскировались, а, вернее, чуть-чуть прикрылись. Я со своим связным краснофлотцем Морозовым занял место на склоне сопки под естественным бруствером, который спас нас от сильного миномётного огня. В общем, позиция у нас была такова: всё, что делали мы – слышали немцы; что делали они – слышали мы.

Едва рассвело, немцы открыли по нам ураганный миномётный огонь. Конечно, они слышали, что на сопку прибыло подкрепление, но какое – они не знали. Нас прибыло всего пять-шесть человек. Посылали нас на помощь батальону, который тоже состоял из семи-десяти человек. Вот и весь гарнизон для защиты этой сопки на подступах к Севастополю, не считая тех, что были внизу с командиром роты. Их тоже было человек восемь-десять. Мы эту сопку держали часов до тринадцати- четырнадцати. Сколько раз немцы нас штурмовали! Но нас так и не выжгли. Тогда они посадили снайперов. Первым они сняли лейтенанта, который был на сопке до меня, ранили его. Не помню, откуда у нас взялся второй лейтенант, он стал второй жертвой снайперов, а третьей жертвой стал я.

Мой связной сделал мне перевязку, для этого он снял с меня рубашку, оторвал от неё кусок и перевязал.

Сделали мне перевязку, прошло совсем немного времени, ко мне подполз матрос от командира роты, передал мне приказание уходить, т.к. им, возможно, придётся биться врукопашную, а мне биться нечем. И я ушёл.

На этом и закончилась моя боевая деятельность.

С передовой прибыл я в санчасть 51-го полка, размещалась она в Инкерманской долине, ниже нас. В санчасти мне забинтовали всю руку, привязали и положили в землянку. А скоро прилетели немецкие самолёты, пробомбили этот участок, и упавшая рядом бомба засыпала землянку, в которой был я. Меня сильно контузило. Кто нас откапывал, кто нас спасал – этого я ничего не знаю, и как очутился на лидере «Ташкент» 27-го июня, я тоже не знаю. Пришёл я в сознание, находясь на лидере «Ташкент», уже в море. Со слов товарищей, которые оказались со мной на «Ташкенте» и после, в госпитале города Черкесска на Северном Кавказе, я узнал, как было дело. Нас, оказывается, откопали санитары 51-го полка, погрузили вечером на автомашину и привезли в штольню под Учебный отряд ЧФ. Это было 25-го июня 1942года, а оттуда с 26-го на 27-ое июня нас отправили в Камышовую бухту, где и погрузили на «Ташкент». Как дошёл «Ташкент» до Новороссийска, об этом подробно написал его командир Ерошенко, он очень подробно всё описал.

Всё меньше оставалось героев. Кто погиб, кто ранен. И надо сказать, что тем, кого ранило, повезло – их успели на транспортах перевезти на Большую землю (здесь ещё одно условие – если транспорту удалось дойти до Большой земли), они остались живы. Что ждало тех, кто выжил и до самого конца оставался в Севастополе? Снова говорит И.Ф.Жигачёв. Это отрывки из книги, подготовленной к печати, но так и неизданной, хранящейся в Музее Черноморского Флота РФ.

У стен твердыни черноморской (отрывок)

Стр 137

Отныне реденькая цепочка матросов и солдат занимала оборону в районе деревень Учкуевка и Будёновка, почти рядом с Севастополем, вдоль северного склона Мартыновой балки, у высоты 265,3, в долине реки Кара-Коба, на Федюхиных высотах, у Сапун-горы и на восточных окраинах Балаклавы.

На этих рубежах в наскоро вырытых окопах защитники Севастополя сумели продержаться целую неделю.

Атаки гитлеровцев захлёбывались одна за другой. Но боеприпасов становилось всё меньше и меньше, и моряки вынуждены были отходить шаг за шагом.

24-го июня около 10 часов утра гитлеровцы снова – уже в который раз – перешли в наступление на участке, занимаемом нашим батальоном. Я немедленно связался с Якушиным и отдал распоряжение переместить миномёт к центру нашей обороны, где натиск фашистов был наиболее сильным, а сам с комиссаром Старевым отправился в окопы.

Невиданная до сих пор картина развернулась перед нами, когда мы спрыгнули в один из выдвинутых вперёд окопов: подминая сухую, пожелтевшую от зноя траву, вверх по пологому склону высоты двигались густые колонны фашистов. Обнажённые по пояс, раскрасневшиеся от шнапса, сжимая автоматы в руках, они маршировали, словно на параде, под глухую дробь барабанов.

– Психическая атака, – прошептал пересохшими от волнения губами Старев.

– Да, по нервам бьют… Ты вот что, Степан Кириллович, – оторвался я от бинокля,– передай, пожалуйста, по цепи и Якушину, чтобы без моей команды не стреляли. Сигнал к открытию огня – зелёная ракета.

– Добро, Филиппович.

Я снова прильнул к биноклю.

В небо взметнулся зелёный, сверкающий клубочек:

– Огонь!

– Огонь!

Стр 142

Рядом на земле стонал Пастукян. Он приподнимался, пытался ползти, волоча перебитые ноги. У стены лежал убитый Мизрани, рядом с ним – оглушённый взрывом, обсыпанный пылью, но не задетый ни одним осколком стоял Старев. Матросы подхватили Пастукяна и унесли его в укрытие. Ко мне подсела медсестра Галина Коваленко с бинтом в руках.

Отдав распоряжение по поводу раненых, я вошёл в пещеру и сел прямо на пол, прислонившись к стене.

Слипались глаза –в едь с самого начала июньских боёв почти не приходилось спать. В эту минуту ко мне подбежал матрос.

– Капитан Пастукян стреляться хочет! – крикнул он.

– Что?!

Выскочив, я побежал в соседнюю пещеру и бросился к Пастукяну. Уполномоченный дышал хрипло, губы его потрескались. В руке Пастукяна чернел пистолет. Я вырвал из его рук оружие и, не владея собой, крикнул:

– Мальчишка! Паникёр!

–Всё равно живым не дамся немцам, – прохрипел Пастукян. – Не сдамся...

– Не дури, – уже спокойнее сказал я. – Вечером отправим тебя самолётом на Большую землю. Там ты расскажешь о нас.

После двухдневных, кровопролитных боёв наш батальон получил новый приказ: оставить позиции у Инкерманского монастыря и передислоцироваться в район Максимовой дачи, где и занять оборону. Заняв небольшой окоп у Максимовой дачи, мы с комиссаром Старевым возглавили горстку моряков, прикрывавших подходы к этому пункту с юга. За полдня 30 июня эта группа отразила около десятка вражеских атак.

Мы знали: дальше нам отступать некуда, и поэтому дрались с врагом, не жалея жизни, дрались, как поклялись – до последнего патрона.

Стр 144

В одном из подземных помещений 35-й батареи меня остановил зам. командующего СОРом генерал-майор Моргунов.

– Ранен? – кивнул он на палочку, на которую я опирался.

– Ранен и контужен.

– Плохо, комбат. Очень плохо дела обстоят. Получен приказ Верховного Главно командующего об оставлении Севастополя.

– Значит, уходим?

– Уходим, уходим, дорогой… А жаль! Нам бы побольше боеприпасов да продовольствия – мы бы ещё показали гитлеровцам прямой путь в могилу! Ну, ничего. Приказы надо выполнять. Где ваш батальон? Кто остался за старшего?

Я доложил и сказал, что сразу же после совещания возвращусь в батальон и сразу же займусь уточнением людей и боеприпасов.

– Нет, – твёрдо сказал генерал. – Этим займётся ваш начальник штаба. А вас мы эвакуируем вместе с ранеными, пока ещё есть возможность и кое-какие транспортные средства.

– Товарищ генерал!

– Не возражать! Мне виднее, где вы нужней. Не забывайте, что впереди ещё много боёв.

* * *

Просмотрев подшивку газеты «Красный флот» за 1942 год,в номере за 1- июля я нашла очерк А. Крутова «Отомстим за кровь и муки боевых товарищей!». И хотя имя героя очерка неизвестно, им вполне мог быть один из героев-краснофлотцев батальона морской пехоты ЭМШ, поэтому отрывок из очерка я включаю в свой материал».

«Его имя так и осталось неизвестным.

Никаких документов в карманах окровавленных брюк. Бойцы морской пехоты узнали в нём моряка по клочьям тельняшки и голубоватой тату на уцелевшей руке.

Он лежал в луже запекшийся крови, весь изломанный, без правой руки, с почерневшим обезображенным лицом, обращённым к яркому, солнечному небу. Может, последнее, что он видел в жизни, и было это глубокое и синее, как море, весеннее небо любимой родины.

Страшную, мучительную смерть принял безвестный моряк! Тяжёлое ранение в бедро

приковало его к земле, лишило возможности сопротивляться. И немцы с лютым остервенением набросились на советского воина. Они отрубили ему руку и ножом выкололи глаза.

Они бритвой вырезали длинные полосы кожи на его груди и спине. Горящими головнями фашисты жгли молодое и сильное тело моряка: его ноги обуглились до колен. Немцы хотели сломить мужество и волю краснофлотца, стремились чудовищными пытками заставить говорить, выдать военную тайну. И когда это им не удалось, они вырвали у моряка язык, а затем тупым ножом перерезали горло!

Сколько таких кровавых следов немецких зверств хранит память советских моряков».

Прошло столько лет, а читать этот очерк жутко и сейчас. В голове бьётся иысль: сколько же пришлось вынести нашим отцам, чтобы мир пришёл на нашу землю! А каково было тем, кто оказался в немецком плену?

Мне довелось читать воспоминания жителей осаждённого Севастополя, тех, кто своими глазами видел, как немцы гнали пленных. Они были в ужасном состоянии: без еды и без воды. Севастопольцы старались как-то помочь им, передать воду, сунуть кусочек хлеба. Однако, фашисты жестоко расправлялись не только с пленными, но и с теми, кто пытался помочь пленным героям. В одной из газет ( к сожалению, не могу вспомнить в какой) я прочла:

Надписи военнопленных моряков черноморцев в г Чистяково Донецкой области

Братишки! Черноморцы дорогие!

Не думайте, что я попал в плен здоровым. Я был тяжело ранен, но подлечили, сволочи, чтобы использовать как рабочего. Не иду. Сегодня били, отбили всё до селезёнки, прощайте.

Ваш Михаил Л.

Сегодня меня не будет, но останетесь вы, моряки-черноморцы. За меня, братишки, пошлите несколько пуль –пусть запомнят, что мы не сдаёмся, что меня нет, но есть вы.

Ваш Николай Г.

Прощайте все, кто был дорог мне, а море, Чёрное море, на тебя хотя б посмотреть один раз.

Н.Т.

Черноморец умрёт, но с песней.

Юрий.

Братишка Колька, балтиец дорогой! Помни меня, береги мать!

Твой брат Юрий.

Пролетели годы, отцов наших давно нет: и тех, кто прошёл через плен и погиб там, и тех, кто прошёл через плен, но выжил, вернулся домой. Я ещё раз хочу повторить: как жалко, что я поздно обратилась к этой теме. Ведь ветераны батальона встречались, вместе вспоминали о прошедших боях, о пережитом.

К отцу приезжали товарищи, останавливались у нас. Один приезжал с женой, я даже разговаривала с ними, но фамилии не помню, другой приезжал с сыновьями-близнецами. Мальчикам пора было готовиться к срочной службе, и отец привёз их, чтобы провести по местам сражений. Симпатичные были ребята, думаю, хорошую смену себе вырастил отец.

Вас нет, но мы помним вас, жигачёвцы, и гордимся вами.

Людмила Подосинникова

  Встреча ветеранов ЭМШ в 1967г. Третий слева – Садовников М.Н., справа первый Прохорский А.А, второй – Доля Г.Г.

  Садовников М.Н.и Прохорский А.А. «Бойцы вспоминают минувшие дни…» 60-е годы ХХ века

Командование батальона ЭМШ

Статья из альманаха «Морской архив», №2 (3), 2012
Председатель редакционного Совета Марков А.Г.
Главный редактор Маслов Н.К.