Это можно заключить уже из того факта, что вотчинная теория подверглась самым ожесточенным нападкам как рая со стороны наиболее реакционных историков, видевших в ней «материализм» и неуважение к немецкому государственному духу, к «публично-государственной идее» и т. п. Современная немецкая буржуазная историография феодального государства, стоящая в теоретическом отношении значительно ниже взглядов вотчинной теории, считает эту концепцию в научном смысле полностью преодоленной и превзойденной. Заслуга в этом приписывается Г. Белову. Но не является ли это «превосходство» попятным движением? Скорее всего именно так.

Выше мы уже отметили, что в понимании существа государства сторонники вотчинной теории были такими же идеалистами, как и прочие буржуазные историки. Но в ряде вопросов хозяйственной и социальной истории у них действительно имеется экономический материализм.

К. Т. Инама-Штернегги К. Лампрехт объясняют вотчинную власть (судебную, полицейскую) хозяйственными потребностями крупного землевладения [69]. Изменение организации вотчинной власти, по их мнению, зависело от изменения организации хозяйства, способов эксплуатации земельной собственности и форм ренты [70].

Точно так же и изменения в положении крестьянства они объясняют переменами в способе ведения помещичьего хозяйства. При существовании крупного барского хозяйства господствовала барщинная система, при распаде вилликаций – система оброков.

Зависимость крестьянства выводится ими из права феодальной земельной собственности [71].

К. Лампрехт и К. Т. Инама-Штернегг объясняют хозяйственными условиями не только положение людей, но и явления политической и культурной жизни. Чем более развито хозяйство, тем выше культура [72]. От этого утверждения еще бесконечно далеко до понимания общественных формаций. Вместо экономических формаций Лампрехт говорит о «социально психологических типах» и «культурных эпохах» (в этом он является предшественником современных циклистов – Д. Г. Робинсона, А. Тойнби и др.).

Феодализм у него представляется как система натурального хозяйства. «Феодальный строй есть явление, неизменно сопутствующее всякому организованному на натуральных основах хозяйству» [73].

Изменения в государственном устройстве сторонниками вотчинной теории объясняются непосредственным воздействием хозяйственных условий (а не экономических отношений).

Образование системы ленов и сеньорий, по их мнению, обусловлено натуральным характером хозяйства (наделение землей в вознаграждение за службу). Ликвидация «феодализма» (т. е. ленно-сеньоральной системы) явилась, согласно этой теории, следствием разложения натурального хозяйства и распространения денежного обращения, давшего возможность вместо вассалов и министериалов ввести платное чиновничество и наемное войско [74].

Этот взгляд присущ не одним сторонникам вотчинной теории. В той или иной форме он встречается у большинства буржуазных историков, в том числе и у таких ярых противников вотчинной теории, каким был Г. Белов (см. его оценку т. н. отчуждения «публичных прав» королевской властью производившегося ею по «чисто финансовым» соображениям). В нем есть несомненная доля истины. В условиях натурального хозяйства в Европе IX – XI вв. невозможно было организовать последовательно централизованное государственное управление. Но объяснять одним этим фактором феодальную политическую раздробленность Европы той эпохи было бы неправильно. Достаточно известно, что до наступления этой классической раздробленности существовала относительно сплоченная раннефеодальная монархия, хотя хозяйство раннефеодальной эпохи было не менее натуральным. Следовательно, дело здесь не в одном натуральном характере хозяйства; имелись еще и другие, более глубокие причины [75].

Таким образом, в построениях вотчинной натурально-хозяйственной концепции нет подлинно научного подхода к познанию природы феодальной судебной и политической власти. Судебная и прочая принудительная власть выводится из нужд организации хозяйства. Но она не ставится в связь с характером феодального производства, которое немыслимо без непосредственного внеэкономического принуждения, а также с характером феодальных производственных отношений и особенностями феодальной собственности, объектом которой являлся сам непосредственный производитель.

В силу этого, вотчинная теория не может раскрыть и истинного существа феодального государства. Для нее это государство представляется не чем иным, как простым атрибутом «домашнего хозяйства» (Hausherrschaft – К. Бюхера).

Рассмотрим вотчинную концепцию феодального государства по существу.

Распад Франкского государства оценивается сторонниками вотчинной теории как совершенно закономерное явление, вытекающее из внутренней слабости этого государства. По характеристике К. Лампрехта, Франкская империя представляла собой не настоящее сплоченное государство, а конгломерат отдельных областей. Она «не имела ни хозяйственной, ни национальной основы и должна была уже в силу этого распасться» [76]. Перед нами взгляд на Франкское государство, совершенно противоположный взгляду П. Рота и других сторонников публично-правовой теории. (Инама-Штернегг дает более высокую, чем Лампрехт, оценку Каролингскому государству и его хозяйственной деятельности в особенности [77].).

После распада Каролингской империи основной силой в строительстве государства становится крупное землевладение: «Землевладение явилось... единственной солидной политической силой как в сельской местности, так, на первое время, и в городах. Ему принадлежало, ввиду распадающегося государственного строя, большое будущее. Оно явилось ядром образования княжеских территорий, основой первого настоящего территориального управления и базисом развития княжеской власти, нашедшей свое законченное выражение в абсолютной монархии. Из землевладения выросло современное государство» [78].

Эта оценка политической роли крупного землевладения совершенно противоположна той, которая давалась до Инамы-Штернегга и Лампрехта (и после них) сторонниками «публично-государственной концепции». Там феодальное землевладение характеризуется как сила, разрушавшая государство, здесь оно превозносится как созидающая политическая сила. Не будем говорить, который из этих взглядов правильнее. Оба они несостоятельны, так как исходят из антинаучной предпосылки в понимании существа феодального государства. Вопрос следует ставить не о противоречиях между землевладением и «публичными началами», а о том, почему в одних исторических условиях в государстве преобладали «публичные начала», а в других вотчинные.

К. Лампрехт и его предшественник Инама-Штернегг не просто провозглашают государственную миссию крупного землевладения, но и пытаются научно доказать (этому посвящены их главные усилия), почему именно крупное землевладение должно было сыграть такую важную роль в государственном строительстве.

Следует сказать, что постановкой данного вопроса и попытками его разрешения вотчинная теория, в лице К. Лампрехта, сделала важный вклад в изучение социально-экономической истории. К. Лампрехт, а еще ранее Г. Маурер, поставили в качестве одной из важнейших задач экономической и социальной истории изучение процесса превращения свободного маркового устройства в вотчинное устройство. И в решении этой проблемы они сделали все, что возможно было сделать с позиций идеалистической методологии.

До господства вотчинного строя хозяйственная, социальная и политическая жизнь заключалась в марках (сельских общинах, сотнях, областях) и в общей государственной организации. Марковое устройство являлось одновременно и хозяйственной, и судебной организацией [79]. Судебная организация марки увенчивалась государственными судебными органами. В государстве сосредоточивалась вся политическая жизнь. Так было вначале. В это устройство вторглась вотчина и начала его разлагать, присваивая одну за другой его функции. Вотчина поглотила крестьянскую общинную собственность, а затем и самое общину и присвоила хозяйственные функции и хозяйственную автономию марки [80]. (У Маурера марковый строй не поглощался полностью вотчинным). Вместе с тем вотчина впитала в себя судебную организацию марки. В отношении организации суда вотчина, по мнению Лампрехта, имела все преимущества перед маркой. В марке уже давно было нарушено единство хозяйства и права, в вотчине оно существовало налицо.

В этом рассуждении заметна явная идеализация вотчины. Лампрехт не делает никаких попыток раскрыть классовую эксплуататорскую роль феодального права; наоборот, он всячески его приукрашивает.

Вотчинный строй поглощает не только хозяйственную и судебную организацию общества (марок), он поглощает и всю систему государственного устройства, само разваливающееся государство [81].

Судебная власть вотчины росла «автогенно». Землевладелец обладал юрисдикцией над лично несвободными крестьянами в порядке «вещного» права – права собственности; над зависимыми – вследствие их поземельной зависимости и на основе права «покровительства». Государственную юрисдикцию над населением вотчина получила с помощью иммунитета [82].

К. Лампрехт и К. Т. Инама-Штернегг считают, что к концу каролингского периода крупная вотчина была уже вполне сформировавшейся хозяйственной и политической силой. Вотчинный строй охватывал своей экономической, судебной и политической организацией все население: крестьян в порядке личной и поземельной зависимости, мелких феодальных землевладельцев – в порядке ленных отношений [83].

Старая крестьянская свобода погибла. Гибель крестьянской свободы К. Лампрехт изображает более или менее реалистически, отдавая должное и роли, сыгранной при этом государством: «Их свобода стала означать зависимость от государства и обязанность выполнять его повинности. Сохранение этой свободы... было не благом, а несчастьем... Так бесславно погибла германская свобода. Подкошенная хозяйственно, отброшенная в социальном смысле, отягощенная политически, она опускалась все ниже и ниже [84]... С X в. свободные или несвободные люди были крепостными, а крупные землевладельцы господами земли» [85].

К. Лампрехт вовсе не отрицает наличия некоторых элементов свободного крестьянства и в более позднее время. Их существование он прослеживает вплоть до XIII в. [86].

Он не признает только какого-либо значительного влияния этого факта на хозяйственную и тем более на политическую жизнь эпохи. И с этим мнением нельзя не согласиться.

Вотчинная теория признает за крупным землевладением решающую роль в образовании территориальных княжеств в Германии [87].

Территориальная власть рассматривается как прямое продолжение вотчинной власти. Не «средневековая империя», а крупное землевладение является творцом территориальной власти и родоначальником «современной государственности» [88].

По Лампрехту, крупная земельная собственность с самого начала была полугосударственным институтом (Halbstaatliche Institut). В дальнейшем с помощью иммунитета этот государственный облик крупной вотчины был еще более усилен. Для превращения крупной вотчины в территориальное княжество требовалось только округлить земельные владения и присвоить права верховной власти (Hoheitsrechten). Первое достигалось путем купли, обмена и земского фогства (дававшего возможность присваивать земли свободных крестьян). Второе – путем получения от короля или присвоения в явочном порядке высшей юрисдикции, графских прав, различных регалий, бургового права и т. п. Подчинение князем феодальных землевладельцев совершалось с помощью ленной системы [89].

Так представляет существо процесса образования территориальной власти в Германии вотчинная теория. Как видим, здесь не выясняются причины образования территориальных княжеств и не вскрываются экономические условия, определившие данный путь политического развития Германии; здесь дается только юридическая схема превращения вотчины в территориальное княжество. В этом отношении вотчинная концепция по существу ничем не отличается от «публичной» концепции.

В довершение характеристики политических взглядов К. Т. Инамы-Штернегга и К. Лампрехта следует сказать, что они откровенно идеализируют вотчину и патримониально-княжеское территориальное устройство.

* * *

Реакцией против либеральных взглядов на государство Гирке и Маурера, которые по существу отрицали настоящий государственный смысл средневековой германской монархии, явилась книга Р. Зома о Франкском государстве [90].

Взгляды Зома были позже развиты Г. Беловым и Ф. Кейтгеном в их полемике против вотчинной теории. По своему политическому характеру «публично-правовая» концепция является консервативно-монархической концепцией. Она считает грехом для настоящего немца проявлять сомнение в извечности государства или не признавать за средневековым германским государством подлинно публичного характера. Государственность, основанная на тех же принципах, что и милая их сердцу прусская монархия, существовала у немцев извечно и неизменно. А то, что в живой действительности феодальное государство вовсе не походило на «современное», их ничуть не смущает: государственность, мол, оставалась та же, перемещались только верховные государственные права, то концентрируясь в руках монарха, то переходя от монарха к князьям.

В смысле научного метода эта теория представляет явную деградацию. Она оперирует одними голыми юридическими и правовыми категориями и совершенно отказывается видеть конкретную историческую действительность. Поэтому ее «победа» над прежде господствовавшими представлениями является мнимой победой. Положения вотчинной теории по существу ею не опровергнуты. «Опровержение» произошло только в идеалистической спекуляции этих авторов.

Р. Зомформулирует свою «правовую» точку зрения с присущей ему четкостью [91]. Он пришел к ней в результате изучения судебного устройства Франкского государства [92]. Он решительно выступает против «господствующего мнения» (О. Гирке, Г. Маурер), отказывавшегося видеть в устройстве Франкского государства разграничение публично-правовых и частно-правовых начал и отрицавшего наличие в нем системы публичного государственного подданства (Untertanenverband) [93]. Особенно он нападает на «теорию товарищества» О. Гирке, которая, по его словам, отрицает за государством государственный смысл и отождествляет его с цехом или «союзом по зажиганию свечей» (в этой критике несомненно скрывается истина). Р. Зом считает, что Франкское государство было таким же настоящим «публичным» государством, как и современное – в полном смысле «правовым государством», не имевшим никаких других задач, кроме реализации права.

Реализация права, закона (Зом признает настоящим правом только государственный закон) составляет главную цель государства. Эту цель государство осуществляет с помощью всех средств насилия, имеющихся в его распоряжении. «Государство держало в своей руке меч, а не пальмовые ветви». «Государство – это сила всех сил, высшая суверенная сила внутри человеческого общества» [94]. Идеалом Р. Зома, как можно судить, является неограниченная монархия.

Р. Зом называл своим учителем П. Рота. Но от Рота он ничего положительного не заимствовал, кроме юридического метода и сконструированной с помощью этого метода системы «всеобщего подданства» (Untertanenverband).

В восхвалении средневековой монархии еще дальше Р. Зома пошел Г. Белов.

Г. Беловсчитал своим духовным учителем именно Р. Зома [95]. То, что Зом говорил о Франкской монархии, он перенес на Германскую монархию средневековья. Своего противника Г. Белов видел в лице вотчинной теории, критике которой и посвящена его работа о «Германском средневековом государстве». Правда, свои стрелы он направляет против патримональной теории Л. Галлера и о К. Лампрехте упоминает весьма редко. Но патримониальная теория служит для него «точкой отталкивания», а врагом является живая вотчинная теория.

Г. Белов пытается дать положительное построение противоположное вотчинной теории. Посмотрим, что же он противопоставляет этой теории?

Чтобы опровергнуть тезис вотчинной теории о замене в послекаролингское время системы «общего государственного подданства» вотчинной зависимостью, Белов старается доказать, что подданство королевской власти со стороны всего населения государства, в том числе и со стороны крестьянства, никогда в средние века в Германии не исчезало. Для этого он пускается в сомнительное, по научной объективности, исследование положения крестьянства [96]и приходит к выводу (к которому пришли уже задолго до него Каро и др.), что свободное крестьянство существовало в течение всех средних веков и что падение старой свободы непосредственно соприкасалось с рождением новой (коммутация ренты).

Г. Белов считает в подлинном смысле свободными тех зависимых крестьян, которые сидели на помещичьей земле и имели возможность с нее уходить. При этом он утверждает, что невозможно провести строгую грань между свободными и полусвободными, что, по его мнению, служит еще одним аргументом в пользу концепции распространения свободы в средние века [97]. Но этим Белов только опровергает самого себя: невозможность провести такую грань лишь свидетельствует о том, что все крестьяне были феодально эксплуатируемы. Г. Белов ни в какой мере не поколебал «долго господствовавшее заблуждение», что «в средние века были только „господа и слуги“. Те, кого он считает не господами и не слугами, являлись на самом деле людьми эксплуатируемыми в такой же почти степени, как и „слуги“.

Ложным является и основной вывод Белова, что значительная масса населения, в том числе и многочисленные слои крестьянства, находились в период «феодализма» (т. е. в X – XIII вв.) в публично правовых отношениях к королевской власти [98]. На самом деле в прямых отношениях зависимости от короля были только крупные феодальные землевладельцы и некоторая часть средних и мелких феодалов. Из крестьян в зависимости от короля (т. е. в непосредственной эксплуатации со стороны фиска) были только те, кто сидел на землях домена, и в некоторой степени крепостные церкви.

Дальнейшее «исследование» Белова имеет еще меньшую научную ценность. Чтобы доказать «публичный» характер средневекового германского государства (под государством он понимает только королевскую власть с подчиненными ей органами), он пускается в толкование названий Reich, Land, королевских и императорских титулов, эмблем и инсигнии и приходит к выводу, что они от начала и до конца представляли понятия, «сугубо публичные». Особенно убедительным, по его мнению, аргументом публичности средневекового государства являлось наличие различного рода регалий, служивших по самой своей природе прерогативой короля и передававшихся только его именем. (Заметим, что факт отчуждения королем регалий как своей собственности скорее служит аргументом в пользу патримониальной теории). По мнению Белова, если и существовала в средние века другая государственная власть, кроме королевской, то только по мановению последней, в результате получения от нее своих полномочий. Подняться само собой из землевладения и вотчинных отношений никакая истинно государственная власть, по его представлению, не могла.

Подобно тому, как в теологии божество, а у Гегеля «абсолютная идея» не саморождается, а только перевоплощается, так и у Белова перевоплощается государственность. Она может только трансформироваться, но не способна появиться заново. Приобретение крупными вотчинами элементов государственности – следствие получения ими от короля иммунитетов (публичных полномочий), регалий и пр. Образование территориальных княжеств (в государственном характере которых не приходится сомневаться и Белову) – результат сосредоточения в руках князей публичных графских прав [99].

Исходя из всего этого, Г. Белов дает следующее определение государства: «...государство – учреждение, посвященное целям, образующим высший, всеобщий, единый интерес» [100]. При этом Г. Белов с похвалой цитирует следующие слова из диссертации некоего А. Альбрехта: «Монарх живет высшей, чем простые смертные, идеей». Это уже по существу обожествление личности монарха.

Но интересы борьбы с патримониальной теорией заставляют Г. Белова считать короля, несмотря на всю его святость, всего лишь органом и слугой государства.

Весьма убедительным аргументом против патримониальной теории он считает тот факт, что «государственность» существовала и проявлялась независимо от личности короля в периоды междуцарствий, во время королевских выборов и т. п.

Феодализм у Г. Белова рассматривается в полном соответствии с его «публично-правовой» концепцией государства [101]. Автор не соглашается с тем мнением, которое характеризует феодализм как «перерыв государственных связей подчинения и зависимости» «Чисто государственные» связи и отношения существовали, по Г. Белову, несмотря на ленную систему и вопреки ей.

Корни и существо феодализма Г. Белов видит в пресловутом отчуждении «верховных прав» (Hoheitsrechten) [102]. «Верховные права, передаваемые от лица государства князьям, не теряли своего публичного государственного характера» (там же, стр. 275); следовательно, феодализм «не устранил государство», а только видоизменил его. Феодализм оставлял достаточно места для «чисто государственных отношений».

Г. Белов воюет против объяснения феодализма «хозяйственными условиями». Его аргументация в данном вопросе показывает всю ограниченность научного кругозора этого незаурядного представителя немецкой историографии. Вот пример: Генрих IV хотел «упразднить феодализм» и ввести налог (Bede), но это ему не удалось. По какой же причине? Отнюдь не по хозяйственной, а только по политической: из-за сопротивления знати! (там же, стр. 337).

Или вот еще одно «опровержение материализма»: «Наиболее ярко мы можем заметить влияние феодализма с его отчуждением публичных прав на образование городского сословия. На первый взгляд это представляется как результат влияния хозяйственных условий. Но средневековый город отнюдь не продукт хозяйственного развития. Средневековый бюргер – это член общины, наделенной определенными привилегиями, которые имеют своим основанием соответствующее отчуждение государственных прав» (там же, стр. 286).

Больше того, Г. Белов объявляет креатурой государства весь социальный строй средневековья.

Таково «последнее слово» немецкой буржуазной историографии начала XX века»!

Книга Белова о средневековом германском государстве была принята немецкими историками как крупное достижение историографии. А. Допш в своей рецензии на эту книгу [103]отмечал как величайшую заслугу Белова то, что он «на основе новейших достижений историографии средневековья доказал государственный характер средневекового германского устройства» и что он навсегда разгромил вотчинную теорию, видевшую в феодальной монархии простое «домашнее хозяйство короля» (Hausherrschaft). Дополняя и развивая взгляды Белова, Допш утверждал, что эта монархия осуществляла, кроме прочих своих благодеяний, и «положительную социальную политику», в частности – «она защищала свободу» от покушений со стороны крупных землевладельцев. Пресловутое «отчуждение верховных прав». А. Допш считает не «падением государства», а, наоборот, его созидательным деянием: посредством этого «отчуждения» монархия привлекала широкие общественные силы для целей государственного строительства.

Вот в каком направлении развивается «публичная концепция» феодального государства.

Современная немецкая буржуазная историография критически относится к публично-правовой концепции германского средневекового государства Г. Белова. Но она не уменьшает заслуг этого историка в деле «разгрома вотчинной теории» [104].

Ф. Кейтген.Ученик Белова Ф. Кейтген по существу ничего оригинального не прибавил к концепции своего учителя. В своей книге о средневековом германском государстве [105]он перепевает взгляды Белова, прибавляя к ним кое-что от Елинека и Гирке. Однако построения Кейтгена представляют для нас значительный историографический интерес. В них, как в зеркале, отразились все пороки немецкой историографии феодального государства.

Ф. Кейтген, как и Г. Белов, по своим политическим убеждениям консерватор-монархист. Идеалом для него служит прусская монархия, в которой монарх не отождествляется с государством, а признается, по словам прусского короля его «первым слугой» [106]. Это высказывание прусского короля по мнению Кейтгена, в корне опровергает и патримониальную, и вотчинную теорию.

Чтобы доказать «публичный характер» германского средневекового государства, Ф. Кейтген пускается в исследование следующих проблем: а) государство, как юридическое лицо; б) суверенитет государства; в) отношение публичного и частного в средневековом государстве [107].

По всем этим пунктам он приходит к неопровержимым, по его мнению, выводам, что средневековое государство было таким же настоящим публичным государством, как и «современное».

Приведем некоторые примеры «конкретных доказательств» Кейтгена:

Средневековое государство представляло собой «юридическое лицо» (Staatspersonlichkeit) независимо от личности монарха. Доказательства: современники понимали государство, как regnum, res publica и т. п.

Ленные отношения содержали в себе частноправовое начало, но по существу являлись публичными отношениями. Ход доказательства: ленные отношения возникли из частного института, из дружинных отношений. Но образовались они для чисто государственных целей Франкской монархии.

Власть территориального князя имела не частноправовой, а публичный характер. Доказательства: а) жители княжества в своей массе являлись не крепостными князя, а его подданными; б) князь был господином в стране, а не господином над страной (Herr im Lande, nicht aber am Lande).

«Развивая» положение о пресловутом немецком «дуализме» в области «правовой и государственной идеи», Кейтген достигает «вершин» юридической схоластической мудрости.

Дуализм заложен в самой природе немцев и их государственности. Суть его в том, что индивид представляет особую величину в отношениях с государством; государство обладает своим правом (публичным), а индивид – своим (частным). Противоречия и борьба между этими двумя правовыми началами определяли собой всю историю государственного развития Германии вплоть до эпохи абсолютизма.

Характерным порождением немецкого дуализма Кейтген считает факт установления наследственности должностей и превращение должностных лиц в самостоятельных владетелей. Причины этого явления, оказывается, скрывались в том, что немцы, будучи от природы склонными видеть в порученном им государственном деле свое личное дело, относящееся к их частному праву, выполняли свои должностные обязанности не «по-казенному», а вкладывали в них всю свою индивидуальность и превращали тем самым эти должности в свое частное достояние.

Одно из ярких проявлений немецкого дуализма Ф. Кейтген, вслед за Г. Елинеком, видит в политическом устройстве территориальных княжеств. Здесь князь, представляющий государственное единство, противостоит сословиям, представляющим союз личностей, наделенных особыми правами. Только абсолютизм был способен покончить с дуализмом и заменить его строгим монизмом. Государство окончательно подчинило индивида; публичное право овладело частным правом (там же, стр. 145 и сл.). Вот как просто «творится история»!

Такой же юридический подход обнаруживает автор и в своем построении о территориальных княжествах. За основу образования территориальных княжеств он, вслед за Г. Беловым, принимает сосредоточение в руках князей графской власти [108]. Фокус превращения крупного землевладельца в территориального князя он усматривает в факте завладения им публичными правами. Эти права, переходя в руки землевладельца, ни в какой степени не теряли своего публичного характера. Ибо в тот самый момент, когда господин земли приобретал эти права, он сам превращался из «частного лица» в лицо публичное – в главу государственной власти (там же, стр. 125). При этом происходило и другое любопытное превращение: к территориальному князю возвращались все публичные права, потерянные некогда графом вследствие раздачи иммунитетов. Своеобразный закон «сохранения публичных прав»!

Образование реальных территориальных княжеств в XIII в. для Ф. Кейтгена еще ничего не значит. Для него главное состоит в юридических, а не в действительных превращениях. Он утверждает, что эти княжества являлись всего лишь административными округами империи. Земли князей оставались ленами императора, а люди, сидевшие на этих землях, – королевскими подданными. А то, что император реально не распоряжался ни этими землями, ни их населением, объясняется весьма «простым» фактом: у него не хватало на это сил. Если бы у короля нашлись силы (?), то он без всяких потрясений мог бы, на основе существующей юридической организации, воскресить единое жизнеспособное государственное целое (там же, стр. 127). «Территориальное княжество стало тогда самостоятельным государством, когда империя перестала быть государством, превратившись в союз государств». А это произошло, по мнению Кейтгена, только в 1648 г.

Г. Зелигер и его школа.Одновременно с Г. Беловым с критикой вотчинной теории выступил Г. Зелигер [109]. Различия в концепциях Г. Зелигера и Г. Белова не столь значительны. По существу, они критикуют вотчинную теорию с одних и тех же «государственных» юридических позиций.

Принципиальное расхождение между ними определилось при трактовке возникновения территориальной власти (Landeshoheit). Г. Белов основу процесса образования территориальных княжеств усматривает в собирании графской власти, Г. Зелигер – в образовании «округов банна» (Bannbezirke). И тот, и другой, исходит из чисто юридической предпосылки, хотя и несколько различной. Оснований для неприязни и вражды, казалось бы, здесь не должно быть. Тем не менее Г. Белов видел в Зелигере противника, который был для него ненавистнее любого откровенного приверженца вотчинной теории [110].

Не сказывалось ли в этом соперничество из-за чести победы над вотчинной теорией или из-за открытия «источника» территориальной власти (Landeshoheit)?

Следует сказать, что научный уровень критики, как и всего построения, у Зелигера выше, чем у Белова.

Г. Зелигер взялся пересмотреть господствовавшие представления о всех феодальных институтах, составляющих, по мнению буржуазной историографии, существо социально-экономического и политического строя феодализма (прекарий, бенефиций, иммунитет, округ банна). Все сказанное Зелигером по этим вопросам не представляет собой принципиально нового в немецкой исторической науке, хотя некоторые уточнения в частностях его работа вносит.

Нас интересует в данном случае общая концепция Зелигера. Эта концепция может быть определена как политико-юридическая. Зелигер почти в такой же категорической форме, как и Белов, не признает за крупным землевладением самостоятельного политического значения. Вотчинная теория, «выводившая политическую силу из хозяйственной» (это на деле не совсем соответствует действительности), прочна в своей основе.

«Материальные отношения всегда влияют на социальные и политические... Но мы считаем неправильным выводить социально-политическое развитие просто из хозяйственных изменений. Крупное землевладение, как показывает наше исследование, только в той мере политически и социально значимо и влиятельно, в какой оно получает свои привилегии и полномочия прямо от государства» [111].

Вполне созвучно с концепцией Белова и следующее утверждение: «Как раз в древние периоды общественного развития определяющим являлось отношение отдельной личности или класса к государству, к носителям и представителям государственной власти» (подчеркнуто мной. – Н. К.) (там же).

Основное утверждение Зелигера против вотчинной теории сводится к тому, что публичная юрисдикция вотчинника строилась не на его землевладельческих правах, а на государственных полномочиях, на иммунитете. Само по себе землевладение не могло создать судебную и тем более политическую власть вотчинника. Эту власть дало вотчиннику государство.

По Зелигеру, никакая власть не рождалась сама собой из вотчинных отношений, она только передавалась от государства в вотчину: «Однако вотчинная и вся низшая юрисдикция – все, чем когда-то распоряжались франкские провинциальные чиновники, имеет своим началом государственное полномочие... Только в более позднее время местами устанавливается низшая юрисдикция на базе патримониальной власти» (там же, стр. 198).

До X в. иммунитетная юрисдикция еще совпадала территориально с вотчинной. Позже нарушилось и это совпадение: «Землевладение и юрисдикция совершенно расходятся» (там же, стр. 168).

Зелигер оспаривает не только политическую роль вотчины, но и ее социально-преобразующую роль.

Вотчина не уничтожила свободу. «Если старое представление утверждало, что в послекаролингское время свобода совершенно исчезла, а другое мнение доказывало, что вне вотчин она продолжала существовать, то я категорически утверждаю, что она существовала и в самой вотчине (там же, стр. 196).

Что это была за свобода, автор дальше поясняет: это особая подсудность (фогту и т. п.). Утверждение о наличии такой «свободы» понадобилось для того, чтобы опровергнуть тезис вотчинной теории об абсолютном господстве крепостного права при феодализме. В этом мы тоже видим полное единомыслие Зелигера с Беловым.

Концепция возникновения территориальных княжеств у Зелигера и его учеников отрицает вотчинную власть в качестве решающей силы в образовании территориальных княжеств [112]. Она признает за вотчинной только роль территориальной основы, способной вместить в себя политическую и судебную власть, делегируемую от государства. «Землевладение... есть повод, начало и территориальная основа для округа публичной юрисдикции» [113].

На территориальной основе вотчины только тогда может развиться власть территориального княжества, когда эта вотчина превратится в замкнутый округ банна (Bannherrschaft, Bannbezirk) [114].

Образование замкнутых округов банна совершалось в результате наделения крупного землевладения иммунитетом и судебным банном и представляет собой весьма длительный процесс; начало его он относит ко времени Каролингов (Зелигер усматривает примитивный округ банна уже в т. н. mithio) [115].

Ученик Зелигера Г. Обен,изучавший возникновение территориальной власти по материалам нижнерейненских областей [116], в некоторой степени отклоняется от этого мнения. Он считает источниками формирования территориальной власти ряд юридических институтов – права графства, иммунитет, фогство и судебный банн. Образование замкнутого округа банна рассматривается им в качестве важнейшего фактора территориальной власти. Но не всякий округ банна представлял собой территориальное княжество. Только обладание высшей юрисдикцией давало возможность создать территориальную власть [117].

В концепции Г. Обена имеется новый элемент, которого нет ни у Зелигера, ни у Белова. Г. Обен, как и Г. Гирш, допускает наличие у крупных землевладельцев судебной и политической власти без особого получения ее от государства [118].

Это так называемая «автогенная» теория присвоения иммунитета и высшей юрисдикции.

Не означает ли это возврата к некоторым положениям вотчинной теории, которую современная немецкая историография считает похороненной?

В самом признании «автогенного» развития юрисдикции нет ничего, нарушающего юридическую концепцию. Власть, которую присваивают явочным порядком крупные землевладельцы, понимается этими историками в том же духе, что и власть, «делегируемая» от короля. Ее происхождение не связывается с природой самой феодальной собственности, с феодальным производством. Но этого не признавала и вотчинная теория.

Мы рассмотрели основные концепции феодального государства в Германии, бытовавшие в немецкой историографии до конца первой четверти настоящего столетия. Эти концепции в той или иной степени представляли для своего времени господствующее мнение.

Смена этих концепций не может рассматриваться просто как результат «прогресса исторической науки», совершенствование методов исторического исследования и т. п. Это в известном смысле выражение изменений в политическом кредо буржуазии, показатель эволюции буржуазной идеологии периода промышленного капитализма и империализма. Патримониальная теория была выражением антибуржуазной реакции. Марковая и вотчинная теории явились своеобразным проявлением немецкого буржуазного либерализма, граничащего подчас с консерватизмом. Антивотчинные «публично-правовые» теории были реакцией на марксизм и «материализм» вотчинной теории; они свидетельствуют об усилении консерватизма и реакционности буржуазной идеологии [119].

Что же прибавила ко всему этому буржуазная немецкая историография в период господства в Германии фашизма и в послевоенное время?

Если отбросить в сторону весь хлам фашистских «исторических писаний» насчет расового характера немецкого государства и роли «фюреров» в его развитии и т. п. и оставить то, что в какой-то мере относится к области научной проблематики, то можно выделить следующие «проблемы» истории германского феодального государства, привлекавшие внимание этой историографии:

1) Вопрос об изображении государства в «народном духе».

2) Вопрос о соперничестве короля и дворянства в деле строительства государства.

3) Проблема «конструктивности» ленной системы в переустройстве государства.

4) Вопрос о «модернизации» средневековой государственности.

5) Вопрос о священном характере средневековой германской монархии.

Острой борьбы мнений по этим вопросам не заметно. Среди историков скорее заметна тенденция перепевать на свой особый лад одни и те же идеи.

Идея изображения государства в «народном духе», в смысле слитности государства с народом, явно продиктована фашистской демагогией насчет «народного государства». Показать «корни» фашистского «народного государства» в далеком прошлом – вот задача, которую ставили перед историками национал-социалистские правители [120].

Этому государству приписываются совершенно не свойственные ему черты. Отношения гнета и эксплуатации выдаются за отношения сотрудничества, направленные «на достижение общих политических целей». Немецкая средневековая империя трактуется как создание всего немецкого народа [121].

Для доказательства «народного характера» немецкого феодального государства используется «теория товарищества» О. Гирке. Государство преподносится как вся немецкая нация во главе с ее «вождями». Такая трактовка государства не является новостью в немецкой историографии. Государство всегда здесь выдавалось за организацию всего народа. Но прежде проводились различия между «обществом» и «государством» [122]. Теперь эти различия замазываются.

В качестве главной особенности средневекового германского государственного строя объявляется «соперничество» короля с дворянством. Мысль эта не нова. Буржуазные историки, не различающие за деревьями леса, всегда считали, что история феодального общества и государства – это непрерывающаяся цепь столкновений между королем и феодалами, от которых будто бы зависели в€е судьбы народов. Но в прежние времена симпатии историков всегда оставались на стороне королевской власти, которая рассматривалась ими как носительница порядка в беспорядке, а не на стороне феодалов, сеявших постоянные смуты и анархию. Теперь подход изменился. Феодалов признают «строителями государства» наравне с королем, а их постоянную борьбу с королевской властью квалифицируют как «соперничество в деле конструктивного строительства государства» в направлении к «современному государственному устройству».

«Мы утверждаем, что эта борьба [короля с дворянством] только тогда может быть правильно понятой, когда она будет рассматриваться не просто, как спор из-за дележа власти, а как соревнование в деле созидания новых основ будущего государственного порядка» [123].

В связи с этим немецкие буржуазные историки «по-новому» оценивают возникновение немецкого партикуляризма. Упадок королевской власти и образование могущественных территориальных княжеств представляется им не как бедствие, а как некое благо для Германии. Вот что писал А. Допш по этому вопросу: «Немецкий партикуляризм имел не только теневые, но и светлые стороны: он дал возможность создать многосторонние культурные творения, немыслимые в строго объединенных государствах» [124].

Т. Майер предостерегает против отрицательного отношения к образованию территориальных княжеств: «Здесь мы имеем положительное строительство, государственное новообразование» [125].

Г. Миттайс указывает, что без наличия территориальных княжеств не были бы разрешены «многие большие задачи Германского государства» [126].

При таком понимании факта образования территориальных княжеств представляется неудовлетворительным прежнее объяснение возникновения территориальной власти и оценка отдельных «источников» ее формирования. Раз за князьями признается самостоятельная и положительная роль в «государственном строительстве», то и «строительство» территориальной власти должно рассматриваться как дело самих князей. Теория «делегирования» и «отчуждения» верховных прав королем, согласно которой никакая новая власть не могла появиться, не получив своих полномочий от вышестоящей, этих историков не удовлетворяет. Для них больше подходит теория «автогенного» развития судебной и политической власти.

Г. Миттайс, обобщая взгляды современной немецкой историографии по этому вопросу, указывает, что не присвоение регалий явилось основой создания территориальных княжеств, а активная деятельность самих князей. Князья создавали территориальные владения во многих случаях без помощи империи (Reich): «Усиление княжеств совершалось за счет собственных усилий князей. Князья не столько отнимали у империи, сколько создавали... Их земли состояли большей частью из собственных аллодиальных владений, к которым только прибавлялись лены. Территориальная власть являлась в значительной степени властью в собственных владениях (Eigenherrschaft), на новых землях, колонизованных и освоенных с помощью свободных крестьян» [127].

На значение последнего фактора в образовании территориальных княжеств в особенности обращает внимание Т. Майер [128]. Он исходит из того, что вновь освоенные и захваченные князьями земли составляли прямую собственность князей, что население, проживавшее на этих землях, находилось под непосредственной княжеской властью, в прямом княжеском подданстве. Все это, по его мнению, придавало территориальным княжествам характер «современного государства» (mederne Staat).

Эти же мысли о причинах образования территориальных княжеств перепевает на свой лад и В. Шлезингер в книге «Возникновение территориального господства» (die Entstehung der Landesherrschaft). Его вывод сводится к следующему: «не феодализм повинен в разложении империи и образовании территориальных княжеств, в этом повинен „аллодиализм“ [129].

Не приходится говорить, что «новый» взгляд на проблему возникновения территориальных княжеств ничуть не ближе к научному решению этой проблемы, чем старые взгляды. То, что центр внимания переносится с империи на сами княжества, на их самостоятельное развитие, ничуть не помогает выяснению истинных причин того специфического пути политического развития Германии, который обусловил торжество в ней территориальной раздробленности. Новым здесь является только чрезмерная идеализация этой уродливой политической системы.

Своеобразной интерпретацией тезиса о «соперничестве дворянства с королем» является теория О. Бруннера о феодальных смутах (Fehden). В своей книге «Страна и власть» (Land und Herrschaft), претендующей установить новый взгляд на феодальное государство, он старается доказать, что в средние века не существовало «правового государственного порядка», а имел место своеобразный государственный порядок перманентных смут (Fehdeordnung). О непрекращавшихся военных столкновениях феодалов историки говорили, как известно, и до О. Бруннера. Что же нового в его взгляде? Новым является то, что вместо прежней отрицательной оценки этих феодальных столкновений как анархии, смуты, им дается положительная оценка; в смутах усматривается основа, определяющая сила средневекового государственного устройства (Grundlegendes Element der mittelalterlichen Verfassung) [130].

Взгляд на эти Fehde как на анархию, нарушающую «нормальное течение» общественной и государственной жизни, О. Бруннер объявляет модернизацией истории средневековья. В этом, конечно, есть доля истины. Феодальные столкновения на самом деле составляли имманентную черту политического строя феодализма. Но историк должен их объяснить, а не принимать за исходный пункт и основу феодального строя.

Чтобы придать своей новой теории научный авторитет, О. Бруннер, как истый историк-немец, старается «обосновать» ее правом. Для этой цели он изобретает «новое право» – право «феодальных смут» (Fehderecht). Наличие такого «права», по его мнению, наносит окончательный удар, по «модернизаторским взглядам на Fehde как на анархию и заставляет видеть в них нормальное, законное явление. Феодалы, вступая друг с другом в вооруженные столкновения, действовали не как разбойники, а как блюстители своеобразного правового порядка – „порядка смут“ (Fehdeordnung) и поступали в полном соответствии с принципами средневекового общественного и государственного устройства.

Таково «истинно историческое» понимание феодальных смут О. Бруннером.

Другим проявлением той же пресловутой «переоценки взглядов на феодализм» является идея о «конструктивной» роли ленной системы.

Если в прошлые времена в ленной системе (которую многие отождествляли с понятием феодализма) видели факт разложения нормального государственного порядка, основанного на «общем подданстве» (Untertanenverband) [131], то теперь в ней склонны видеть не распад, а «возведение» нового здания ленного государства [132].

«Заслуга» в утверждении этого взгляда в немецкой историографии принадлежит Г. Миттайсу. В своей книге «Ленное право и государственная власть» (1933) Г. Миттайс стремится доказать, что в ленных отношениях и ленном праве содержались условия для удержания государственного единства в период раздробленности и для положительного строительства государственной централизации в последующее время. В других странах Европы эти условия были использованы всецело королевской властью, в Германии – по причинам своеобразия немецкого ленного права и немецкой «государственной идеи» – они пошли на пользу князьям и во вред королевской власти [133].

В этой книге Г. Миттайс всю судьбу германского феодального государства и судьбу немецкого народа в средние века склонен объяснять особенностями немецкого ленного права (для которых, правда, он находит «объяснение» в немецкой психологии). Подобная «концепция» показалась наивной даже немецким историкам [134]. Позже, в книге «Государство классического средневековья» Г. Миттайс, уступая критике, заявил, что судьба «ленного государства» определялась не одним ленным правом, но и общими политическими условиями, а также взаимоотношениями отдельных групп феодалов (Adelsschichte) [135].

Ленную систему и ленное право он определяет здесь как силы, которые придают феодализму государственный характер и лишают его центробежных тенденций. «Ленная система – это положительно приспособленный феодализм» [136]. Здесь выражено существо «нового взгляда» на ленную систему и феодализм.

Г. Миттайс, использовавший в своих книгах материал не одной Германии, но и ряда европейских стран, ограничивает тем не менее родину ленной системы одной Германией: «Ленная система и ленное право представляют собой вклад германского духа в общую историю феодализма... Феодализм принадлежит всей истории; под ленной системой мы понимаем особую форму феодализма во франкском и западном мире» [137].

Можно только сожалеть, что такой авторитетный представитель современной немецкой историографии и знаток ленной системы так слабо знает историю других народов.

С переоценкой ценностей в немецкой буржуазной историографии связано также течение, направленное против модернизации средневековой государственности. Наиболее ярким его проявлением может служить цитированная выше книга О. Бруннера «Страна и власть». О. Бруннер берет под сомнение адекватность средневековым порядком наших современных исторических представлений. Он считает, что на общество и государство средних веков историками переносятся их представления о «современных» порядках, и выступает решительно против подобной модернизации. С О. Бруннером солидаризируется Г. Миттайс [138]и другие историки.

Обвинение буржуазной историографии в модернизации средневековья безусловно справедливо. Буржуазные исследователи, видящие в историческом прошлом не объективно закономерный процесс, а нагромождение фактов, в которое логику и порядок вносит только ум исследователя, представляют это прошлое в смысловых и логических категориях своего буржуазного настоящего. Не модернизировать они не могут. Но характерно, что больше всего модернизируют и извращают прошлое как раз те историки, которые больше других возмущаются против модернизации и ратуют за «адекватное» понимание категорий прошлого.

Ф. Гекк, считавший себя мастером «адекватных» юридических понятий и заменявший латинскую терминологию более адекватной германской терминологией, создал, как известно, такую концепцию сословного строя германского общества периода варварских правд [139], которая ни в малейшей степени не выражает действительного устройства и адекватна только извращенной юридическими спекуляциями логике автора.

То же можно сказать и об О. Бруннере. «Новое», «адекватное» понимание территории («земли») гласит: «Земля (Land) является областью, в которой действует свое определенное право, именно земское право (Landrecht) [140]. Земля характеризуется единым правом. «Земля (страна) – это правовая общность» [141]. По мнению О. Бруннера, «земля» конституируется окончательно только с оформлением «земского права» (Landrecht). Другими словами, «землю создает право. Сперва право, потом земля!? [142]Так выглядит это «адекватное» представление о территориальном княжестве. Новым в нем является только то, что право объявляется абсолютной категорией, всецело определяющей реальную общественную жизнь.

На деле разговоры буржуазных историков о борьбе с модернизацией направлены к другой цели, а именно к вытравливанию из исторической науки всяких следов материализма. «Модернизацией» объявляется перенесение на средневековый феодальный строй таких понятий, как «класс», «государство в смысле учреждения» и т. п. Отрицать объективное существование этих категорий для настоящего невозможно. Но объявить их недействительными для прошлого, по логике этих историков, вполне научно оправдано. Они утверждают, например, что средневековое государство не представляло, подобно «современному», учреждения, стоящего над обществом (народом), а сливалось с обществом (народом), что оно основывалось не на принципе территориального подчинения, а на принципе персональных связей; что определяющую роль в нем играл долг верности и службы; что это государство держалось на особом королевском «мунте» и т. п. [143].

После поражения фашистской Германии во второй мировой войне в немецкой буржуазной историографии разразился глубокий кризис. В своем бессилии объяснить причины невиданной в истории Германии катастрофы буржуазные немецкие историки обращаются к иррациональному религиозному, отказываясь от разумного истолкования настоящего и прошлого [144]. Они объявляют непостижимую для них историческую действительность «делом фатума». Ф. Мейнеке пишет в книге: «Катастрофа Германии»: «Немецкая история богата трудными загадками и несчастливыми поворотами. Но перенесенная катастрофа и поставленная теперь перед нами загадка превосходит, по нашему мнению, все подобные испытания судьбы в прошлом [145]. Ему вторит Г. Риттер: «Стремительный конец нашего национального (фашистского. – Н. К.) государства полностью затемнил смысл нашей загадочной истории... Там, где не видно будущего, там не дано и истолкования прошлого» [146]. Таким образом, в буржуазной западногерманской историографии начался «мучительный пересмотр» прежних исторических представлений. Картина прошлого, возвещавшая наступление мирового господства Германии, оказалась ложной, когда вместо господства наступила катастрофа. Виноватой оказалась история «Покончить с историей!» «История не имеет духовной ценности» [147]. «Нельзя понять прошлое со старых позиций. Нужно изменить подход» [148]. Казалось бы, что эта «беспощадная критика» негодного исторического метода должна была привести к выводу о замене его научным методом. Но идеологи разлагающегося буржуазного общества на это неспособны. Они находят выход не в науке, а в религии. «Наши интересы все более сосредоточиваются на проблеме духа, на религии» [149]. Это перевооружение религией наблюдается в первую очередь в области изучения истории средневекового государства. Здесь получила широкое распространение концепция «священной монархии», которая связывает возникновение и судьбу феодального государства с верованиями и религиозными представлениями средневекового человека.

Буржуазное учение о государстве всегда граничило с религией [150]. Но в прежние времена буржуазные идеологи обожествляли обычно само государство, его идею. Теперь, как ни странно, объектом обожествления стали носители государственный власти – монархи. Концепция «священной монархии» (Sakralk?nigtum) является настолько общепризнанной среди западногерманских историков [151], что вошла в пособия и общие руководства по истории Германии. Так, в известном руководстве, составленном Бруно Гебгардтом и изданном заново Г. Грундманом, мы читаем, что «духовно-религиозной основой королевской власти в раннегерманский период являлось магическое представление о божественном происхождении и святости королевской династии... которая почиталась как воплощение божества на земле» [152]. В других специальных работах на эту тему утверждается, что религиозные представления служили не только духовной основой государства в средние века, но что они всецело определяли собой и характер государства [153]. Средневековое государство, по этой «теории», было священным, теократическим. Светское государство появилось только на исходе средних веков, когда произошла секуляризация «государственной идеи» [154].

Какими бы странными ни казались нам эти построения буржуазно-клерикальной историографии, но, по существу, они основываются на той же методологической предпосылке, на которой строились и строятся почти все буржуазные концепции по истории государства, по крайней мере в последнее полустолетие. Современная буржуазная идеология считает, что государство, как впрочем и все другие общественные институты, определялось всецело господствовавшими в обществе идеями и представлениями. Изменение государства буржуазные идеологи объясняют появлением новых идей и представлений. Из этих критериев исходят и историки данного направления. Они рассуждают так: поскольку в те времена в сознании людей господствовали религиозные представления о божественном характере королевской власти, то тем самым монархия приобретала истинно сакральный характер и рассматривалась не как установление людей, а как священное установление, ниспосланное свыше (Sakralk?nigtum) [155]. Это «священное королевство», по их утверждению, появилось еще в языческие времена из культа воплощающегося Вотана. Род короля, как впрочем и другие знатные германские роды, почитался язычниками германцами как живое воплощение божества (Gebl?tsheiligkeit). (Эта легенда служит, таким образом, и «теоретическим» обоснованием священного происхождения знати, дворянства). С принятием христианства культ священного короля видоизменился и приобрел облик неограниченного римско-восточного властителя, отвечающего за свои действия только перед богом (Gottunmittelbarkeit). К этому прибавилось еще библейское предание о царе, помазаннике божьем. Так оформилось теократическое представление о государственной власти, которое, по утверждению этих историков, послужило основой Каролингской, а позже Оттоновской «Священной» империи [156].

Вот как выглядит эта религиозная концепция средневекового государства в писаниях историков середины XX века. Ее идеологическая направленность достаточно ясна: изобразить государство как священное установление, не навязанное обществу господствующими эксплуататорскими классами, а сформировавшееся «по образу и подобию божию», в строгом соответствии с верованиями и убеждениями людей [157].

Книги, в которых излагаются эти откровения, имеют внешне весьма ученый вид. «Доказательства» строятся с помощью источников. Для обоснования «священного королевства» используются новые специально созданные вспомогательные отрасли исторического исследования – изучение древних культовых форм, молитв, преданий и т. п. [158], а также государственной символики и инсигний [159]. В качестве достоверных источников привлекаются легенды о чудотворной силе монархов, которые будто бы могли посылать людям здоровье и счастье, излечивать недуги, давать обильный урожай и богатый приплод скота [160]. В таком же духе истолковываются титулы королей, обряды коронации и посвящения и знаки власти. То, что королей и императоров величали священными эпитетами, равными божеским (divus, sacer, sanctus, deus и т. д.), эти историки считают бесспорным доказательством их священного положения, т. к. в противном случае люди считали бы кощунством называть смертных подобными божественными именами. А коронацию, посвящение и помазание, «сообщавшие королю небесную благодать», они рассматривают как акты, возвышавшие монарха в глазах народа до самых небес и ставившие его в положение, почти равное божескому [161]. Преемственность королевской власти они связывают с передачей священных инсигний и державных знаков, среди которых первое место занимало «священное копье» с гвоздем, вынутым якобы из подлинного иисусова креста. Кто получал или наследовал это копье, тот и признавался королем. Об этом «священном копье» написано много специальных исследований [162]и в спорах о нем сломано уже не одно копье. Одни считают, согласно Лиутпранду Кремонскому и данным иных анналистов, это копье Константиновым, другие идут глубже в историю и относят его происхождение к далеким языческим временам. Отто Гефлер утверждает, что это копье имеет более, чем двухтысячную историю и связывает его появление с культом Вотана. Этим он доказывает преемственность самобытных германских начал в общественном и государственном развитии Германии (Germanische Kontinuit?t) в противоположность тем историкам, которые говорят о преобладающем влиянии христиански-римских традиций [163].

Нам нет нужды рассказывать дальше об этих и подобных писаниях, в которых внешняя ученость перемежается с религиозной фантастикой. Советскому читателю они напоминают библейские сказания о сотворении мира и других чудесах божественного промысла. Но, поскольку мы имеем дело с известной областью историографии и поскольку авторы означенных трудов строят свои доказательства с помощью источников, будет не лишним подвергнуть это построение критическому анализу. Прежде всего попытаемся выяснить его идейно-политическую основу.

Как явствует уже из перечня трудов на эту тему [164], данное направление зародилось еще в донацистский период (Ф. Керн) и развилось дальше во времена нацизма (О. Гефлер и др.). Но своего полного расцвета оно достигло уже в условиях современного западногерманского режима. При этом заметно изменилась и его политическая направленность. Если Ф. Керн [165]старался еще держаться па платформе «научного спора», исправляя «модернизаторские ошибки» предшествовавшей историографии и устанавливая «новый взгляд» на средневековое государственное устройство, то его последователи ставят уже откровенно политические цели. Отто Гефлер писал в 1937 г. в статье «О проблеме германской преемственности», что пропагандируемая им идея «непрерывности» направлена прежде всего против позитивистского взгляда о стадийном развитии общества. Он хочет доказать, что в истории Германии сохранялись своеобразные, присущие только «нордической расе» традиции и установления (важнейшим из них он считает древнегерманское «священное королевство»), в то время как у других народов Зап. Европы укоренились, в связи с принятием христианства, христианско-римские традиции. Сохранность «германства», по его мнению, является историческим преимуществом немцев как чистой «арийской расы» [166].

По-иному трактуется эта проблема в современной западногерманской историографии, в том числе и в писаниях того же О. Гефлера. Теперь внимание уже акцентируется на христианских истоках «священного королевства», которое признается институтом, одинаково присущим всем странам Западной Европы. Правда, немцев, как носителей идеи «Священной империи», возглавлявшей якобы весь западнохристианский мир, западногерманские историки ставят выше других и считают руководителями всей христианской Западной Европы [167]. Таким образом, перед нами идеология современного западногерманского империализма, претендующего на руководство Европой по праву «христианского верховенства». Она недалеко ушла от нацистской агрессивной идеологии, обосновывавшей свои притязания на мировое господство «расовым превосходством».

Так выглядит идейно-политическая основа концепции «сакрального королевства». Посмотрим, какова ее «теоретическая база».

Как уже указывалось выше, главным аргументом, подтверждающим «святость» средневекового государства, считается то, что люди верили в эту святость. Другими словами, «священное королевство» возникло и существовало на основе религии, сперва языческо-германской, позже христианской. Но как понимают эти историки самое религию и религиозные представления? Они не видят в них фантастического отражения окружающей людей действительности, а считают их наитием, ниспосланным человеку свыше. Таким образом, мы имеем дело с религиозной концепцией государства, отбрасывающей буржуазную науку на столетия назад.

Было время, когда буржуазные идеологи (просветители) совсем по-иному понимали религию. Они утверждали, что не бог создал человека, а человек создал себе бога, и что представление о царе небесном возникло после того, как появился царь земной. От этого было недалеко до понимания материалистической истины, что не религиозные иллюзии служат основой общественного и государственного строя, а сам общественный строй служит основой тех или иных религиозных иллюзий. Теперь реакционная буржуазная идеология возвращается вспять и проповедует по существу то, что провозглашали средневековые теологи: «нет власти, аще не от бога!». Весьма показательная «эволюция».

В своем исследовании «священного королевства» буржуазные историки опираются на религиозные легенды, предания, магические формулы и заклинания, молитвы, государственную символику и т. п. При правильном научном истолковании эти источники могли бы дать представление о религиозных верованиях и поверьях, а также о том, как эти верования и поверья использовались государством и церковью для усиления своего господства над народом. Но здесь ставится совсем иная цель: религиозными иллюзиями пытаются доказать священный характер тех порядков, ради освящения которых создавались и культивировались эти иллюзии. Получается двойная фальшь: людям приписывают «представления», которые им внушали посредством тенденциозно сочиненных преданий и легенд, а затем, исходя из этих представлений, объясняют реальную действительность. Вот образец «адекватного» понимания явлений средневековой истории!

В отношении использования источников у этих авторов нет даже элементарного критического подхода. Они используют предания и легенды, появившиеся в более поздние времена для изучения более ранних явлений и совершенно не замечают их явной тенденциозности.

Мы не имеем возможности разобрать здесь критически их работы с этой стороны и сошлемся на статью известного чехословацкого историка Ф. Грауса, который сделал это на материале чешской истории [168]. Фр. Граус убедительно доказал, что легенда о сакральном происхождении княжеской власти в Чехии, на которой пытались строить свои выводы сторонники этой концепции в чешской историографии, была сочинена уже в период усиления княжеского дома Пжемысловичей. В преданиях о начале княжеской власти нет никаких следов «обожествления». Наоборот, традиция связывала появление княжеской власти с угнетением и насилием [169]. В свете этих фактов легенда о «священной монархии» не выдерживает никакой критики. К такому же выводу придет каждый, кто без предупреждения будет читать источники о происхождении королевской власти у германцев. «Святые короли» у германских народов появились позже, уже в христианский период, и то не сразу, а после того, как королевская власть успела укрепиться и упрочиться. Личина «святости» понадобилась для того, чтобы внушить демократически настроенным варварам почтение к своим королям, которые вчера еще были вождями племени. «История франков» Григория Турского весьма колоритно изображает этот процесс роста авторитета королевской власти. Большую помощь оказали при этом христианская церковь и духовенство, платившие королю за его щедрые дары. Но никакой теократии в Меровингской монархии мы не видим. О теократии или цезарепапизме можно говорить только со времени Каролингов и то ненадолго. Позже, с наступлением феодальной раздробленности, престиж королевской власти снова пал настолько, что короля начали считать только первым среди равных. В Германии с ослаблением королевской власти к концу XI в. утвердилась выборная монархия и авторитет короля стал как нигде низким.

Как же все это согласуется с «священным королевством?» Сторонники теории «священства», избегая ответов на подобные вопросы, утверждают, что народ обожествлял не одних королей, но и всех власть имущих. В Германии, утверждают они, верили в священство князей, и эта вера послужила основой усиления княжеств. Ф. Геер идет еще дальше и утверждает, что вера в святость власти, которую он называет «политической религиозностью», служила не только основой государственности, но и предпосылкой национального развития. Во Франции «из сознания религиозной миссии» выросла, по его словам, «единая нация». В Германии этому помешала неудачная судьба «Священной империи» [170]. Другой представитель этого реакционного направления, О. Гефлер, предлагает исходить из религиозных культовых форм при выяснении природы средневековых союзов и корпораций. Это, по его мнению, «покажет нам данные союзы и корпорации в совершенно новом свете» [171]. Выше уже указывалось, что «теория священства» применяется также для объяснения происхождения класса феодалов. Таким образом, буржуазная идеология, в лице представителей этой «историографии», возвращается снова к тем давно прошедшим временам, когда считали, что бог сотворил людей и сделал так, что одни стали господами, а другие слугами, одни правителями, а другие верноподанными. Вот как завершается «круг развития» буржуазной идеологии.

* * *

В заключение нашего краткого обзора немецкой буржуазной историографии феодального государства в Германии необходимо отметить, что в прошлом в этой области было сделано немало положительного, научно ценного. Это положительное мы видим в конкретных исследованиях отдельных сторон государственного устройства, в изучении государственных учреждений и институтов и в привлечении в научный оборот многообразных исторических источников. Дальнейшее изучение истории феодального государства не может быть достаточно плодотворным без использования результатов этих исследований. Однако в области общей проблематики, в понимании существа феодального государства и характера его исторической эволюции буржуазная историография никогда не могла встать на последовательно научные позиции. То, что утверждается ею в этой области, не может быть принято нами как положительное достижение науки, а должно быть отброшено, как и всякое проявление буржуазной идеологии.

В прослеженной нами смене направлений в немецкой буржуазной историографии феодального государства за последние сто лет нетрудно заметить определенную тенденцию. Эта тенденция заключается во все большем отходе от «материализма» – от выяснения экономической основы политического развития – и в создании таких идеалистических концепций, которые принимают за исходный пункт только идеи, понятия, верования и своеобразие «национальной психологии». Если передовые немецкие буржуазные историки второй половины прошлого века пытались в некоторых случаях найти объяснение исторической эволюции средневекового германского государства в изменявшихся хозяйственных условиях эпохи, то немецкие историки XX века ищут это объяснение в немецкой государственно-правовой идее с ее «дуализмом» и прочими своеобразными национальными свойствами, или в представлениях и верованиях людей.

Вторая тенденция, не менее ярко проявляющаяся в новых работах немецких историков о средневековом германском государстве, выражается в том, что вместо отрицательного отношения к феодальному строю провозглашается положительная оценка феодализма (в его буржуазном понимании). При этом особенно восхваляются те стороны политического развития средневековой Германии, в которых со всей очевидностью проявились его отсталость и уродливость. Это особенно ярко заметно на отношении к феодальным смутам (теория «права смут» О. Бруннера), к феодальной раздробленности и ленным отношениям (оценка конструктивной роли ленной системы Г. Миттайсом) и к территориальным княжествам (восхваление их исторической роли А. Допшом, Т. Майером и др.).

В одном, пожалуй, современная немецкая буржуазная историография остается на старых позициях – в понимании общего направления государственного развития в период феодализма и в признании «целеустремленности» этого развития. Буржуазные историки считают, что политическое развитие в период феодализма неуклонно совершалось в направлении к «современному», т. е. буржуазному государственному порядку, представляющемуся им верхом всякого совершенства. В этом смысле можно говорить о неизменном «прогрессивизме» буржуазной историографии.

Сопоставляя работы по истории германского феодального государства современных немецких буржуазных историков с работами немецких историков прошлого века, мы прежде всего замечаем, что новые работы значительно уступают старым по своей научной основательности и многосторонности. П. Рот, Г. Вайц, К. Т. Инама-Штернегг и К. Лампрехт строили свои концепции государственного развития на основе изучения землевладения, социальной структуры общества и политических отношений. Современные историки ограничиваются изучением одного только государственного строя или отдельных учреждений. Некоторые из этих работ по существу не вносят ничего нового в изучение феодального государства и ни в какой степени не могут служить показателем прогресса исторической науки. Этот факт является ярким свидетельством того, что регресс в области методологии имеет своим неизбежным следствием упадок исторического исследования, его размаха и методики.

Николай Филиппович Колесницкий

Из книги «Исследование по истории феодального государства в Германии (IX – первая половина XII века)»

Главное различие в подходе к изучению государства в марксистско-ленинской и буржуазной науке состоит в том, что марксистско-ленинское учение видит в государстве политическую надстройку над экономическим базисом общества, которая изменяется вследствие изменения самого базиса, а буржуазное учение считает государство самодовлеющей силой, способной саморазвиваться или, в лучшем случае, изменяться в соответствии с новыми государственными идеями. Марксистско-ленинская наука считает государство орудием классового господства экономически господствующего класса, а буржуазная наука квалифицирует его как организацию в интересах всего общества. Марксизм-ленинизм рассматривает государство с позиций исторического материализма, а буржуазная идеология – с позиций идеализма.

На позициях идеализма стоит вся без исключения немецкая буржуазная историография феодального государства.

Немецкие историки государства не интересуются реальными экономическими отношениями, создающими основу государства и права, а только идеальным отражением этих отношений в области «чистого духа». Их даже не столько интересует само государство, сколько чистая идея (Gedanke) государства. Эта идея способна, по их представлению, саморазвиваться и самосовершенствоваться в направлении «идеального типа» государства, под которым они понимают современное (moderne) буржуазное государственное устройство.

По меткой характеристике К. Маркса и Ф. Энгельса, немецкие историки (первой полов. XIX в.) «вращаются» в сфере «чистого духа» и видят в религиозной иллюзии «движущую силу истории», для них «все дело не в действительных и даже не в политических интересах, а в чистых мыслях» [8].

Это характерно в одинаковой мере и для современной немецкой буржуазной историографии.

Вот что писал не так давно известный историк феодального государства и права Г. Миттайс: «Ленное право, которое порождено схоластическим пониманием государства, было преодолено только в XV в. с помощью платоновской философии Ренессанса. Теперь открылась широкая дорога для абсолютного государства» [9]. Подобное представление отнюдь не является прогрессом по сравнению с гегелевской «философией права».

Отправляясь от духа и других подобных мистических категорий, эта историография оказывается совершенно не в состоянии объяснить разнообразие конкретной исторической действительности и изменчивость форм общественного и государственного развития. Чтобы выйти из затруднения, она наделяет эти формы, учреждения, юридические и правовые категории способностью саморазвития. Получается абсолютно превратная картина развития общества и государства. Вместо действительного развития материальных отношений и вызываемого им изменения политического строя, юридических и прочих институтов постулируется мнимое саморазвитие политических учреждений и юридических форм и «обусловленное» этим саморазвитием «преобразование» материальных отношений. При этом характерным для немецкой буржуазной историографии государства и права является то, что она предпочтение отдает не тем формам, которые непосредственно отражают материальные отношения (например, область политических взаимоотношений), а тем, которые выражают их в опосредствованном смысле (юридические институты). Она имеет дело даже не с отражением истинных отношений, а с отражением отражений этих отношений и разделяет все иллюзии современников изучаемой эпохи.

Немецкая буржуазная историография феодального государства – это по существу историография юридических форм государственной жизни. В ней мы не найдем даже изображения политических отношений. Все покрывают мертвые юридические формы, институты, категории, которые эти историки тщетно пытаются воодушевить и заставить саморазвиваться.

Даже в наш XX век здесь кажутся «радикальными» напоминания о том, что историк государства не должен рассматривать изменение политического строя как «индетерминированный результат юридических установлений», а должен признавать значение политических и хозяйственных отношений и учитывать, что право изменялось под воздействием силы [10].

Немецкая историография государства и права до сих пор следует манифесту «Исторической школы права» и разделяет все ее реакционные взгляды и предрассудки. Она считает право, в котором воплощается «психология народа», творящей силой общественного и государственного развития; она склонна рассматривать всю общественную жизнь прошлого через призму права. Во всем этом, конечно, не следует усматривать только «грехи прошлого», порочность «Исторической школы права». Повинны те, кто поднимает на своем знамени обветшалые девизы прошлого. Но будет совершенно правильным сказать, что традиция «Исторической школы права» сыграла весьма реакционную роль в воспитании немецких историков и направлении их ученой деятельности. Эта школа, «узаконяющая подлость сегодняшнего дня подлостью вчерашнего, школа, объявляющая мятежным всякий крик крепостного против кнута, если кнут – старый и прирожденный исторический кнут» [11], – привила историкам такое уважение к «правовому кнуту», что они потеряли способность смотреть на мир естественными человеческими глазами, а стали рассматривать его только через очки права. Право заменило собой живую действительность, история права вытеснила настоящую гражданскую историю. Развитие общества начали трактовать, как развитие целого комплекса «прав» (Rechten). «Государственное право» (Staatrecht), «частное право» (Privatrecht), «право союзов и корпораций (Genossenschafts und Korporativrecht), „церковное право“ и еще особое „право частной церкви“ (Eigenkirchenrecht), „ленное право“ (Lehenrecht), „городское право“ (Staadtrecht) и т. д. и т. п. заменили собой настоящую историю общественной жизни. Право и обусловливаемое им „устройство“ (Recht und Verfassung) стали покрывать все богатство конкретной исторической действительности.

Проблема происхождения феодальной раздробленности у них заключается в утверждении права сеньората (Grundherrschaft), проблема возникновения средневековых городов сводится к проблеме происхождения городского права и городского устройства (Stadtrecht und Stadtverfassung), возникновение территориальных княжеств представляется как процесс присвоения высших государственных прав (Landeshoheit) крупными феодальными владетелями и т. д. и т. п. Вот в какой превратной форме представляется этим историкам исторический процесс!

Мы ознакомились с некоторыми методологическими предпосылками немецкой буржуазной историографии феодального государства. Посмотрим, как понимает эта историография существо государства и, в частности, существо германского государства феодальной эпохи.

Определения государства как органа классового господства мы здесь, как и вообще во всей буржуазной социологии и историографии, не найдем. Государство преподносится идеологами буржуазии как «устройство народа, созданное им для достижения политических целей». Такой смысл вкладывается в понятие государства всеми немецкими социологами, юристами и историками.

О. Гирке определяет государство как «организацию всего народа, и тех, которые господствуют, и тех, над которыми господствуют, – организацию, выражающую политическое и юридическое единство народа» [12].

По словам Т. Майера, под государством следует понимать «тот политический порядок, посредством которого тот или иной народ является политически действенным (politisch handlungsf?hig)» [13].

По Г. Миттайсу, «государством в историческом смысле является устройство народа для достижения его политических целей» [14].

Несколько по-иному определял государство Г. Елинек: «Государство представляет собой множество населения, проживающее на определенной территории и объединенное воедино господствующей над ним властью» [15].

Но и здесь нет попытки раскрыть классовую природу государства.

Г. Белов называет государство «учреждением, посвященным целям, образующим высший, всеобщий, единый интерес» [16]. Подобное определение могло бы соответствовать истине, если бы под этим «высшим интересом» понимали интерес господствующего класса. Но буржуазные историки из всех сил стараются замаскировать классовую природу государства и выдать это откровенно классовое учреждение за организацию всего народа. Идеалистическое мировоззрение как нельзя лучше служит этой маскировке.

Объявляя государство «организацией всего народа», немецкая буржуазная социология и историография признают тем самым извечность государства. Государство появилось вместе с «народом» и будет существовать, пока существует народ. Она считает государство священным установлением, данным людям «свыше». Государство не является изобретением людей, оно появилось на свет вместе с человеком [17].

Реакционный прусский историк и деятель консервативной партии Г. Лео заявлял по поводу «contrat social» Ж. Ж. Руссо следующее: «Мысль об изобретении государства, каждый раз, когда я ее слышу, производит на меня точно такое же впечатление, как гимн Санчо-Пансо изобретателю сна» [18].

По мнению этого историка, государство существует уже там, где живет больше одного человека. Семья – это уже государство.

Ф. Кейтген начинает свое произведение «Германское государство средних веков» словами: «Вначале было государство» [19].

Э. Мейер распространяет государство даже на совместное существование групп зверей [20].

Приходится ли после этого ожидать от таких историков научного освещения вопросов истории государства? Никакое, даже самое добросовестное исследование истории государства не может привести к научным выводам, если под государством понимается совсем не то, чем оно является на самом деле.

Большинство немецких историков и, в частности, историков феодального государства, принимает тезис об извечности государства и о его общенародном характере за аксиому. В настоящее время в немецкой буржуазной историографии мы не услышим никаких иных мнений по этому вопросу. Но были времена, когда передовые, либерально настроенные немецкие историки подходили к истинно научному пониманию существа процесса возникновения государства. Такими историками являлись Г. Маурер и О. Гирке. Правда, эти мысли, в частности у Гирке, выражены весьма туманно, под юридической мишурой. Здесь говорится о развитии идей, а не о развитии самих отношений; но за всем этим скрывается определенная мысль, что до возникновения подлинно государственной власти существовала общественная власть, действовавшая от имени всего народа.

Г. Маурер утверждал, что первоначально вся власть воплощалась в народе. Подлинно государственная власть образовалась у германцев только со времени завоевания римских провинций [21].

По мнению О. Гирке, первоначальные общности людей представляли собой свободные общины (Genossenschaften). В этот период не существовало еще деления на хозяйственные и политические союзы. Хозяйственные объединения (Gemeinde, Genossenschaften) были одновременно и политическими. Эти первоначальные общности разложились в результате образования частной собственности на землю и разделения прежде равных людей на имущественные классы (свободных и несвободных). Образовавшаяся крупная земельная собственность стала фактором политического господства (Herrschaft). Она создала новый тип объединений (Verb?nde), которые связаны внутри не сотрудничеством равноправных индивидов, а господством над ними единой политической силы (другими словами – государственные общности) [22].

Эти правильные мысли обоих авторов, появившиеся у них при глубоком изучении древней общины, не могли получить дальнейшего развития и привести к научному пониманию существа государства, так как оба автора оставались на идеалистических позициях и в государстве видели не орган классового господства, а организацию всего общества.

Посмотрим, как представляет себе немецкая буржуазная историография существо германского феодального государства.

Понятие «феодального государства», как государства, связанного с особым характером экономических отношений феодализма, ей совершенно чуждо.

«Средневековое государство», «ленное государство» (Lehenstaat) – это даже хронологически нечто совсем иное, чем то, что мы называем феодальным государством. Эти названия относятся только к государству периода до XIII в. Государство предшествующего периода называется здесь «древнегерманским» (Der altdeutsche Staat), государство последующего периода – «современным», «новым» (modern Staat).

Подобного рода классификация и периодизация строятся не на учете коренных, базисных моментов (таковые вовсе не раскрываются буржуазной наукой), а на поверхностном наблюдении признаков государственного устройства и на суждениях о том, насколько это устройство являлось близким или далеким от современного. (При понимании государства как извечной категории, как организации всего народа, такой подход представляется совершенно естественным). Получается так, что изменению подвергается не государство, а только государственное устройство (Verfassung); при этом само изменение трактуется не как функциональное, а как изначальное, как совершенствование государственного устройства в направлении современного (modern) буржуазного государственного строя, представляющегося этим историкам верхом всякого совершенства [23].

Перед нами все та же система «развития абсолютного духа».

Первой формой германского государства современная немецкая историография считает «древнегерманское» государство или по-другому «народное королевство» (Volks?nigtum) [24].

В датировании этого «народного королевства» историки расходятся. Большинство относит его начало к периоду Цезаря, конец – к периоду разложения франкской монархии. Таким образом, в понятие Volksk?nigtum включается как древнегерманский общественный строй, в котором по существу еще только зарождалась государственная власть, так и раннефеодальное государство, в котором от народной власти сохранились только некоторые пережитки в лице сотенного и областного судебного устройства и общенародной военной организации.

Этому «народному королевству» приписываются такие черты, как «взаимодействие во всех важнейших государственных делах народа и властелина» [25], непосредственное участие народа в государственной жизни и прямое отправление им государственных служб и повинностей. Народ выставляется здесь в прямом смысле «субъектом государства» (Т. Майер).

Немецкие историки, не особенно хорошо знающие историю других народов, считают «взаимодействие народа и властелина» специфической чертой «государственного сознания» немцев. Но эта черта присуща в одинаковой мере любой раннефеодальной монархии и, тем более, всякому общественному строю племен на грани их вступления в классовое общество. Однако «участие народа в государственной жизни» в период, когда государство еще только появлялось, и его «участие» в жизни раннефеодального государства – вещи совершенно различные. Там свободные соплеменники являлись действительно субъектом общественно-политического устройства, здесь они служат по существу уже объектом эксплуатация оформившегося государства, выражающего интересы эксплуататоров. Не видеть этих различий историку, изучающему конкретные исторические факты, непростительно.

Термин «народное королевство» (Volksk?nigtum) употребляется не всеми историками. Некоторые называют это государство просто «древнегерманским (Altdeutsche Staat), но вкладывают в него по существу тот же смысл „народного королевства“.

Совершенно отрицает «народное королевство» патримониальная теория. Для нее государство с первых своих дней является фактором господства, властвования господина над его зависимыми.

«Древнегерманское государство», согласно этой периодизации, сменилось в IX в. «феодальной монархией», или по другому «ленным государством» (Lehenstaat). Существо изменений большинством историков изображается так:

Вместо всеобщей связи всего свободного населения с главой государства (Untertanenverband) сохранилась только непосредственная связь знати (Adel) с королем (но принципы «германской государственности» – единство и дуализм короля и «народа» продолжали жить, хотя в роли «народа» оставалась теперь одна феодальная знать) [26]; вместо личной зависимости появилась вещная (поземельная, ленная) зависимость. Относительно основы этих изменений мнения немецких историков, как мы дальше увидим, расходятся.

Современная немецкая буржуазная историография отказывается видеть в переходе от «древнего государства» к «феодальному государству» существенный перелом, нарушивший принципы государственного устройства. Государство по-прежнему зиждилось на личной зависимости и непосредственной связи подчиненного с властелином, а не на господстве над территорией («Nicht Flachen – sondern Personenverbandstaat») [27].

Существенные изменения в государственном устройстве наступили, по мнению немецкой историографии, только в XIII в., с образованием территориальных княжеств. Именно тогда появилось подлинно «современное» государство, основанное не на объединении «отдельных личностей, наделенных особыми правами» (Т. Майер), а на господстве над целой территорией и ее населением (Flachenstaat).

Вот как превратно изображает характер изменений феодального государства в Германии эта юридическая концепция. Она даже не делает серьезных попыток объяснить его по существу. Более важным ей представляется «открытие» юридического источника этого устройства и отыскание «юридического корня» его формирования. Далекая от познания действительных причин изменения государственного устройства, эта концепция ищет их в самом государстве, в юридических понятиях или в психологии людей той эпохи.

Юридические критерии, которыми она руководствуется, позволяют ей видеть в территориальном княжестве «современное государство», «государство – учреждение» (Anstaltstaat), государство, основанное на принципе «монизма» и «господства над территорией» (monistische Flachenherrschaftsstaat) [28].

Источником образования этой уродливой государственной системы Германии немецкие историки считают или юридическую форму крупной вотчины (вотчинная теория), или отчуждение государственной властью верховных государственных прав (Hoheitsrechten) – графской юрисдикции, банна и т. п. (публично-правовая теория), или самовольное присвоение феодальной знатью прав верховной государственной власти (взгляд, преобладающий в современной историографии). Но ни одна из этих «теорий» не может объяснить, почему в других странах «современное территориальное государство» получило совершенно иную форму, форму централизованного национального государства.

Ответы на подобные вопросы, по мнению этой историографии, нужно искать за пределами научного исследования, в области трансцендентного, в своеобразных свойствах «духа» и в национальных особенностях «правовой и государственной идеи».

Так в общих чертах трактуется этой историографией существо изменений в строе феодального государства.

Кто же выступает в трактовке этой историографии субъектом государства и виновником его преобразований?

В этом вопросе имеют место некоторые различия во взглядах, но они не носят принципиального характера. Господствующим было и остается то мнение, что народные массы, крепостные крестьяне не имеют никакого отношения, ни активного, ни пассивного, к изменению государства. Субъектом государства и вместе с тем его активным строителем считаются только монарх и феодалы. Для периода «народной королевской власти» (Volksk?nigtum) еще допускается активное участие народных масс (свободных соплеменников) в «строительстве государства»; со времени же закрепощения основной массы крестьянства и усиления феодальной знати народу отводится только роль «безмолвного орудия» в руках «истинных строителей государства». Понимать иначе роль народных масс идеологи буржуазии не способны. Признать, что государство и все прочие области общественной надстройки изменялись в конечном счете в результате трудовой творческой деятельности трудящихся, – значит стать на путь материалистического понимания истории. Но это чуждо и непостижимо для идеологии буржуазии.

Сторонники субъективной социологии, которые считают историю ареной деятельности выдающихся личностей, стоящих на вершине общественной лестницы и руководящих народами, отводят трудящимся роль повелеваемой, живущей чувствами и инстинктами массы. Короли и окружавшие их государственные и военные деятели строили и изменяли государственные и общественные порядки, повелевали народом, устанавливали для него законы и т. п. Народ, в лучшем случае, способен на бунт и разрушение, но не способен на созидание нового.

Недалеки от этого и мысли сторонников буржуазного объективизма и «коллективизма». Объективизм и коллективизм ограничиваются признанием таких категорий, как «коллективная психология» и «народный дух», которым отводится роль объективных факторов общественного и государственного развития; Роль трудящихся масс как творцов истории, как созидателей материальной основы государственной и духовной жизни народа «объективистами» исключается в такой же степени, как и «субъективистами».

К. Лампрехт, считающийся «материалистом» среди немецких историков и заявлявший себя ярым противником субъективного идеализма, Л. Ранке и его школы, свой «коллективизм» сводит к признанию того, что никакая личность не действует свободно, а чувствует себя связанной импульсами и условиями существования всего «социального организма», «психологией эпохи» и т. п. [29]Но это не материализм, а фатализм. Характерно, что Лампрехт допускает для выдающихся личностей изъятие из действия силы «рока» и признает за ними некоторую свободу действий, которая абсолютно исключена для «серой личности».

Главным творцом истории и «строителем государства» в средние века немецкая буржуазная историография считает короля и королевскую власть (K?nigtum). Патримониальная теория отождествляет всецело короля с государством и не признает другого субъекта государства, при монархической его форме, кроме одного короля. Более либеральные взгляды, признающие в качестве субъекта государства, наряду с королем, и «народ», придают тем не менее королевской власти решающее значение в жизни государства и даже в жизни общества.

Г. Вайц, весьма сдержанный в своих суждениях, говорит о королевской власти как о главной силе единого государственного целого: «Она (королевская власть) всегда оставалась на положении той силы, вокруг которой группировались все другие силы государства... Всякая власть, в том числе и самая могущественная, являлась эманацией (Ausflus) королевской власти, имела в ней свое начало и была первое время простой ее представительницей» [30].

Г. Белов и Ф. Кейтген считают, что королевской власти, которая по самой своей природе является «публичной» властью, принадлежала решающая роль во всем государственном развитии средневековья.

Еще более значительную роль признает за королевской властью современная немецкая буржуазная историография.

Г. Телленбах утверждает, что «государство строил король» [31].

Т. Майер объявляет короля не только «строителем государства», но и «создателем немецкой нации». По его мнению, немецкий народ был сплочен и поднят до положения «великого народа» Карлом Великим; он даже утверждает, что без этого великого «фюрера» немецкий народ и не появился бы на свет божий [32]. Ни о каком влиянии социально-экономических отношений на государство здесь не может быть и речи. Наоборот, государству и его главе королю приписывается роль создателя – творца благоприятной для него социальной структуры (концепция «свободных людей короля» – K?nigsireie [33]). Таким образом, перед нами старая, как свет, «теория», согласно которой не государство определялось обществом, а общество – государством.

Другие западногерманские историки идут еще дальше и наделяют королевскую власть сверхъестественной силой (Sakralk?nigtum), говоря, что она поднялись и властвовала над народом в силу своей святости, в которую люди искренне, верили.

Второе место в «строительстве государства» немецкие историки отводят знати (Adel). Некоторые из них утверждают, что по своей активной роли в государстве феодальная знать даже превосходила короля [34]. Чтобы обелить феодалов, боровшихся против государственного единства и сеявших постоянно анархию, эти историки и юристы «философски» заключают, что знать (Adel) воплощала собой в средние века в политическом смысле весь народ и что ее борьба с королевской властью была не чем иным, как проявление извечного «дуализма» немецкого права и государственности – дуализма короля и народа, единовластия главы государства и особых привилегий членов этого государства (Alleinherrschaft und Sonderrecht). Этот «дуализм» проявляется в сосуществовании и соперничестве двух равных субъектов государства – короля и знати. Соперничество окончилось в средние века победой знати (Adel) и разрушением государственного единства.

В прежние времена немецкие историки видели в этом несчастье для германского народа (П. Рот, А. Гейслер и др.), теперь многие считают это не только вполне нормальным (с точки зрения «разрешения конфликта», заложенного в германской правовой и государственной идее), но и положительным, с точки зрения практической политики.

А. Допш восхищается ролью территориальных княжеств в германской экспансии на восток: «Величайшее из культурных деяний немцев в средние века – могущественная колонизация и германизация востока... было возможно только благодаря той силе, которую приложили к ней территориальные власти» [35].

* * *

Мы рассмотрели в основных чертах методологию немецкой буржуазной историографии феодального государства в Германии. Она является общей в той или иной степени для всех историков и историков-юристов; она вытекает из их буржуазного идеалистического мировоззрения. Как бы ни хвалились эти ученые «широтой и смелостью» своего мышления, их мышление всегда остается связанным узкими рамками буржуазной ограниченности. В принципе, в самом существенном их мысли не расходятся. Этому не противоречит факт наличия в их среде множества школ и направлений.

Обратимся к характеристике отдельных концепций феодального государства, присмотримся к существу разделяющих их расхождений и попытаемся установить, что нового внесла каждая из них в изучение эволюции феодального государства в Германии и в каком отношении к ним находится современная буржуазная немецкая историография.

Оставим в стороне патримониальную теорию, давно преодоленную немецкой историографией, и обратимся к концепции «публично-правового» характера феодального государства, так или иначе продолжающей жить и в настоящее время.

Крупнейшим представителем этого направления в середине XIX в. был Пауль Рот.

П. Ротявлялся, безусловно, передовым, прогрессивным для своего времени историком. Хотя он и не сходил с позиций идеализма, разделяя все предрассудки буржуазной науки о государстве, все же в понимании существа происшедших изменений в общественном и государственном строе в VIII – IX вв. он пошел дальше всех немецких буржуазных историков как своей, так и последующей эпохи.

П. Рот изображает переход от патриархальных к феодальным отношениям как глубокий переворот в общественном и государственном строе и, что особенно важно, связывает этот переворот с изменениями в положении массы крестьянства. Для него эволюция государства – не результат развития «немецкой правовой и государственной идеи», а прямое следствие изменений в жизненном положении основных классов общества. Перемены в поземельных отношениях, в отношениях собственности – вот причины, сделавшие невозможным существование старого государственного устройства времени Меровингов, с его системой общей зависимости всех свободных непосредственно от главы государства (Untertanenverband).

П. Рот рассматривает перемены в землевладении (переход к системе бенефициев) как глубокий переворот, обусловленный внутренними причинами: «Трудности [с которыми столкнулись Каролинги] были неслучайны; они вытекали из внутреннего устройства и были обусловлены разложением свободного сословия, истощением королевской власти и образованием магнатских владений» [36].

«Земля являлась в те времена основой жизни людей... Чем более земельная собственность сосредоточивалась в руках крупных землевладельцев, тем ниже опускалось независимое свободное сословие. Свободные люди без земли должны были обращаться за помощью к землевладельцам. Само по себе это не отнимало у них свободы. Но чем большее количество людей жило на чужой земле, тем сильнее становились собственники этой земли» [37]. Это приводило, по мнению автора, к образованию сеньоральной власти и к упадку старого германского государственного устройства.

Эти мысли представляют вершину того, чего могла достигнуть буржуазная историография в изучении общественного и государственного развития. Но этими мыслями еще далеко не раскрывается лицо Рота – историка. Они даже не составляют главного в его концепции. Главное лежит в юридической схеме, в учении о системе «старогерманского государственного подданства» (Untertanenverband) и замене ее системой «феодализма». Рот – политик и юрист видит в «старогерманской системе непосредственного государственного подданства» идеал государственного устройства. «Ничто так не свидетельствует о преимуществах древнегерманского устройства, как то, что после столетних конвульсий высшие принципы его снова восторжествовали. Отношения подданства (Untertanenverband) – основа современного государства, без которой мы не представляем упорядоченного общественного устройства, – не является изобретением современности. Оно ведет нас к тем первоначальным добрым порядкам, показу которых посвящен настоящий труд» [38]. Этот порядок, по мнению автора, является полной противоположностью феодализма:

«Это была противоположность такого (т. е. феодального) порядка. Тогда вся нация разделялась только на свободных и несвободных. Не существовало еще никаких наследственных нрав. Все свободные были равноправны и имели одинаковые обязанности» [39]. Не приходится доказывать, что меровингская действительность весьма не похожа на эту идеализированную картину общественного и государственного строя.

Концепция Рота, как сам он об этом говорит [40], была направлена против взглядов «старой школы права» (К. Ф. Эйхгорн), выводившей государственный строй франкского общества из древнегерманских дружинных отношений, из отношений службы и зависимости.

«Моя точка зрения отличается от старой тем, что она принципы древнего устройства выводит исключительно из связей подданства и ищет начало феодализма не в постепенном, исходящем из самого себя, развитии, а в таком изменении, которое совершалось насильственным путем и нашло свое выражение в огромной секуляризации VIII века» [41].

Пресловутая система Untertanenverband, которую Рот в классическом ее виде относит только к периоду Меровингов, выглядит у него следующим образом: Вся власть исходит из единого центра, от короля. Король связан непосредственно со всем свободным населением государства публичными отношениями государственного подданства (полная противоположность теории «патримониального государства»). Между королем и его подданными (т. е. всем свободным населением страны) нет никакой промежуточной власти, кроме королевских должностных лиц (графов, сотников и пр.) [42]. Все потребности государства – финансовые, военные и пр. удовлетворяются в порядке отправления натуральных повинностей (налоги, трудовые повинности, общая военная служба и пр.) всем свободным населением страны [43]. Выполнение государственных повинностей – обязанность всех свободных людей, неразрывно связанная с их правами в обществе и государстве.

Так выглядит этот «старый добрый порядок». За «общим подданством» здесь скрыты резкие социальные контрасты: Среди «подданных» меровингского государства были такие, которые господствовали в этом государстве, пользуясь правами, и такие, которые знали только одни обязанности.

Внимание Рота направлено главным образом на то, чтобы показать причины разложения этого устройства. Он видит их во внутренних политических и экономических условиях и во внешнеполитической обстановке. Внутри государства бунтовали магнаты, извне угрожали арабы. Нужно было найти средство привязать к трону магнатов, и, с другой стороны, необходимо было усилить военную мощь государства. При этих столь усложнившихся обстоятельствах старые средства, находившиеся в распоряжении государства, оказывались негодными. Система безвозмездного отправления населением государственных служб (Unentgeltliche Dienstleistungen) не могла уже удовлетворить государственных потребностей, т. к. свободные люди все больше разорялись и впадали в частную зависимость от землевладельцев. У государства не оставалось других возможностей, как только возложить государственные повинности на землевладельцев, взамен предоставления им бенефициев и узаконения их сеньоральной власти над населением [44].

Такова концепция возникновения феодализма у Рота. Эта концепция не материалистическая, а юридическая. Изменения государственной организации вызываются, согласно ей, не развитием экономических отношений, а потребностями самого государства (хотя при этом справедливо указывается на объективные причины, заставлявшие государственную власть действовать именно так, а не иначе).

Государство П. Рот понимает идеалистически. Но в отличие от других буржуазных историков он не наделяет государство способностью развиваться спонтанно, в «порядке раскрытия идеи», а заставляет его приноравливаться к реальным условиям социальной жизни. Для буржуазной историографии это являлось несомненно прогрессом.

Несмотря на свой идеализм, концепция П. Рота была для своего времени прогрессивной, поскольку она связывала появление бенефициев и системы вассальной зависимости с аграрным переворотом. Со всеми своими достоинствами и слабостями эта концепция вошла в историографию и разделялась долгое время большинством историков. Современная немецкая буржуазная историография выхолостила из нее научно ценное, приняв в наследство только пустую юридическую шелуху ротовской схемы Untertanenverband.

Свою концепцию феодализма Рот строит на политическом факторе. Под феодализмом он понимает то особое политическое и военное устройство, которое пришло на смену старогерманской системе общего государственного подданства (Untertanenverband). Это устройство было введено Каролингами ради удовлетворения новых государственных и военных запросов.

Решающим фактором утверждения феодального государственного устройства Рот считал сеньоральную власть. Пока между королем и его подданными (т. е. всем свободным населением государства) не стояла никакая частная власть, не было и «феодализма» (в понимании Рота). Как только такая власть утвердилась, наступил феодализм [45].

Что же понимает Рот под утверждением сеньоральной власти? Под этим он понимает не самый факт подчинения крестьян крупным землевладельцам и связанное с. ним осуществление над крестьянами вотчинной власти, а то, что эти, ранее свободные, люди начинали выполнять государственные службы через посредство землевладельца (сеньора). Стало быть, корень зла скрывался не в характере сложившихся экономических отношений, отношений собственности и эксплуатации, а в характере новых политических отношений, в новом способе выполнения государственных служб и повинностей. Вот существо теории Рота.

К «феодализму» (под которым здесь понимается строй феодальной политической раздробленности) Рот относится сугубо отрицательно. Он представляет его в духе просветителей (Монтескье): «Феодализм... в отличие от предшествовавшего ему и последовавшего за ним строя, не знает никакой публичной власти. Это только по видимости монархия, в действительности же аристократическая республика, в которой привилегированные делят между собой управление и только для виду подчиняются верховному главе... Это по существу не государство, а конгломерат, который должен или консолидироваться или распасться» [46]. «Совершенно непохожи друг на друга меровингский строй и строй средневековья. Там наследственный король назначает себе чиновников, здесь наследственные чиновники избирают себе короля» [47].

У Рота феодализм означает одну анархию. Ничего «конструктивного» в «феодальной системе» (т. е. в системе ленных отношений) он, в отличие от взглядов современной немецкой историографии, не находит. Спасение для государства лежало в «уничтожении» феодализма. Во Франции королевская власть вовремя уничтожила феодализм и привела страну к единству и прогрессу, в Германии за это взялись слишком поздно, когда с «феодализмом» нельзя уже было справиться [48]. Вот как наивно рассуждает о феодализме Рот. Правда; к своей чести, Рот усматривал причину невозможности централизации Германии на исходе средних веков не в «дефекте» немецкой «государственной идеи» и не в природе «немецкой индивидуальности», как это полагали другие его современники (Б. Г. Нибур, Ю. Фиккер) [49]и полагают многие немецкие историки настоящего времени, а в том, что «аристократия» успела слишком усилиться и королевская власть оказалась уже не в состоянии с ней справиться.

Из всего изложенного вытекает, что во взглядах Рота имеются два различных элемента:

Рот, как историк, видит причину упадка и последующего распада Франкского государства в гибели свободного крестьянства и в росте частной власти; Рот, как юрист и политик, противопоставляет одну, хорошую юридическую форму государственности другой, плохой форме этой государственности и своей юридической конструкцией «прямого государственного подданства» (Untertanenverband) убивает то, что есть у него истинно научно здорового. От Рота исходят такие антинаучные направления, как правовая концепция Р. Зома и концепция «публичной власти» Г. В. Белова.

Г. Вайц,современник и противник П. Рота, автор лучшего в немецкой исторической литературе труда об общественном и государственном устройстве средневековой Германии (Deutsche Verfassungsgeschichte, 8 t.), выразил свою концепцию «средневекового государства» не так четко и остро, как Рот. Однако эта концепция вполне определенна, и ее влияние на развитие немецкой историографии феодального государства достаточно ощутимо.

В целом концепция Вайца еще более идеалистична, чем концепция Рота. Если Рот решительно отвергает такие мистические категории, как «немецкий дух», «дуализм немецкой правовой и государственной идеи» и т. п., то Вайц не только их признает, но в известном смысле из них исходит.

У Вайца, хотя и в умеренной форме, нашел выражение взгляд о дуализме «немецкой государственной идеи» – тот взгляд, который служит краеугольным камнем всех юридических построений немецких историков в области истории германского государства вплоть до Миттайса. Правда, у Вайца этот взгляд выражен в несколько иной форме. Автор говорит о дуализме лично королевского и общего, народного. «Немецкая государственность основывается на личности короля и участии народа. Король лично вмешивается во все важнейшие дела государственной жизни, парод участвует во всех государственных делах общего значения» [50].

В вопросе о характере власти франкских и немецких королей Вайц приближается к взгляду Гирке и Маурера; он полагает, что эта власть носила в значительной мере частный характер. Больше того, он выводит из «частно-правового представления существа королевской власти» развитие вассальной зависимости феодалов от короля [51]или, другими словами, появление «феодализма» (в смысле, придаваемом этому понятию буржуазной историографией). Подобное представление стоит несомненно ниже концепции происхождения феодализма у Рота.

В мнениях Вайца есть много общего с идеями Рота. Так, Вайц, признает, что до появления феодального (ленного и сеньорального) устройства существовало древнегерманское устройство, основанное на системе общего подданства (Untertanenverband). Но в отличие от Рота он не признает абсолютного господства публичных начал в этой системе во Франкский период равно как и полного исчезновения этих начал в последующее время [52].

Введение системы бенефициев и сеньората он не считает таким коренным переворотом, каким считает это Рот. Ленная система была только новой формой, покрывавшей существовавший уже порядок [53], и этот взгляд, безусловно, более близок к истине, чем взгляд Рота о коренном перевороте в области государственного строя. По мнению Г. Вайца, в Германии ленная система не проникла так глубоко в устройство государства, как во Франции. У германских королей оставались верховные права не только по линии сюзеренитета, но и в порядке общего публичного права. Королевская власть не пала в такой степени, как это изображает Рот. «Многое из того, что потерял король, он приобрел как верховный сюзерен» [54].

У Вайца явно заметна идеализация власти немецких королей. Эта власть будто бы только и делала, что неустанно заботилась об общем благе страны и народа, о мире и спокойствии. «Забота о праве и мире всегда служила украшением и важнейшим атрибутом немецкой короны» [55].

Непомерно преувеличивает Вайц роль личности Карла Великого. Каролингскую империю он называет «созданием могущественной личности» (Werk m?chtige Pers?nlichkeit [56]).

Но суждения Вайца о роли личности королей и правителей противоречивы. В другом месте он говорит: «Глубокое изучение обнаруживает, что личности играли в этом (в образовании феодализма) весьма и весьма ничтожную роль. Отношения эти не были созданы кем-либо, и даже едва ли кто-либо мог их регулировать. Они сами выросли в государстве, заполнив его всеми своими корнями и ветвями» [57]. В вопросе исторической неизбежности феодализма Вайц значительно ближе других немецких историков подходит к истине. Он утверждает, что «одинаковый уровень культуры порождает в определенном смысле и одинаковые порядки (там же). Но у каждого народа эти порядки имеют свои специфические особенности. К особенностям феодализма во Франкском государстве Вайц относит вассалитет и систему бенефициев, чего, по его мнению, не существовало ни в какой другой стране (там же).

Понимание феодализма Вайцем [58]в значительной степени отличается от понимания его Ротом; феодализм распространяется им не на одно государственное устройство, а обнимает отчасти и область общественных отношений.

Вот основные признаки феодализма по Вайцу:

1) Значительная часть земли отдается в лены. Крупнейшим землевладельцем является король.

2) Значительная часть народа находится не в отношениях прямого государственного подданства, а в личной зависимости от землевладельцев; отношения населения к главе государства опосредствованы этой зависимостью.

3) Государственные повинности носят личный частноправовой характер.

4) Государственная власть отчуждает в пользу землевладельцев часть своих публичных прав.

5) Отдельные слои населения обладают неодинаковыми по характеру правами и привилегиями.

Данное определение феодализма, конечно, еще далеко от научного материалистического понимания феодального строя. Область экономических отношений, отношений собственности и эксплуатации, остается совершенно в стороне. Политический строй выводится из «идеи государства». Но внешние признаки феодализма и феодальной государственной организации здесь охарактеризованы с достаточной полнотой. Последующая буржуазная историография ничего положительного к этому не прибавила; она усугубила только юридическую сторону вопроса фразами о «рассеянии суверенитета».

Теория государства О. Гирке– одна из немногих в немецкой историографии либеральных теорий [59]. Под государством Гирке понимает политическую и юридическую организацию всего народа, но совершенной государственной организацией он признает только ту, которая основана на добровольном объединении, товариществе, свободном союзе (Freie Einung, Genossenschaft). Теория О. Гирке вовсе исключает понимание государства как учреждения и видит в нем только общность.

В основе этого учения лежит принцип естественной ассоциации. По Гирке, человек представляет собой общественное существо, совершенно не мыслимое вне общественных связей с другими людьми [60]. Это положение не ново. До О. Гирке его высказывал уже не один прогрессивный буржуазный социолог и историк. Основоположники марксизма К. Маркс и Ф. Энгельс показали, как исторически изменяются отношения между людьми в обществе, и открыли материальную основу этих изменений [61].

У Гирке это положение мыслится в натуралистическом, а не в общественно-историческом духе. Необходимость общественных связей и отношений, формы этих связей и отношений определяются естественной склонностью людей к ассоциации и самим развитием идей и понятий «товарищества», «союза» и «корпорации». Как истый немец, О. Гирке приписывает все эти свойства и идеи одним только немцам. Все особенности развития германского государства, как действительные, так и мнимые (а их здесь больше, чем действительных), объясняются Гирке природой немецкого духа и характером правовых и государственных понятий немцев [62].

Как своей предпосылкой, так и всем построением, теория «товарищества» Гирке крайне идеалистична. Этот идеализм еще больше усугубляется благодаря юридическому методу автора. О. Гирке, если и опускается на почву конкретных исторических фактов, то только для того, чтобы подогнать эти факты к сконструированной им юридической схеме.

Попытаемся разобрать это сложное юридическое построение и найти в нем то, что может быть в какой-либо мере названо «рациональным».

Естественная склонность людей к ассоциации и потребность в ней привели, по мнению О. Гирке, к появлению товариществ (Genossenschaften) уже на заре человеческой истории. Первое время, в условиях общей свободы (Gemeinfreiheit), эти товарищества-общины (Gemeinde) являлись одновременно и хозяйственными, и политическими общностями. Но они не были еще государством. Смысл государства придала им только общая королевская власть [63].

В этих рассуждениях О. Гирке содержится правильное представление о первобытнообщинной организации как об организации догосударственной, служившей хозяйственным и общественно-политическим нуждам людей.

Образование государства, в понимании О. Гирке, сводится к объединению всех простых «товариществ» в общность высшего порядка, в общность политическую. Эту роль могла выполнить королевская власть, которая одна была способна объединить и связать государственными узами весь народ. Первое время король только возглавлял существующие народные объединения (общины). Власть его не носила самостоятельного характера. Это еще не настоящий король, а король народный (Volksk?nig). Постепенно королевская власть эмансипировалась от старого общинного устройства (Genossenschaftliche Verfassung) и начала выражать единство народа независимо от самого народа. Вместо народного суверенитета появился суверенитет господства, вместо единства, выражаемого и представляемого всеми, появилось единство, выражаемое и представляемое одним [64]. Государство получило свою юридическую определенность, характер «юридического лица» (Staatspers?nlichkeit) [65]. В связи с этим изменился и характер общественных связей. Если прежде людей объединяли узы товарищества, то теперь их связывают узы господства. Королевская власть могла по-настоящему объединить народ только посредством связей господства и зависимости.

Так вместо «свободного товарищества» укрепилось «единство на основе господства» (der herrschaftliche Verband).

За этими юридическими построениями скрывается здоровая мысль; Общность, созданная насильственно государственной властью, коренным образом отличается от кровнородственной общности первобытнообщинного строя и стоявшей в прямой преемственности с нею территориально-марковой общинной организации. Там сотрудничество и общая воля всех соплеменников, здесь – господство немногих, выражаемое королем и его приближенными.

Но у Гирке совершенно не раскрыты связи, определяющие тот и другой тип общностей. «Товарищество» и «господство» противопоставляются только в идеальном и юридическом смысле. Как настоящий юрист, О. Гирке пытается отыскать «первородную» форму того и другого и находит ее в... семье. Семья представляет «товарищество», основанное на сотрудничестве и равноправии. Но эта же семья, с властью патриарха и неравноправием включенных в нее домочадцев (familia), является зародышевой формой «единства, основанного на господстве», прообразом будущего государства господ и слуг [66]. Большую роль в вырождении «товарищества» в «господство» О. Гирке отводит римской правовой и государственной «идее».

О. Гирке, идеализирующий «свободное товарищество» и порицающий откровенное «господство», старается показать живучесть в германской истории «идеи товарищества». Никакая сила господства не могла искоренить этой идеи. Больше того, само господство порождало особые формы товарищества.

Долгое время наряду с «союзом господства» (т. е. объединением, созданным государственной властью) существовали старые патриархальные «союзы товарищества» в областях, сотнях и сельских общинах. В Фрисландии подобная организация в лице представительного органа Upstalesboom сохранилась до позднего времени и перешла непосредственно в земское устройство (там же, стр. 100, 222).

Далее, в самих «союзах господства» (вотчинах и королевствах) создавались свои особые «товарищества». Они формировались, по мнению О. Гирке, по образу и подобию старых Марковых общин (марковая теория вотчинных и городских союзов). Эти «товарищества» в рамках господства он делит на товарищества вотчинного права (hofrechtliche Genossenschaften), объединяющие крепостных, «товарищества министериального права» (dienstrechtliche Genossenschaften), объединяющие слуг и министериалов, и «товарищества ленного права» (lehenrechtliche Genossenschaften), объединяющие вассалов (там же, стр. 157, 166). В этом пункте юридическая схема О. Гирке не выдерживает никакой критики даже с чисто юридической стороны. Крепостная община ни в каком смысле не может быть приравнена к объединению вассалов. Сельская община крепостных крестьян действительно была преемницей марковой общины и может быть названа в известном смысле товариществом, сообщества же вассалов возникли в новых условиях феодализма и ничего от товарищества в себе не содержали.

О. Гирке идет еще дальше – он причисляет к «товариществам» даже феодальные сословия (там же, стр. 250).

Так или иначе, согласно О. Гирке, феодализм с его идеей «овеществленного господства» [67]не убил «идеи товарищества». В расцветавших городах появилась новая, более жизнеспособная форма «товарищества» – свободное, самодеятельное объединение (freie Einung) – прообраз будущего гражданского и государственного строя. Зародышем этой новой формы объединений и корпораций Гирке считает старое германское гильдейство, первые проблески которого проявились в заговорщических союзах (conjurationes) каролингского времени.

Идея «свободного объединения» перешла из городов в территориальные княжества и легла в основу их земского устройства.

О. Гирке явно идеализирует политический строй территориальных княжеств. По его мнению, эти княжества явились первым воплощением «подлинно-государственной идеи», идеи публичной власти.

В старом германском государственном устройстве и в ленном строе государства, по мнению Гирке, не существовало разграничения на публичное и частное право. Право было единым, одновременно и частным и публичным [68]. В территориальных княжествах, впервые в германской истории, публичноправовые начала строго отделились от частноправовых. Творцом этой новой «государственной идеи» Гирке считает корпорацию земских сословий. Но ее истинным носителем он признает самого князя, который будто бы ничем так не был занят, как общественным благом всей своей земли (Land).

В строе территориального княжества – сословной монархии в миниатюре – Гирке различает два субъекта – князя и земство (Herr und Landschaft). Князь не господствует над земством, а делит с ним власть. Это обстоятельство, по Гирке, коренным образом отличает строй территориального княжества от предшествующего государственного строя, в котором «господство» всецело заменило собой «товарищество». Там были только господа и слуги, отношения между которыми строились на господстве и зависимости, здесь появились равноправные публичные силы, связанные отношениями сотрудничества.

В этом дуализме власти преимущества, по мнению Гирке, оставались на стороне князя, который выражал общие надсословные интересы, в то время как земство служило интересам представляемых им сословий. Сословная ограниченность земской корпорации усугублялась исключением из нее крестьян. Поражение крестьянской войны 1525 г. являлось решающим фактором закрепления этой сословной ограниченности (там же, стр. 637).

Во всех этих построениях О. Гирке о «свободном товариществе» и «господстве» не трудно увидеть политические симпатии автора: они были не на стороне патримониально-монархической власти, за которой он даже не признает настоящего государственного смысла, а на стороне конституционно-представительного строя, репрезентируемого «всеми сословиями страны».

В целом концепция О. Гирке ненаучна, крайне идеалистична. Автор оперирует не настоящим историческим государством, а «государственной идеей». Он изображает не подлинное изменение государства под влиянием объективных исторических условий, а преподносит превратную картину саморазвития «государственной идеи» и вынужденное перевоплощение ее в греховную оболочку конкретно исторической формы государства.

Николай Филиппович Колесницкий

Из книги «Исследование по истории феодального государства в Германии (IX – первая половина XII века)»

Советская историография исходила из того, что главной целью СССР в 30-е годы было не допустить возникновения новой мировой войны и втягивания в неё в той или иной форме Советского Союза. Этой стратегической установке были подчинены все конкретные внешнеполитические шаги руководства страны в предвоенные годы. Важнейшее изменение, произошедшее в историографии с конца 80-х годов, заключается в отказе от этой исходной установки и пересмотре взгляда на роль СССР и других великих держав в международных отношениях. Англия, Франция, Польша, США и другие страны перестали рассматриваться в качестве полноценных субъектов мировой политики. Во многих современных сочинениях эти государства предстают в виде неких статистов, второстепенного фактора, представляют своего рода "страдающую" сторону в предвоенных событиях. Роль же реально действующих субъектов отдаётся Германии и СССР. Если в советской историографии в качестве "жертвы обстоятельств" выступал Советский Союз, то теперь в этой роли оказались "демократические" страны, зажатые между "тоталитарными хищниками" - Германией и СССР. Такая позиция в предельном, доведенном до абсурда виде представлена в книге В.Резуна (Суворова) "Ледокол", где И.В.Сталин нарисован сверхъестественно могущественным и гениальным злодеем, вокруг замыслов и действий которого вертится весь мир.

Соответствующим образом интерпретируются и документальные свидетельства. Д.Г.Наджафов, например, видит в речи И.В.Сталина на ХVIII съезде ВКП(б) приглашение Гитлера к переговорам, рассуждая при этом следующим образом: "Сталин подчеркнул..., что СССР стоит 'за мир и укрепление деловых связей со всеми странами', но при одном единственном условии: если они 'не попытаются нарушить, прямо или косвенно, интересы целостности и неприкосновенности границ Советского государства'. Адресовано это было, конечно, не Англии и Франции, а Германии, от которой только и могла исходить потенциальная угроза Советскому Союзу"2. Историк, как видим, убеждён не только в том, что от Англии и Франции нельзя было ждать неожиданностей, но и считает также, что для Сталина в 1939 г. это было очевидно. Эта убеждённость и заставляет его толковать документ соответствующим образом.

Подчеркнём, что суть произошедших в историографии изменений состоит не только (и не столько) в том, что сталинскому руководству теперь приписываются разные интенции, вплоть до стремления к мировому господству. Речь идет о наличии связи между этими интенциями и меха-низмом принятия решений по всем наиболее существенным вопросам предвоенной политики. В какой мере действия советского руководства представляли собой реакцию на складывающиеся помимо его воли обстоятельства, а в какой были обусловлены идеологическими и иными предпочтениями И.В.Сталина и его окружения - вот основной вопрос. Начиная с конца 80-х годов ситуация в отечественной историографии постепенно изменялась в сторону признания СССР наряду с Германией главным действующим субъектом мировой политики накануне и в начале Второй мировой войны. Одновременно, при попытках выяснения мотивов советского руководства в ходе принятия внешнеполитических решений происходил отказ от ссылок на заинтересованность СССР в сохранении мира в Европе исследователи предпочитают ныне говорить об "имперской традиции" в сталинской внешней политике, "амбициях", "теории о желательности столкнуть между собой капиталистические державы", о "старых имперских идеях", якобы разделяемых И.В.Сталиным, его личных симпатиях и антипатиях.

Очевидно, основной пункт разногласий в новейшей историографии - вопрос о целях советской внешней политики. Учитывая характер существовавшего тогда в стране политического режима, историки, по существу, спорят о мотивах поведения Сталина. Однако, реконструкция последних представляет собой почти неразрешимую проблему. В этом следует видеть причину того, что появление новых документальных материалов чаще всего не изменяет позиции сторонников различных концепций: им удаётся интерпретировать новые документы в соответствии со своими взглядами.

Вопрос о советском военно-стратегическом планировании перед войной один из важнейших, так как он тесно связан с целым комплексом проблем, и, прежде всего, с оценкой обоснованности внешнеполитических и военно-стратегических решений руководителей нашего государства. Насколько предпринимаемые ими действия соответствовали реальной обстановке и главное - не в них ли заключается одна из основных причин трагедии начального этапа войны?

В отечественной историографии основательно был изучен процесс подготовки Германии к нападению на СССР, были опубликованы документы германского Генштаба. О соответствующих планах советского руководства было известно намного меньше.

Чрезвычайно скупо освёщен этот вопрос в фундаментальных трудах "Истории Великой Отечественной войны" и "Истории второй мировой войны". В первом томе "Истории Великой Отечественной войны" без ссылок на какие-либо источники сообщается, что на случай возможной войны СССР имел план "обороны западных государственных границ", который "возлагал на войска приграничных округов задачу при нападении врага отразить его удары, прикрыть мобилизацию, стратегическое сосредоточение и развертывание главных сил Красной Армии"3. Недостатком плана отражения агрессии, пишут авторы тома, являлось предположение о невозможности внезапного нападения противника - решительному наступлению будет предшествовать либо объявление войны, либо фактическое начало войны приграничными силами, что даст советским войскам время для развёртывания на оборонительных позициях4. Характеризуя готовность войск к отражению агрессии, авторы видят основную причину постигших Красную Армию поражений в непра-вильном определении срока нападения и нерешительности руководства в приведении войск в боевую готовность: "...Считалось, что война в ближайшее время не начнется". Недостатки, имевшиеся в подготовке к войне, "не смогли бы решающим образом повлиять на состояние обороны, если бы войска своевременно развернулись и подготовились к отражению немецко-фашистского нападения. Но Советские войска так и не получили приказа о заблаговременном развертывании своих сил и занятии оборонительных рубежей вдоль западных границ СССР"5. Вот практически все, что имеется в "Истории Великой Отечественной войны" о советском предвоенном планировании.

В "Истории второй мировой войны" этому вопросу посвящена отдельная глава в томе III6. Ссылаясь на мемуары Г.К.Жукова и А.М.Василевского7, авторы тома пишут о существовании "планов обороны", которые "уточнялись и дополнялись" Генштабом. Стратегическое развертывание войск первоначально было произведено в ПрибОВО и ЗапОВО от Балтийского моря до Полесья, затем наиболее опасным было признано Юго-Западное направление (Львов - Киев) и в конце 1940 года произведена соответствующая перегруппировка.

Упоминаются "Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и на Востоке на 1940-1941 годы", правда без указания каких-либо дат. "Соображениями" предусмат-ривалось, что военные действия начнутся "с отражения нападения крупных сил противника... Стрелковые войска первого эшелона армий прикрытия и укрепленных районов приграничных округов совместно с пограничниками должны были сдержать первый натиск, а механизированные корпуса вместе со стрелковыми дивизиями второго эшелона при поддержке авиации нанести мощные контрудары и создать благоприятные условия для перехода советских войск в решительное наступление"8. На основе этих "Соображений" развернулась разработка Мобилизационного плана (МП-41), утвержденного в феврале 1941 года. Согласно МП-41, пишут авторы тома, в 1941 году намечалось развернуть подготовку кадров с таким расчётом, "чтобы к концу года можно было решить проблему укомплектования частей командирами взводов и рот". Десять страниц посвящено декабрьскому 1940 года совещанию высшего командного состава Красной Армии.

В целом, говоря о советском предвоенном планировании, авторы "Истории второй мировой войны" видят его недостатки в допущении возможности проведения мобилизационного развёртывания уже после начала войны, в недостаточной разработке вопросов ведения стратегической обороны: "Своеобразие Советской концепции наступления состояло в том, что она исходила из идеи ответного удара по противнику. Эта идея отвечала природе и сущности Советского социалистического государства, ...не собиравшегося нападать на какое-либо государство. При этом признавалась исключительная важность захвата и удержания стратегической инициативы с начала военных действий. Однако эту проблему до конца решить не удалось, так как ее требовалось согласовать с идеей ответного удара, которая исходила, в сущности, из того, что в начале войны необходимо прибегнуть к обороне"9.

В отдельных монографиях, изданных в советский период, вопрос предвоенного планирования рассматривался не слишком глубоко. Так, В.А.Анфилов в монографии "Крушение похода Гитлера на Москву" начало советского военного планирования относит к осени 1940 г., когда создалась непосредственная угроза со стороны вероятных противников СССР - Германии и Японии. Наркомат обороны разработал "план обороны границ и разгрома вторгшегося врага", согласно которому предполагалось, что Германия сможет выставить до 170 дивизий, примерно 70 дивизий смогут выставить её сателлиты, около 50 дивизий выставит Япония. Основные силы Германия развернёт в Восточной Пруссии, чтобы нанести главный удар на Ригу, Каунас, далее на Минск. Вспомогательный удар ожидался из района Бреста на Барановичи, Минск. Одновременно с главным ударом считалось возможным наступление южнее Полесья в направлении Дубно, Броды. Вместе с тем, указывает Анфилов, Генеральный штаб не исключал возможности нанесения главного удара южнее Полесья в направлении на Киев. Но наиболее вероятным считался первый вариант. В сентябре 1940 г. Генеральный штаб и нарком обороны представили на рассмотрение Сталина соображения об основах стратегического развертывания. На утверждение было предложено два варианта "возможных ответных действий Советских Вооружённых Сил на агрессию с запада", из которых Сталин выбрал второй, предусматривавший развёртывание основных сил Красной Армии южнее Припяти. С конца 1940 г. "подготовка к ответному удару проводилась в соответствии со вторым вариантом. В него вносились некоторые коррективы на основании изменений обстановки на западных границах и вскрытия намерений немецко-фашистского командования. В соответствии с ними и в связи с изменением государственных границ весной 1941 г. он был переработан. Но этот документ, названный "План обороны государственной границы 1941 г.", был составлен с опозданием (весной 1941 г. - Ю.Н.). До военных советов приграничных округов его довели директивами лишь в начале мая"10. С этим планом мы и вступили в войну. Содержание плана В.А.Анфилов раскрывает следующим образом: войска приграничных округов должны были упорной обороной обеспечить отмобилизование, сосредоточение и развёртывание главных сил Красной Армии, завоевать господство в воздухе, задержать сосредоточение и нарушить развёртывание войск противника, создав условия для перехода в контрнаступление. "Содержание плана обороны, - пишет Анфилов, - в основном соответствовало официальным взглядам на начальный период, согласно которым войну начинают не полностью отмобилизованные и развернутые вооруженные силы, а лишь войска прикрытия." На основании директив наркома обороны к 25 мая должны были быть составлены окружные планы обороны границ. Однако они были закончены лишь в июне11.

Из-за отсутствия документов по данному вопросу исследователи были вынуждены главным образом полагаться на воспоминания непосредственных участников событий - Г.К.Жукова, А.М.Василевского, К.М.Мерецкова. Г.К.Жуков в своих "Воспоминаниях..." пишет, что существовавший в 30-е годы оперативный план был переработан в соответствии с изменившейся обстановкой осенью 1940 года. Изначально в нём был заложен кардинальный просчёт, который не был исправлен при дальнейших изменениях плана: наиболее опасным стратегическим направлением было признано юго-западное - Украина, а не западное. "...Весной 1941 года (февраль - апрель) мы этот просчет полностью не исправили и не запланировали на западное направление большее количество сил", - пишет Г.К.Жуков. При этом основную ответственность за это он возлагает на Сталина: "И.В.Сталин для всех нас был высочайшим авторитетом, никто тогда и не думал сомневаться в его суждениях и оценках обстановки. Однако в прогнозе направления главного удара противника И.В.Сталин допустил ошибку"12.

А.М.Василевский наиболее подробно рассказывает о событиях осени 1940-го года. "...С середины апреля 1940 г. я включился в ответственную работу Генерального штаба, - пишет А.М.Василевский, - работу над планом по отражению возможной агрессии. ...Генштаб к тому времени завершал его разработку для представления на утверждение в ЦК партии"13. Этот проект докладывался членам правительства в сентябре 1940 г. - его представляли С.К.Тимошенко, К.М.Мерецков и Н.Ф.Ватутин. А.М.Василевский и А.Ф.Анисов ждали в комнате секретариата И.В.Сталина14. После обсуждения, по словам А.М.Василевского, К.М.Мерецков сообщил, что Сталин не согласился с предложенным Генштабом вариантом развёртывания и поручил Генштабу переработать план. Эту работу намеревались завершить к 15 декабря, с тем чтобы с 1 января 1941 г. штабы округов могли приступить к разработке окружных планов. Таким образом, согласно свидетельству А.М.Василевского, окончательный вариант оперативного плана был разработан "в течение осени и зимы 1940 года", хотя в феврале - апреле 1941 года в него были внесены некоторые коррективы15.

Говоря о причинах постигших Красную Армию летом 1941 года поражений, А.М.Василевский в целом положительно оценивает разработанный Генеральным штабом план, хотя и признаёт ошибку в допущении развёртывания после начала военных действий: "...Фашистская Германия с ее полностью отмобилизованной и уже воюющей армией ставилась в отношении сроков, необходимых для ее сосредоточения и развертывания против нас в те же условия, что и наши Вооруженные Силы". Однако, по мнению А.М.Василевского, это не сыграло бы существенной роли, если бы план своевременно был приведён в действие16.

Подобным же образом, ссылаясь на свидетельство К.М.Мерецкова, характеризует ситуацию С.М.Штеменко. Он утверждает, что 5-го октября 1940 года подготовленный Генштабом план был доложен С.К.Тимошенко и К.М.Мерецковым И.В.Сталину. План исходил из того, что Красной Армии удастся силами войск приграничных округов отбить нападение врага, не допустив при этом его прорыва на нашу территорию, а затем перейти в наступление. В оперативном плане, пишет Штеменко, "правильно решался вопрос о вероятном противнике и направлении его действий". Сталин же высказал мнение, что Германия нанесёт основной удар в расчёте на овладение Украиной и потребовал произвести соответствующую перегруппировку войск. С.К.Тимошенко и С.М.Мерецков возражать не стали17.

К сожалению, сам К.М.Мерецков в своих воспоминаниях сообщает ещё меньше, лишь в одном месте упоминая "план обороны государственной границы", разработанный весной 1941, который "определял проведение мобилизации и развертывания... в случае войны"18. Лишь вскользь говорит он о документе, разработанном в Генеральном штабе, называя его "оперативной запиской", причём из его рассказа получается, что об утверждении Сталиным этого документа, доложенного осенью, он узнал только после декабрьского совещания высшего комсостава, когда вновь был назначен заместителем Наркома обороны. О содержании "оперативной записки" К.М.Мерецков не сообщает ничего19.

Наиболее подробно картина советского предвоенного планирования воссоздана в воспоминаниях маршала М.В.Захарова. Мемуары были подготовлены к печати в 1969 году, однако не увидели свет при жизни автора. Только через двадцать лет Военным издательством книга была опубликована и сразу же привлекла внимание историков, так как содержала множество отсутствовавших в других работах подробностей о работе Генерального штаба накануне войны. Так, значительное внимание маршал Захаров уделяет декабрьскому 1940 г. совещанию высшего командного состава Красной Армии и состоявшимся по его окончании военно-стратегическим играм на картах, подробно характеризует все этапы работы над "Соображениями по плану стратегического развёртывания Красной Армии", которая велась с лета 1940 года20.

Отдельно следует остановиться на том, что было известно до недавнего времени о декабрьском 1940 г. совещании высшего командного состава Красной Армии и оперативно-стратегических играх на картах. Материалы совещания были засекречены, для служебного пользования публиковалась только заключительная речь Наркома Обороны С.К.Тимошенко21. Особенно скудной была информация о содержании игр. Авторы "Истории второй мировой войны" лишь сообщают, что "под руководством наркома обороны была проведена большая стратегическая игра, разбор которой состоялся в Кремле в присутствии И.В.Сталина и других членов Политбюро ЦК ВКП(б)"22. Г.К.Жуков и А.М.Василевский, вспоминая о событиях конца 40-го - начала 41-го года, утверждали, что целью проведения игр было "проверить реальность и целесообразность основных положений плана прикрытия и действий войск в начальный период войны"23. Впервые в открытой печати сведения об участниках и замыслах операций сторон появились в воспоминаниях М.В. Захарова, который тоже утверждал, что игры проводились для "отработки некоторых вопросов, связанных с действиями войск в начальный период войны"24.

Практически ничего не было известно о ходе и результатах игр. Г.К.Жуков в своих "Воспоминаниях..." ограничился следующим замечанием: "Игра изобиловала драматическими моментами для восточной стороны. Они оказались во многом схожими с теми, которые возникли после 22 июня 1941 года, когда на Советский Союз напала фашистская Германия..."25. К.М.Симонов, вспоминая о своих встречах с Г.К.Жуковым, привёл такие слова маршала: "...Я, командуя "синими", развил операцию именно на тех направлениях, на которых потом развивали операцию немцы. Наносил свои главные удары там, где они их потом наносили. Группировки сложились примерно так, как потом они сложились во время войны. ...Руководство игрой искусственно замедляло темп продвижения "синих", придерживало его. Но "синие" на восьмые сутки продвинулись до района Барановичей..."26 В.А.Анфилов в своих книгах, изданных в 70-е 80-е годы, без ссылок на документы рассказывает об одной игре, которая была проведена после декабрьского совещания, в первой половине января 1941 г. Замысел игры предполагал отработку одного из возможных вариантов агрессии против СССР: "восточные", которыми командовал Д.Г.Павлов (нач. штаба В.Е.Климовских), должны были отразить наступление "западных", которыми командовал Г.К.Жуков (нач. штаба М.А.Пуркаев), севернее Полесья. Однако, пишет В.А.Анфилов, "западным" удалось разгромить гродненскую и белостокскую группировки "восточных" и выйти в район Лиды; только после вмешательства руководства игрой и дачи дополнительных вводных задача, поставленная перед "восточными", была решена27. В двух последних монографиях В.А.Анфилова, изданных уже в 90-е годы, эта версия о содержании игр воспроизводится без существенных изменений, за исключением указания, что игр было две. Более того, автор счёл возможным включить собственное воспоминание, аналогичное симоновскому. Ссылаясь на свою беседу с Г.К.Жуковым в середине 60-х гг., он пишет, что в ходе 1-й игры, целью которой являлась проверка плана прикрытия на западном направлении, "синие" нанесли "три мощных удара по сходящимся направлениям", прорвали укрепрайоны и, разгромив сувалкскую и белостокскую группировки "красных", вышли к Лиде. "Изобразив эти удары на рукописи моей будущей книги "Бессмертный подвиг", - пишет В.А.Анфилов, - маршал Жуков сказал, что "эта игра явилась генеральной репетицией начала Великой Отечественной войны. К сожалению, из уроков ее не сделали должных выводов ни Павлов, ни мы с Тимошенко, ни Сталин"28. Отметим, что эта версия оказалась привлекательной для пишущих о войне авторов и была использована в работах Н.Н.Яковлева, Д.А.Волкогонова, а также некоторых других историков29 и даже была обыграна в одном из последних отечественных фильмов о войне художественно-документальной ленте Ю.Н.Озерова "Великий полководец маршал Г.К.Жуков", где в одной из сцен главный герой укоряет Д.Г.Павлова за то, что тот не сделал выводов из итогов оперативно-стратегической игры. "Я же показал тебе, как это может быть!" - восклицает на экране Жуков. Единственное свидетельство, в какой-то мере противоречащее всем цитированным выше, принадлежит М.И.Казакову, одному из участников 1-й игры, утверждавшему в своих изданных в 1971 г. воспоминаниях, что наступающей стороной в ходе этой игры были "восточные", которым по условиям игр и отдавалось превосходство в силах и средствах30.

Обобщая сказанное, в целом можно утверждать, что вопросы советского предвоенного планирования освещались в отечественной литературе чрезвычайно скупо. Историкам в значительной мере приходилось пользоваться мемуарами видных советских военачальников, причём, чаще всего информацию, содержащуюся в них, нельзя было проверить по документам. Соответственно, уровень научной разработанности данной проблемы был невысоким. Это было вызвано недоступностью для историков важнейших документов предвоенной поры. Рассекречивание в конце 80-х - начале 90-х годов многих архивных фондов повлекло за собой активизацию научных исследований и позволило историкам сделать шаг вперед в изучении вопроса.

В 1991-1993 годах в "Военно-историческом журнале", журнале "Новая и новейшая история" были опубликованы некоторые важнейшие документы советского Генштаба, датируемые осенью 1940 - весной 1941 года, значительно расширявшие представления историков о подготовке СССР к войне. Это четыре варианта стратегического развёртывания Вооруженных Сил СССР, а также Приказ Наркома обороны СССР от 14 мая 1941 года командующему войсками Прибалтийского особого военного округа и план прикрытия территории Прибалтийского ОВО на период мобилизации от 2 июня 1941 г., разработанный в соответствии с этим приказом31. Дальнейшее расширение источниковой базы произошло в середине 90-х гг., когда Ю.А.Горьков и Ю.Н.Сёмин опубликовали ещё несколько документов: директивы НКО командованию округов, директиву КОВО командующему 12-й армией, приказ штаба 12-й армии командованию 13-го стрелкового корпуса, и т.д.32 Наконец, целый ряд документов впервые появился в фундаментальной публикации под названием "1941 год", осуществлённой в 1998 году под научной редакцией В.П.Наумова33.

Первыми публикаторами оперативных планов отмечено, что все они имеют почти одинаковую структуру: а) Военно-политическая обстановка; б) Состояние вооружённых сил вероятных противников; в) Намерения и вероятные планы вероятных противников; г) Основы стратегического развёртывания Вооружённых Сил СССР; д) Основы стратегического развёртывания Вооружённых Сил СССР на Западе. Все четыре документа имеют самый высокий гриф секретности: "Особо важно", "Совершенно секретно" и составлены в единственном экземпляре заместителем начальника оперативного управления Генштаба генерал-майором А.М.Василевским. Написаны от руки. Под каждым из них обозначены подписи Наркома обороны СССР и начальника Генерального штаба, но сами подписи, за исключением варианта от 18 сентября 1940 года, отсутствуют. Нет также и каких-либо отметок о том, были ли эти документы рассмотрены высшим политическим руководством и какие по ним были приняты решения.

Самые ранние по времени составления два документа относятся к осени 1940 года. Название дано их первым публикатором полковником Е.И.Зюзиным условно по описи архива: "Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на Западе и на Востоке на 1940 и 1941 годы"34. Так как под одним из них обозначена подпись Б.М. Шапошникова, можно сделать вывод, что разработан он был до 15 августа 1940 года, когда Б.М.Шапошников был снят с поста начальника Генштаба35. Публикация первого документа в "Военно-историческом журнале" содержит серьёзный недостаток: пропущенные листы (из 37 листов документа опубликованы листы 1-14, а также 37) начинаются в месте перечисления войск, развёртываемых в составе 8-й армии Северо-Западного фронта, пропуск части текста никак не обозначен, лист 37 начинается также с перечисления войск, только развёртываемых на Востоке. В результате механической стыковки двух перечней получается, что в составе восьмой армии предполагается развернуть "лишних" 4 мотострелковые дивизии, 2 танковые дивизии, 8 танковых бригад, 47 полков авиации и т.д. Второй документ подписан С.К.Тимошенко и К.А.Мерецковым и на нём проставлена дата 18 сентября 1940 года. В его публикациях также имеются расхождения: в частности, в одном случае в составе 12-й армии Юго-Западного фронта обозначен 2-й мехкорпус, в другом - 2 мехкорпуса и 1 танковая бригада, по-разному обозначен и номер документа36.

Экземпляр ещё одного из имеющихся в нашем распоряжении документов планирования датирован 11 марта 1941 года и носит название "Уточненный план стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и на Востоке"37. Следует сказать, что этот вариант оперативного плана, к сожалению, и при первой публикации в "Военно-историческом журнале", и в книге "1941 год" приведён в сокращении.

До появления в 1998 году сборника "1941 год" единственным из полностью опубликованных планов развёртывания Красной Армии, имевшихся в распоряжении исследователей, был документ, поименованный при первой публикации "Соображения по плану стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками"38. Исследователи не единодушны в датировке этого документа: составители сборника "1941 год" датируют его по надписям на прилагаемых картах и схемах "не ранее 15 мая". Ю.А.Горьковым же дата 15 мая проставлена непосредственно в шапке документа39. При первой публикации в "Военно-историческом журнале" В.Н.Киселёв датировал его 15-м мая, и из публикации также следует, что дата проставлена в заголовке к тексту: "Председателю Совета Народных Комиссаров от 15 мая 1941 г. Соображения..."40. Если же верить описанию, сделанному В.Д.Даниловым, первая страница "Соображений..." представляет собой бланк с угловым штампом Наркома обороны СССР, на котором помечено: "...мая 1941 года"41. Чтобы разрешить противоречие, возникшее, по-видимому, вследствие ошибки кого-то из исследователей, необходимо обратиться непосредственно к подлиннику документа. В тексте "Соображений..." имеются исправления, по поводу авторства которых также существуют разногласия: составители сборника "1941 год" считают, что они, предположительно, принадлежат Г.К.Жукову, Ю.А.Горьков полагает, что исправления сделаны рукой Н.Ф.Ватутина42. В журнальной публикации допущена, видимо, неточность: данные о войсках противника приводятся "по состоянию на 15 апреля", в то время как в других случаях - на 15 мая 1941 г43.

Помимо вышеперечисленных планов стратегического развертывания в распоряжении исследователей есть ещё ряд опубликованных документов: Акт передачи Наркомата Обороны44, "Записка наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной Армии в Политбюро ЦК ВКП(б) о про-ведении организационных мероприятий по военным округам" от 4 июля 1940 г.45, "Записка Наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной Армии в ЦК ВКП(б) о соображениях по развертыванию Вооруженных Сил Красной Армии на случай войны с Финляндией" от 18 сентября 1940 г.46, "Записка Начальника штаба КОВО по решению военного совета ЮЗФ по плану развертывания на 1940 год"47, некоторые директивы Наркома обороны и Генштаба командованию приграничных округов48, планы прикрытия, разработанные командованием приграничных округов к лету 1941 г.49, "Справка о развертывании Вооруженных Сил СССР на случай войны на Западе" от 13 июня 1941 г.50 и некоторые другие.

Получение доступа к этим до недавнего времени совершенно секретным документам, публикация их, пусть и частичная51, на страницах научных журналов предоставили возможность значительно детализировать представления о предвоенном планировании советской стороны, уточнить и даже подвергнуть сомнению многие положения, принятые в советской исторической науке. Современными исследователями окончательно отброшен тезис о внезапности нападения для высшего политического и военного руководства страны: к войне готовились, её ждали. Вместе с тем, по-новому встали вопросы, касающиеся степени готовности нашей страны к войне, правильности конкретных шагов советского руководства в формировании этой готовности и ответственности за тяжёлые поражения первых месяцев войны. В работах В.А.Анфилова, М.А.Гареева, Ю.А.Горькова, Г.Городецкого, П.Н.Бобылёва, других историков, вышедших в последние годы, вопросы подготовки нашей страны к войне рассмотрены уже с учётом недавно рассекреченных документов52.

Ю.А.Горьков, изучивший составлявшиеся с 1924 г. советским Генштабом оперативные документы, сообщает, что последний перед осенью 1940 года план на случай войны был составлен в 1938 году53. Очевидно, что изменение внешнеполитической обстановки, расширение территории СССР, увеличение количества военных округов в 1939-1940 гг. должны были повлечь за собой переработку, либо составление нового варианта плана. Однако, принимая в мае 1940 года Наркомат Обороны, С.К.Тимошенко в "Акте приема" заявил: "К моменту приема и сдачи Наркомата обороны оперативного плана войны не было, не разработаны и отсутствуют оперативные планы, как общий, так и частные. Генштаб не имеет данных о состоянии прикрытия границ. Решения военных советов округов, армий и флота по этому вопросу Генштабу неизвестны"54. "Акт приема Наркомата обороны", рассекреченный в числе многих других документов в конце 80-х - начале 90-х гг., свидетельствует против А.М.Василевского, вспоминавшего, как уже отмечалось, что уже в середине апреля 1940 года Генштаб завершал работу над планом. К этому свидетельству А.М.Василевского, по-видимому, восходят утверждения некоторых историков о том, что основы нового оперативного плана были разработаны Генштабом "к лету" 1940 г.55 Следует учесть, что если работа над планом и велась весной-летом 1940 г., то включение Прибалтики и Бессарабии в состав Советского Союза обязательно должно было в значительной мере обесценить эту работу и повлечь за собой очередное изменение. Поскольку под разработанным в этот период документом обозначена подпись Б.М.Шапошникова, можно считать, что работа над ним велась в июле и была завершена не позднее 15 августа, когда Б.М.Шапошников был снят с поста начальника Генштаба.

План этот не был утвержден Наркомом обороны СССР и неизвестно, был ли он доложен И.В.Сталину и В.М.Молотову. Причиной этого, по мнению Ю.А.Горькова, было несогласие Наркома Обороны (в журнальной публикации у Ю.А.Горькова ошибочно названа фамилия К.Е.Ворошилова) с оценкой Северо-Западного направления как главнейшего и сосредоточением основных сил Красной Армии, в соответствии с этим, севернее Полесья56. В.А.Анфилов, а вслед за ним, по-видимому, и составители сборника "1941 год" называют дату 16 августа, когда состоялось заседание Главного Военного Совета, где было решено внести в документ изменения, "касающиеся предполагавшегося направления главных ударов противника и соответственно направлений операций РККА"57. П.Н.Бобылёв сообщил, однако, что заседание Главного Военного Совета от 16 августа было посвящено рассмотрению "Схемы мобилизационного развертывания", и никаких решений относительно "Соображений..." на нём принято не было, о чём свидетельствует сохранившийся протокол заседания58.

Переработанный план помечен 18-м сентября и скреплён подписями С.К.Тимошенко и К.А.Мерецкова, что, видимо, дало основание М.В.Захарову в своих мемуарах, а вслед за ним и некоторым историкам утверждать: план докладывался Сталину и Молотову непосредственно 18 сентября59. Между тем "Журнал записи лиц, принятых И.В.Сталиным" свидетельствует, что С.К.Тимошенко и К.А.Мерецков в сентябре были у Сталина только один раз - 16 числа60. Поэтому, на наш взгляд, правы те авторы, кто называет 16 сентября как дату, когда С.К.Тимошенко и К.А.Мерецков были с докладом у Сталина61; тогда имеющийся в нашем распоряжении документ, датированный 18 сентября, следует считать уже переработанным в соответствии с его указаниями (если они были) вариантом. Указания эти касались, очевидно, и разработки отдельного плана развёртывания войск против Финляндии - соответствующий документ также датирован 18 сентября62.

Ю.А.Горьков и некоторые другие авторы, считают, что оперативный план от 18-го сентября 1940 года был рассмотрен И.В.Сталиным и В.М.Молотовым 5-го октября и, после того как были учтены сделанные ими замечания, утверждён 14-го октября63. Этому есть прямое документальное подтверждение - "Записка наркома обороны и начальника Генштаба", адресованная Сталину и Молотову, начинающаяся со слов: "Докладываю на Ваше утверждение основные выводы из Ваших указаний, данных 5 октября при рассмотрении планов стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на 1941 год"64. Пунктами № 2 и № 5 "Записки" основным вариантом признавался тот, согласно которому главные силы Красной Армии должны были быть развёрнуты в составе Юго-Западного фронта. Вместе с тем, считалось необходимым иметь и разработанный "северный" вариант.

Историки и мемуаристы, рассказывая о процессе работы над планом оперативного развёртывания, сводят содержание имевшихся среди участников разногласий к вопросу об определении направления главного удара немецких войск. В первом варианте "Соображений...", разработанном под руководством Б.М.Шапошникова, предполагалось, что немцы развернут основные силы к северу от реки Сан, однако осенью в ходе работы над планом главное изменение, внесённое в результате непосредственного вмешательства И.В.Сталина, касалось как раз этого пункта: "Учитывая мнение, что основная угроза исходит из района южнее Варшавы в направлении на Киев, И.В.Сталин дал указание усилить войска Юго-Западного фронта", - пишет Ю.А.Горьков65. Основанием для этого служат мемуары Г.К.Жукова и ссылки других военачальников на свидетельство К.А.Мерецкова (хотя сам К.А.Мерецков, как мы видели, в своих воспоминаниях обошёл этот вопрос стороной). "И.В.Сталин был убежден, - писал, в частности, Г.К.Жуков, - что гитлеровцы в войне с Советским Союзом будут стремиться в первую очередь овладеть Украиной, Донецким бассейном, чтобы лишить нашу страну важнейших экономических районов и захватить украинский хлеб, донецкий уголь, а затем и кавказскую нефть..."66. Эта версия закрепилась в историографии в 60-е - 70-е гг.: например, авторы исследования "Начальный период войны (по опыту первых кампаний и операций второй мировой войны)", изданного в 1974 г., ссылаясь на мемуары А.М.Василевского, относят принятие этого решения к сентябрю 1940 года, объясняя его "ошибочным мнением", чуть ли не личной прихотью И.В.Сталина67. Есть примеры этому и в новейшей литературе. Говоря о причинах произошедшей после 22 июня катастрофы, А.Н.Мерцалов обвиняет Сталина в "произвольной отмене" плана Генерального штаба, "в целом безошибочно определявшего направление главного удара вермахта"68. А.А.Печёнкин, также ссылаясь на мемуары А.М.Василевского, пишет: "Сталин заявил, что немцы нанесут главный удар не в центре советско-германского фронта, а на юго-западе, чтобы прежде всего захватить наиболее богатые сырьевые, промышленные и сельскохозяйственные районы Украины, а затем - нефть Кавказа. Генштабу поручалось переработать план, предусмотрев сосредоточение главной группировки советских войск на юго-западе. /.../ Этот документ почти полностью повторял августовский вариант Шапошникова в части оценки намерений Германии, но предусматривал существенное изменение группировки советских войск"69. Л.А.Безыменский, пытаясь проиллюстрировать якобы имевшее место нежелание "диктатора" считаться при принятии решений с данными разведки, из которых он выбирал "только то, что представлялось ему нужным для обоснования уже сложившейся у него концепции", подчёркивает: когда И.В.Сталин предложил внести в план изменения относительно направления возможного главного удара вермахта, то сделал это вовсе не на базе данных и выводов разведки, а по собственному волевому решению70.

В данном случае некритическое следование мемуарной версии вносит путаницу: получается, что указания И.В.Сталина относительно наиболее угрожающего направления были Генштабом проигнорированы. Документы свидетельствуют: изменения, внесённые в план, практически не касались определения вероятных планов противника. И в первом варианте "Соображений...", и во втором - основным - "наиболее политически выгодным, а, следовательно, и наиболее вероятным" признавался вариант развёртывания основных сил Германии к северу от реки Сан с целью нанесения главного удара из Восточной Пруссии71. На самом деле, переработка плана коснулась раздела V, где излагались "Основы нашего стратегического развертывания". Если Б.М.Шапошников предлагал развернуть наиболее мощную группировку Красной Армии к северу от реки Сан, то в октябре, хоть и признавалось необходимым иметь разработанными оба варианта, основным был признан "южный". Видимо, советское командование руководствовалось при этом не столько представлениями о возможных действиях Германии, сколько соображениями о трудности ведения наступательных действий в Восточной Пруссии, а также очевидными стратегическим преимуществом, которое могло бы дать успешное наступление в южной Польше. Объяснять это решение только субъективными причинами "просчётом" Сталина, в чью непогрешимость безгранично верило руководство Генштаба и Наркомата обороны - было бы значительным упрощением действительной ситуации. "Следует отметить, что советские военные специалисты, - указывает, например, Н.М.Раманичев, - давно считали юго-западное стратегическое направление наиболее выгодным для наступательных действий против Германии и ее союзников в Европе. Оно позволяло кратчайшим путем выйти во фланг основной группировки противника, которая при всех вариантах его действия могла быть сосредоточена в районе Люблина и к северу от него, т.е. в Центральной Польше и Восточной Пруссии. Удар на юго-западном направлении - из района южнее реки Припять на Краков и Бреслау (Вроцлав) позволял отсечь Германию от Балкан, а значит от основных ее союзников с их источниками нефти и продовольствия. Выход к Эльбе в ее верхнем течении, а потом поворот на север или северо-запад давал возможность не только изолировать от самой Германии основные силы немецких войск, развернутые в Восточной Пруссии и Польше, но и уничтожить их, что вынудило бы германское руководство капитулировать"72.

Содержание разногласий сводилось, таким образом, не к определению направления главного удара противника, а к вопросу: где самим наступать? Подтверждением этому стали рассекреченные материалы декабрьского совещания высшего командного состава Красной Армии, точнее - материалы проведённых после окончания совещания оперативно-стратегических игр на картах. Как уже отмечалось, в отечественной литературе до недавнего времени общепризнанной была точка зрения, что в ходе игр Генштабом проверялись оперативные планы, подготовленные на случай войны. Характер военных действий со стороны Красной Армии рисовался как оборонительный, причём ход первой игры, действие которой разворачивалось на Западном фронте, в основном предвосхитил действительное развитие событий после 22 июня 1941 г.73. Однако материалы декабрьского совещания рисуют иную картину. Задания на обе игры для противоборствующих сторон были составлены таким образом, что из них полностью исключались операции начального периода войны. Учебные цели игр были следующие: "1. Дать практику высшему командованию: а) В организации и планировании фронтовой и армейской операции /.../ б) В управлении операцией, организации и обеспечении взаимодействия вооруженных сил и родов войск и управлении тылом. 2. Проработать и усвоить основы современной наступательной операции фронта и армии /.../ 4. Ознакомиться с основами оборонительной операции..."74. По условиям игр, "Западные", напав на "Восточных", не завершая развёртывания, в первом случае продвинулись на 70-120 км от государственной границы, но, в результате контрудара "Восточных", были отброшены в исходное положение; при втором же варианте вторгшийся противник не только был отбит, но Юго-Западному фронту "Восточных" удалось даже продвинуться на его территорию. И из этого уже положения "Восточные" должны были осуществить наступательную операцию. Вопрос о том, как же удалось "Восточным" отбить нападение, остался организаторами игр обойдённым75. П.Н.Бобылёв, перу которого принадлежит несколько подробных статей, посвящённых ходу и содержанию игр76, отмечает: созданные на играх группировки соответствовали "Соображениям..." от 18 сентября 1940 г.77. Театром действий первой игры было северо-западное направление - Прибалтийский Особый военный округ и Восточная Пруссия. В ходе игры "Восточные" не только не выполнили поставленных перед ними задач по окружению и разгрому "Западных", но, как пишет Г.К.Жуков, "игра изобиловала драматическими моментами для восточной стороны"78. Наступление же, предпринятое "Восточными" в ходе второй игры на Юго-Западном направлении - было более успешным. П.Н.Бобылёв непосредственно связал результаты игр с перенесением авторами мартовского варианта "Соображений..." центра тяжести советских военных усилий на юго-западное направление, считая, что основываясь на опыте именно этой игры составители плана заключили: "Развертывание главных сил Красной Армии на Западе с группировкой главных сил против Восточной Пруссии и на Варшавском направлении вызывает серьезные опасения в том, что борьба на этом фронте может привести к затяжным боям"79. Однако, как мы видели, эта переориентация произошла ещё в сентябре. В частности, аналогичная по смыслу формулировка содержалась уже в "Соображениях..." от 18 сентября. Отмечая сложные природные условия Восточной Пруссии, наличие в ней мощных укреплённых районов, что, естественно, должно было затруднить ведение наступательных действий, авторы плана делали вывод: "...возникают опасения, что борьба на этом фронте может привести к затяжным боям, свяжет наши главные силы и не даст нужного и быстрого эффекта, что в свою очередь сделает неизбежным и ускорит вступление Балканских стран в войну против нас"80.

Таким образом, результаты военно-стратегических игр лишь подтвердили правильность принятых осенью 1940 г. решений, заставили сделать окончательный выбор в пользу "южного" варианта развёртывания войск Красной Армии. Что касается вопроса о возможных планах Германии, то признание наиболее угрожающим юго-западного направления произошло не в сентябре-октябре 1940 г., а позднее: составители плана развёртывания КОВО, подготовленного в конце 1940 г., уже исходят из того, что наиболее вероятным вариантом действий противника будет нанесение ударов против Юго-Западного фронта с целью захвата Украины81. В документах Генштаба решительный выбор в пользу юго-западного направления был сделан в мартовском варианте "Соображений...", подготовленном уже под руководством Г.К.Жукова. Работа над ним велась, по словам самого Жукова, зимой-весной 1941 года82. Главное изменение, по сравнению с предыдущим вариантом, касалось определения места сосредоточения основной группировки немецких войск. Предполагалось, что Германия развернёт большинство своих сил на юго-востоке с тем, чтобы "ударом на Бердичев, Киев захватить Украину". Наступление на Юге будет сопровождаться вспомогательным ударом из Восточной Пруссии. Другой вариант считался менее вероятным, хотя и не исключался. Что касается стратегического развёртывания войск Красной Армии, то в мартовских "Соображениях..." делался выбор в пользу варианта, при котором основные силы сосредотачивались на Юго-западном фронте. Задачей их было разбить главные силы немцев в первый же период войны и отрезать Германию от балканских стран83.

Невозможно не связать произошедшее изменение представлений Генштаба о наиболее вероятных действиях противника с поступавшими в Москву по всем каналам разведданными, поскольку в документах, докладывавшихся осенью 1940 весной 1941 г. руководителями Разведуправления Генштаба, НКВД и НКГБ СССР И.В.Сталину и В.М.Молотову и содержавших предупреждения о готовящемся нападении, намерения Германии рисовались как захват Украины. Процитированное выше утверждение Л.А.Безыменского показывает слабое знакомство исследователя с материалами документальных сборников, упоминамых в его статье, в частности, "Секреты Гитлера на столе у Сталина". В подавляющем большинстве донесений разведки цели Германии в предстоящей войне против СССР представлялись как захват Украины и Кавказа (кампания по дезинформации, проводимая гитлеровцами, предусматривала внедрение именно такой версии)84. Представленные в первом томе сборника "1941 год" (за период с июня 1940 г. по март 1941 г. включительно) разведывательные материалы дают следующую картину: из общего числа отмеченных нами 31 документа, содержащего в той или иной форме информацию о целях Германии в предстоящей войне против СССР, в подавляющем большинстве эти цели рисуются как захват Украины, Украины и Кавказа (Баку), "южных районов СССР", создания "самостийной Украины" и т.п.85 Ещё в ряде случаев речь идет об отторжении Бессарабии и Молдавии (док. № 41), о нехватке продовольствия в Германии как причине, толкающей её к войне против Советского Союза, а также нужде рейха в угле и нефти (№№ 89, 103, 161, 268, 301, 321). Документы, содержащие информацию о военных планах Германии, говорят о "наступлении через Украину", ударе в направлении на Киев (№№ 204, 216, 240). В двух случаях упоминаются и другие варианты Прибалтика и Западная Белоруссия (№№ 217, 320), но в качестве дополнения к "удару на Киев"). Кроме того, сводки о переброске немецких войск к границам СССР содержат сведения о том, что больше всего дивизий было сосредоточено против КОВО (№№ 60, 167). Добавим, что информация из совершенно разных источников содержит практически однотипные сведения: донесения из Берлина, Бухареста и Белграда, перехват телеграммы турецкого посольства в Москве, анонимное письмо в советское посольство в Берлине, сообщение о выступлении С.Криппса, пересказ высказываний Гальдера и т.д. Известный доклад Ф.И.Голикова от 20 марта, в который включены заслуживавшие наибольшего, на взгляд Разведупра, внимания донесения, отражает этот перекос в сторону южного направления (№ 327). И только в трёх донесениях ( "Корсиканца" и "Альты") (№№ 158, 268, 289) содержится другая, более соответствующая истинным замыслам Германии информация.

Утверждения о "желании" И.В.Сталина86 получать информацию определённого содержания основаны, по-видимому, на мемуарных свидетельствах советских военачальников, не заинтересованных, очевидно, разделить ответственность за принятие тех или иных решений. Тем не менее, без анализа всего комплекса поступивших от разведслужб донесений преждевременно говорить о том, что И.В.Сталин имел все возможности сделать правильные выводы, но в силу "запрограмми-рованности" мышления не справился с этой задачей - а именно это и под-разумевается в некоторых публикациях, в частности, в работе Л.А.Безыменского. А.Н. и Л.А.Мерцаловы, не утруждая себя исследованием документов, смотрят на проблему ещё проще: для них все предвоенные просчёты советского руководства - свидетельство умственной неполноценности И.В.Сталина. "Объективные сведения поступали из самых разных источников от президентов до перебежчиков, этих подлинных героев этой еще не начавшейся войны, - утверждают они. - Однако мышление Сталина было не в состоянии сделать верные выводы из многообразной, обширной, часто противоречивой информации"87. Почему бы, однако, оттолкнувшись от уже опубликованных документов, не сделать вывод о том, что ожидание Сталиным и Генштабом (или только Сталиным, если доверять мемуарам) сосредоточения основной группировки сил Германии и нанесения главного удара в полосе Юго-Западного фронта соответствовало поступавшим разведданным? Во всяком случае, если кому-то из историков хочется считать Сталина настолько ограниченным в принятии решений "идеологической заданностью" или чем-нибудь иным и не способным адекватно оценивать поступавшую к нему информацию, всё же следовало бы, на наш взгляд, признать: опирался на данные разведки, он сделал бы именно те выводы, которые и следовало сделать, исходя из его представлений о характере внешнеполитической ситуации.

Наиболее оживлённая дискуссия в историографии последних лет развернулась вокруг последнего по времени составления варианта "Соображений...". Большинством исследователей он был интерпретирован как план превентивного (упреждающего) удара, предложение нанести который якобы было сделано Генштабом И.В.Сталину в мае 1941 г. "Генштаб предлагал нанести упреждающий удар, - пишет, например, П.Н.Бобылёв, - т.е. возложить на СССР инициативу в развязывании войны с Германией"88. Вопрос о правильности такой интерпретации был оттеснён на задний план тем обстоятельством, что ряд авторов использовали документ для попытки доказать намерение советского руководства совершить летом 1941 г. нападение на Германию в рамках широкой программы по "советизации Европы"89. Содержание развернувшейся дискуссии затемнялось используемой терминологией: сторонники ревизионистской концепции, говоря о подготовке Советским Союзом "упреждающего удара", употребляли это понятие как синоним нападения (агрессии), что затрудняло взаимопонимание участников дискуссии и, в конечном итоге, мешало решению конкретных вопросов: можно ли рассматривать "Соображения..." как действующий документ или И.В.Сталин отклонил предложение Генштаба, а, главное, не слишком ли поспешно некоторые исследователи согласились считать "Соображения..." тем планом, согласно которому предполагалось открыть военные действия войсками Красной Армии?

Юрий Никифоров

Из книги «Военно-исторические исследования»

Примечания

1 Война и политика, 1939-1941. М., 1999. С.4.

2  Наджафов Д.Г. Начало Второй мировой войны. О мотивах сталинского руководства при заключении пакта Молотова-Риббентропа // Война и политика, 1939-1941. М., 1999. С. 91.

3  История Великой Отечественной войны Советского Союза.1941-1945. М., 1960. Т. 1. С. 471.

4  Там же. С. 474.

5  Там же. С. 472, 480.

6  История второй мировой войны. 1939-1945. Т.3. М., 1974. С. 434-442.

7  Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Изд. 2. М., 1974. Т. 1. С. 235; Василевский А.М. Дело всей жизни. М., 1973. С. 110.

8  История второй мировой войны. 1939-1945. М., 1974. Т. 3. С. 235.

9  Там же. С. 412.

10  Анфилов В.А. Крушение похода Гитлера на Москву. М., 1989. С. 81.

11  Анфилов В.А. Указ. соч. С. 81-85.

12  Жуков Г.К. Воспоминания... С. 234-235.

13  Василевский А.М. Дело всей жизни. 5-е изд. М., 1984. С. 81.

14  14. Между тем обсуждение, скорее всего, состоялось 4-5 октября, поскольку, согласно записям в "Журнале записи лиц, принятых И.В.Сталиным", впервые после 16 сентября Тимошенко и Мерецков были у Сталина 3-го, а затем 4-го и 5-го октября, причём Василевский и Анисов 4-го присутствовали на обсуждении, о чём А.М.Василевский в своих воспоминаниях не сообщил.

15  15. Василевский А.М. Дело... С. 86, 91.

16  Василевский А.М. Накануне 22 июня 1941 г. (Неопубликованное интервью маршала Сов. Союза А.М.Василевского от 20 авг. 1965 г.). // Новая и новейшая история. 1994. № 6. С. 8-11.

17  Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. М., 1975. С. 26-27.

18  Мерецков К.М. На службе народу. М., 1968. С. 200, 207.

19  Там же. С. 200, 207.

20  Захаров М.В. Генштаб в предвоенные годы. М., 1989. С. 213-262.

21  Заключительная речь Народного Комиссара Обороны Союза ССР Героя и Маршала Советского Союза С.К.Тимошенко на военном совещании 31 декабря 1940 г. [для служебного пользования] М., 1941.

22  История второй мировой войны.1939-1945. Т.3. М., 1974. С.310.

23  Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т.1. М.,1 992. С. 307; см. также: Василевский А.М. Накануне войны... // Новая и новейшая история. 1992. N6. С. 9.

24  Захаров М.В. Генеральный штаб... С. 239.

25  25. Жуков Г.К. Воспоминания... С. 307.

26  Симонов К.М. Заметки к биографии Г.К.Жукова // Военно-исторический журнал. 1987. № 9. С. 50.

27  Анфилов В.А. Незабываемый сорок первый. 2-е изд. М., 1989. С. 19; Анфилов В.А. Крушение похода Гитлера на Москву. М., 1989. С. 74.

28  Анфилов В.А. Грозное лето 41-го. М., 1995. С. 56-57; Анфилов В.А. Дорога к трагедии сорок первого года. М., 1997. С. 155-156.

29  Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Кн.2. Ч. 1. М., 1989. С. 61; Яковлев Н.Н. Жуков. М., 1992. С. 93; Пальчиков В.А., Гончаров А.А. Что произошло с командующим Западным фронтом Д.Г.Павловым в 1941 г.? // Новая и новейшая история. 1992. № 5. С. 125; Маршал Жуков. Каким мы его помним. М., 1988. С. 99.

30  Казаков М.И. Над картой былых сражений. М., 1971. С. 57-58.

31  Военно-исторический журнал. 1991. № 12. С. 17-20; 1992. № 1. С. 24-29; № 2. С. 17-22.

32  32. См.: Горьков Ю.А., Сёмин Ю.Н. Конец глобальной лжи о вероломстве СССР // Военно-исторический журнал. 1996. №№ 2, 3, 4, 6; Горьков Ю.А., Сёмин Ю.Н. О характере военно-оперативных планов СССР накануне Великой Отечественной войны. Новые архивные документы // Новая и новейшая история. 1997. № 5. С. 108-129.

33  См.: 1941 год: В 2 кн. / Сост. Л.Е.Решин и др.; Под ред. В.П.Наумова. М., 1998.

34  [Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на Западе и на Востоке на 1940-1941гг.] / Публ. подг. Е.И.Зюзин] // Военно-исторический журнал. 1992. № 1. С.24-29; [Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на западе и востоке на 1940 и 1941 г.] / Публ.подг. Е.И.Зюзин // Военно-исторический журнал. 1991. № 12. С. 17-20. Полностью документы опубликованы: 1941 год: В 2 кн. Кн.1. М., 1998. С. 181-193, 236-253.

35  Бобылёв П.Н. Точку в дискуссии ставить рано. К вопросу о планировании в Генеральном штабе РККА возможной войны с Германией в 1940-1941 годах // Отечественная история. 2000. № 1. С. 47.

36  Военно-исторический журнал. 1992. № 1. С. 29; 1941 год: В 2 кн. Кн. 1. М., 1998. С. 243.

37  Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 18-22; 1941 год: В 2 кн. Кн. 1 М., 1998. С. 741-746.

38  Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 40-45; Горьков Ю.А. Кремль. Ставка. Генштаб. Тверь, 1995. С. 303-309; 1941 год: В 2 кн. Кн. 2. М., 1998. С. 215-220; Также частично опубл.: Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 17-19.

39  Горьков Ю.А. Кремль... С. 303.

40  Киселев В.Н. Упрямые факты начала войны// Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 17. Вслед за этой публикацией, очевидно, историки стали указывать 15 мая как дату составления документа и его доклада Сталину. См.: Мельтюхов М.И. Споры вокруг 1941 года: опыт критического осмысления одной дискуссии // Отечественная история. 1994. № 3. С. 4-22; Петров Б.Н. О стратегическом развертывании Красной Армии накануне войны // Военно-исторический журнал. 1991. № 12. С. 10-17.

41  Данилов В.Д. Готовил ли Генеральный штаб Красной Армии упреждающий удар по Германии? // "Сегодня". 1993. 28 сентября. Сам В.Д.Данилов считает, что составление документа следует отнести к периоду до 15 мая, поскольку данные о силах и средствах Германии приведены в тексте по состоянию именно на это число.

42  1941 год. Кн. 2. С. 220; Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин превентивный удар против Гитлера в 1941 г. // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 37; Горьков Ю.А. Кремль... С. 303.

43  Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 40-45; 1941 год. Кн. 2. С. 215; см. также: Горьков Ю.А. Кремль... С. 303.

44  Известия ЦК КПСС. 1990. С. 194.

45  1941 год. Кн. 1. М., 1998. С. 83-89.

46  Там же. С. 253-260.

47  Там же. С. 484-498.

48  Там же. С. 418-423, 710-717; Новая и новейшая история. 1997. № 5; Военно-исторический журнал. 1996. № 2. С. 5-8.

49  Военно-исторический журнал. 1996. № 2. С. 9-15; № 3. С. 7-17; № 4. С. 3-17; № 6.

50  1941 год. Кн. 2. С. 358-361.

51  Историки не раз отмечали нарушения правил публикации документов кануна войны. См., в частности: Бобылев П.Н. Указ. соч. С. 42; Невежин В.А. - 1941 год: В 2 кн. // Отечественная история. 1999. № 3. С. 212-215.

52  Анфилов В.А. Грозное лето 1941 года. М., 1995; Гареев М.А. Неоднозначные страницы войны. М., 1995; Горьков Ю.А. Накануне 22 июня 1941 г. // Новая и новейшая история. 1992. № 6; Бобылев П.Н. К какой войне готовился генеральный штаб РККА в 1941 году? // Отечественная история. 1995. № 5; Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин упреждающий удар против Гитлера в 1941 г.? // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 29-45; Городецкий Г. Роковой самообман. Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М., 1999; Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. М., 2000; и др.

53  Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин... // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 29-30; Горьков Ю.А. Кремль... С. 55-56.

54  Русский Архив: Великая Отечественная.Т.12 (1). М., 1993. С. 7.

55  Так, Д.А.Волкогонов по непонятным причинам относит начало работы над "планом обороны страны" к периоду сразу после заключения советско-германского договора о ненападении 1939 года. Нарком обороны не утвердил его, пишет Волкогонов, и "к августу 1940 года уточненный план обороны был пересмотрен. Теперь его подготовкой руководил новый начальник Генерального штаба К.А.Мерецков..." Очевидно, в данном случае Д.А.Волкогонов допускает существенную ошибку - К.А.Мерецков возглавил Генштаб после 15 августа 1940 г. Кроме того, непостижимым образом Волкогонов разделяет "план обороны" и "концептуальный документ - "Соображения об основах стратегического развертывания..." как два разных документа, ссылаясь при изложении содержания "плана обороны" на тот фонд ЦАМО, опись, дело и страницы, где находятся "Соображения..." (Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. М., 1989. Кн. 2. Ч. 1. С. 133); См. также: Великая Отечественная война. 1941-1945. Военно-исторические очерки. М., 1998. Кн. 1. Суровые испытания. С. 104.

56  Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин... // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 32; Горьков Ю.А. Кремль... С. 56.

57  Анфилов В.А. Дорога к трагедии... С. 159; 1941 год. Кн. 1. С. 277. Прим. 1.

58  Бобылев П.Н. Указ. соч. С.47.

59  Захаров М.В. Генеральный штаб... С.213; Петров Б.Н. О стратегическом развертывании... // Военно-исторический журнал. 1991. № 12. С. 10; Гареев М.А. Неоднозначные страницы... С. 124; 1941 год. Кн.1. С. 277. Прим. 1. Интересно, что дата 18 сентября фигурировала в литературе и до публикации воспоминаний М.В.Захарова, в частности, в мемуарах К.С.Москаленко (См.: Москаленко К.С. На юго-западном направлении. 1941-1943. М., 1975. С. 6).

60  1941 год. Кн. 1. С. 208-211.

61  Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин... // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 38; Печенкин А.А. Была ли возможность наступать? // Другая война 1939-1945. М., 1996. С. 203.

62  1941 год. Кн. 1. С. 253-260.

63  Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин... // Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 32; Гареев М.А. Неоднозначные страницы... С. 124-125; Печенкин А.А. Была ли возможность... // Другая война. М., 1996. С. 204; Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Кн. 2. Ч. 1. С. 133. Эти даты называет в своих воспоминаниях М.В.Захаров; С.М.Штеменко называет только 5 октября (См.: Захаров М.В. Генеральный штаб... С. 213; Штеменко С.М. Генеральный штаб... С. 26).

64  1941 год. Кн. 1. С. 288.

65  Горьков Ю.А. Кремль... С. 57.

66  Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1974. Т. 1. С. 235.

67  Начальный период войны (по опыту первых кампаний и операций второй мировой войны). М.,1974. С. 204.

68  Мерцалов А.Н. Цена победы // Коммунист. 1990. № 6. С. 60.

69  Печенкин А.А. Была ли возможность наступать? // Другая война. М., 1996. С. 203-204.

70  Безыменский Л.А. Советская разведка перед войной // Вопросы истории. 1996. № 9. С. 84-85.

71  Ср.: 1941 год. Кн.1. С. 183 и 239.

72  Великая Отечественная война. 1941-1945. Военно-исторические очерки. Кн. 1. Суровые испытания. М., 1998. С. 107.

73  Анфилов В.А. Провал блицкрига. М., 1971. С. 58; Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Кн. 2. ч. 1. С. 61; Яковлев Н.Н. Жуков. М., 1992. С. 93; Пальчиков В.А., Гончаров А.А. Что произошло с командующим... // Новая и новейшая история. 1992. № 5. С. 125; Маршал Жуков. Каким мы его помним. М., 1988. С. 99.; и др.

74  Русский архив. Великая Отечественная. Т.12 (1). С. 391.

75  Справка об оперативно-стратегических играх, проведенных с участниками декабрьского (1940 г.) совещания высшего командного состава РККА // Русский архив: Великая Отечественная. Т.12 (1). С. 388-389; Бобылев П.Н. К какой войне... // Отечественная история.1995. № 5. С. 6-7.

76  Бобылёв П.Н. Репетиция катастрофы // Военно-исторический журнал. 1993. № 6. С. 10-16; № 7. С. 14-21; № 8. С. 28-35; Бобылёв П.Н. В январе 41-го Красная Армия наступала на Кенигсберг // "Известия". 1993. 22 июня.; Бобылёв П.Н. К какой войне... // Отечественная история. 1995. № 5.

77  Бобылев П.Н.К какой войне... // Отечественная история. 1995. № 5. С. 8.

78  Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1974. Т. 1. С. 207.

79  Бобылев П.Н. К какой войне... // Отечественная история. 1995. № 5. С. 10.

80  1941 год. Кн. 1. С. 245.

81  1941 год. Кн. 1. С. 484-485.

82  Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1974. Т. 1. С. 235.

83  Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 18-22; 1941 год. Кн. 1. С. 741-746.

84  Секреты Гитлера на столе у Сталина. М., 1995. С. 65-66, 80, 102-103, 118, 124-127, 149 и др.

85  20 документов: №№ 35, 45, 91, 99, 122, 156, 204, 216, 260, 266, 288, 301, 310, 314, 321, 325, 327, 338, 339, 342.

86  Безыменский Л.А. Советская разведка перед войной // Вопросы истории. 1996. № 9. С. 87.

87  Мерцалов А.Н., Мерцалова Л.А. Сталинизм и война. М., 1994. С. 242; см. также С. 243.

88  Бобылёв П.Н. К какой войне... // Отечественная история. 1995. № 5. С. 16.

89  См., напр.: Афанасьев Ю.Н. Другая война: история и память // Другая война:1939-1945. М., 1996. С. 24; Соколов Б.В. Правда о Великой Отечественной войне. Спб., 1998. С. 98-99; Данилов В.Д. Готовил ли Сталин нападение на Германию? // Поиск. 1994. № 24. С. 15; Мельтюхов М.И. Споры вокруг 1941 г.: опыт критического осмысления одной дискуссии // Отечественная история. 1994. № 3. С. 4-22; Мельтюхов М.И. "И на вражьей земле мы врага разобьем..." (Советский сценарий 41-го года) // Родина. 1995. № 6. С. 67-72; и др.

Більшість доступних на сьогодні документів польських військових формувань на теренах колишньої Російської імперії об’єднано у Центральному військовому архіві у Варшаві і складають групу фон­дів під назвою “Східні формування” (сигнатура І. 122)². На жаль, матеріалів стосовно Польської стрілецької дивізії у польському військовому архіві майже не залишилося. Це військове з’єднання ще перебувало під російським верховним командуванням, і до матеріалів 1-го Корпусу, до якого пізніше приєднали Дивізію, його документи потрапили лише частково: дуже невелику кількість відомостей щодо Польської стрілецької дивізії можна знайти лише у фонді “Штаб і заклади 1-ї стрілецької дивізії 1-го Польського корпусу” (І. 122. 15), в актах інтендантури дивізії. Більшість документів цього військового формування знаходиться сьогодні у Російському державному військо­во-історичному архіві у фондах 1-ї Польської стрілецької дивізії (ф. 2552), а також її полків: 1-го (ф. 3449), 2-го (ф. 345о), 3-го (ф. 3451) та 4-го (ф. 3452)³.

Після більшовицького перевороту в Петрограді у жовтні 1917 р. постала проблема присяги, оскільки попереднє військове командування було позбавлене влади, а леґітимність більшовицької влади не визнавалася ніким із військових. Армія поступово розкладалася, солдати самовільно розходилися по домівках, фронти опинилися під загрозою розпаду. Це дало змогу домогтися в російського коман­дування згоди на утворення нових польських частин, здатних битися з ворогом. Для координації виокремлення поляків-військових було утворено Головний польський військовий комітет (Naczelny Ро^кі Кот^ Wojskowy, скорочено - Начполь), який перевели з Мінська до Києва. У грудні 1917 р. на Румунському фронті на добровільній основі було утворено 2-й Польський корпус, що за згодою командувача Румунського фронту ген. Щербачова перебрав озброєння 29-го росій­ського корпусу. В лютому 1918 р., на знак протесту проти умов Брест­ського миру, за яким Холмщину і Підляшшя було приєднано до УНР, фронт перейшла ІІ (Карпатська) бригада Польського допоміжного корпусу (колишні Леґіони Юзефа Пілсудського, утворені в Австро- Угорщині для боротьби з Росією; скорочено - ПКП), що приєдналася до 2-го Корпусу і спричинила його реорганізацію і чисельне збільшення. У грудні 1917 р. було також утворено Інспекторат Польських зброй­них сил на чолі з генерал-лейтенантом Євгенієм де Геннінґом-Мі- хаелісом, якому підпорядковувались 2-й і 3-й корпуси, останній з яких почав формуватися в цей час із центром у Києві. Формування польських корпусів на Україні було ускладнене більшовицькою агіта­цією та поширенням революційних ідей у російській армії, а також через конфлікт Центральної Ради з більшовицькою владою. В обо­ронних боях у Києві в лютому 1918 р. брали участь також і деякі відділи, що підпорядковувалися генералові Міхаелісу. Під натиском більшовиків підрозділи 3-го Корпусу відійшли на Поділля, де зайняли околиці Вінниці. Тут під впливом місцевих польських поміщиків солдати Корпусу вдалися до оборони їхніх маєтків проти розорення місцевим селянством. У квітні 1918 р. це вилилось у ряд кривавих подій на околицях Немирова і Гніваня, що призвели до численних втрат серед польських військових та українських селян.

У безвихідній ситуації опинилися частини 2-го Корпусу, коли за умовами Брестського миру війська Центральних держав почали наступ на територію України та Румунії. Оскільки Корпус майже на половину складався з колишніх солдатів ІІ Бригади, яких австрійська військова влада визнала зрадниками, ця частина військових утворила “Головну раду” 2-го Корпусу з метою обійняти командування в Кор­пусі. Рада постановила відійти за Дніпро й усунула командувача Корпусу генерал-майора Сильвестра Станкевича, який був проти цього рішення і бажав передусім легалізувати становище польських збройних сил на території УНР. Генерал Станкевич був змушений виїхати до Києва. На чолі Корпусу було поставлено генерала Юзефа Галлера, колишнього командувача Карпатської бригади, після чого “Головна рада” 2-го Корпусу оголосила про саморозпуск, а Корпус продовжив шлях за Дніпро, якомога далі від австрійських військ.

У березні-квітні 1918 р. у Києві велися переговори між польським військовим командуванням та представниками українського військо­вого міністерства за участю командування німецьких військ в Україні з метою підписання договору, який мав чітко окреслити умови пе­ребування на території УНР польських військових формувань.

4 квітня було підписано “Умови перебування польських військ на території України”. Згідно з ними польські війська було оголошено нейтральними, що тимчасово, до настання можливості виходу їх до краю, перебували на території УНР. Забезпечення корпусів усім необхідним покладалося на українську сторону. Місцем тимчасового перебування польських військ визначалася Чернігівщина: Речиця - Гомель - Новозибків - Городня. Таким чином українці могли бути певні, що польські формування не почнуть захищати інтересів поль­ських поміщиків, що противилися проведенню аграрної реформи, як це було на Поділлі. У цей час командувачем польських військ на Україні призначили генерала Олександра Осинського.

Проте після встановлення Гетьманату політика німецького коман­дування в Україні змінилася. На вимогу австрійської військової влади було оголошено про саморозпуск польських військових відділів Одесь­кого округу. Було висунено вимогу переглянути умови договору. На початку травня переговори з польським командуванням було поновлено, але невдовзі вони припинилися через непоступливість німецької сторони - від самого початку німецьке командування вимагало повного роззброєння та демобілізації польських корпусів, на що командування польських військ в Україні, звичайно, не могло погодитися. Але й після припинення переговорів німці робили все, щоб не допустити існування у своєму запіллі ворожих збройних сил, оскільки польські корпуси були створені саме для боротьби з Цент­ральними державами, а прилучення ІІ Бригади було лише зайвим доказом їхньої антинімецької спрямованості.

Після невдалих спроб висунення ультиматумів 11 травня 1918 р. 2-й Польський корпус, бойовий склад якого налічував на початку місяця 2 363 солдата та офіцера, а також включав 80 кулеметів, 38 по­льових, 6 важких гармат та 4 літаки, було оточено біля Канева німець­кими військами і після тривалої битви роззброєно. Від командувача Легкої бригади 3-го Корпусу, в яку було переформовано частини 3-го Польського корпусу (у складі 2 147 офіцерів та солдатів, 41 куле­мета та 12 гармат на 5 червня 1918 р.), австрійська військова влада зажадала підписання умови про нейтралітет і підпорядкування, на що її командувач полк. Руммель був змушений погодитися, але зрештою 10 червня 1918 р. і вона була роззброєна австрійцями. Солдати роззброєних польських корпусів (1-й Польський корпус у Білорусі було демобілізовано 21 травня 1918 р.) частково повернулися до Поль­щі, частково були ув’язнені в німецьких та австрійських таборах для інтернованих, але частина продовжила бойову діяльність, уже у складі Польського війська на сході, до якого належали 4-а стрілецька дивізія на Кубані та 5-а дивізія в Сибіру, що різними шляхами повернулися до краю лише в 1919-1920 рр.

Постать генерала Галлера, що пізніше став на чолі польських військ у Франції, які у квітні 1919 р. було включено до складу Війська Польського, доля підлеглих йому частин та битва під Каневом, яку оголошено останньою битвою польських військ у Першій світовій війні, викликають великий інтерес з боку дослідників⁴.

Як це не дивно, у Центральному військовому архіві збереглося більше документів 3-го Польського корпусу. Документи 2-го Корпусу, що за чисельністю перевищував Третій, об’єднані всього в один фонд (І. 122. 71) і містять матеріали, датовані з лютого по травень 1918 р., причому більшість - за квітень-травень 1918 р. Отже, документація є далеко не повною і стосується переважно завершального етапу існування Корпусу. Фонд включає чотири справи. Першу (І. 122. 71/1) складають документи штабу 2-го Польського корпусу: рапорти командирів підрозділів до головного командування про ситуацію на місцях, листування командування Корпусу з командувачами окремих з’єднань і частин, накази та телеграми від командування Корпусу, листи і рапорти командування 2-го Корпусу до Головного команду­вання польських військ на Україні (до ген. Осинського), а також відомості про битву під Каневом з планом битви, списками полеглих тощо. Також у справі можна знайти окремі номери часописів, де йдеться про польські війська на Україні, “Ordre de Bataille” 2-го Кор­пусу, перепустки для його солдатів, “Умови перебування польських військ на Україні” від 2 квітня 1918 р., листування ген. Галлера з командуванням 28-ї німецької бригади, а також угоду про роззброєння 2-го Польського корпусу, підписану 12 травня 1918 р. після його поразки під Каневом.

Справа із сигнатурою І. 122. 71/2 містить численні дані розвідки, що надходили до штабу 2-го Корпусу: рапорти з місць розташування окремих підрозділів про розміщення там німецьких військ, про ставлення до польських формувань, у т. ч. з боку місцевого населення тощо. Документи цих двох справ (і. 122. 71/1 та І. 122. 71/2) роз­поділено за датою їх надходження і видання Генеральним штабом Корпусу і вміщено в окремі теки. На жаль, тут зібрано документацію штабу 2-го Польського корпусу лише за короткий період його існу­вання - з 28 квітня 1918 р. і до його роззброєння німецькими вій­ськами.

Третя справа фонду 2-го Польського корпусу (І. 122. 71/3) містить усього кілька аркушів, які тим не менш є дуже важливими для дослідження історії цього корпусу. Це рапорти, що містять таблиці з інформацією про бойовий і харчовий склад усіх частин, що входили до Корпусу, за квітень - травень 1918 р. Наступна справа (І. 122. 71/5[1]) складається з документів різного походження, складених без­системно, без жодної хронології. Тут і карта-схема розташування німецьких військових сил у районі Канева напередодні битви, і деякі накази Головного командування польських військ на Україні за березень-червень 1918 р. (у т. ч. наказ про ліквідацію Головного командування від 20 червня 1918 р.), а також різні листи та інші документи.

Документи 3-го Польського корпусу в Центральному військовому архіві складають п’ять фондів: Легка бригада 3-го Корпусу (І. 122. 72), Кавалерійський полк Легкої бригади 3-го Корпусу (І. 122. 73), Окремий дивізіон кінної артилерії Легкої бригади (І. 122. 74), 1-й Відділ бронеавтомобілів (І. 122. 75) та Шпиталь у Вінниці (І. 122. 76), що обслуговував солдатів та офіцерів розташованого в околицях 3-го Польського корпусу. Очевидно, більшість з них потрапила до варшавського Центрального військового архіву після Другої світо­вої війни: дослідники міжвоєнного періоду скаржилися на брак документів 3-го Польського корпусу⁵.

Фонд Легкої бригади 3-го Корпусу - це вісім справ: документи за квітень - серпень 1918 р. (І. 122. 72/1), документи господарчого характеру (І. 122. 72/2), накази командувача бригади та різних підлеглих йому підрозділів (І. 122. 72/3), книжка прибутків і видатків скарбника Легкої бригади (І. 122. 72/4), алфавітна книжка солдатів, віднесених до Вінницького концентраційного регіону, та список солдатів 2-ї компанії Окремого батальйону стрільців (І. 122. 72/5), книжка доручень (І. 122. 72/6), іменні списки солдатів та офіцерів Легкої бригади (І. 122. 72/7), а також копії документів стосовно польських військових формувань, зроблені Ліквідаційно-ревізійною комісією польських військ в Україні. Особливо цікавими є документи з першої справи фонду (І. 122. 72/1): зізнання солдатів Бригади, які брали участь у боях з місцевим селянством 14-17 квітня 1918 р. під Немировом, “Ordre de Bataille” Легкої бригади, інформація про кількісний стан відділів Корпусу (списки солдатів та офіцерів різних з’єднань і частин Легкої бригади 3-го Корпусу), документи відносно переговорів щодо умов перебування польських військ в Україні, рапорти до вищого командування, листування з австрійським командуванням та місцевою українською владою, а також умови щодо роззброєння Легкої бригади (від 10 червня 1918). Відомості цієї справи доповнюють документи справи І. 122. 72/8, серед яких можна знайти найрізноманітнішу інформацію стосовно польських військових формувань в Україні, причому деякі з них проливають світло на період формування польських корпусів на Україні, тобто з грудня до березня 1918 рр. Не менш цінними є накази командування в Києві до польських військ в Україні та накази командування Легкої бригади до підлеглих частин, що об’єднані у справі І. 122. 72/3, а також різноманітні списки солдатів та офіцерів частин, що входили до 3-го Польського корпусу (справа І. 122. 72/5). На жаль, ці документи стосуються переважно пізнього періоду існування 3-го Польського корпусу в Україні.

Фонд Кавалерійського полку Легкої бригади 3-го корпусу, в який було переформовано 7-й полк уланів, складається з двох справ: документи командування полку (І. 122. 73/1) та іменні списки солдатів та офіцерів Кавалерійського полку (І. 122. 73/2), серед них і список полеглих у боях під Немировом. Накази до Окремого дивізіону кінної артилерії Легкої бригади 3-го корпусу за березень-червень 1918 р. вміщено до справи І. 122. 74/1, що утворює фонд цього ди­візіону. Документація 1-го Відділу бронеавтомобілів, (фонд І. 122. 75) розподілена на 8 одиниць зберігання: вхідна кореспонденція (І. 122. 75/1), кореспонденція господарчого змісту (І. 122. 75/ 2 та 3), рахунки (І. 122. 75/4), відомості про зарплату офіцерів та солдатів (І. 122. 75/

3    і 6), накази командувачів корпусів до Відділу бронеавтомобілів (Відділ спочатку належав до 2-го Польського корпусу, але через нестачу бензину не зміг разом з ним продовжувати шлях до Канева і підпорядкувався командуванню 3-го Корпусу; з цієї причини фонд вміщує також листування з командуванням 2-го Корпусу) та Го­ловного командування польських військ в Україні до корпусів (І. 122. 75/7), а також бухгалтерська книжка Відділу (І. 122. 75/8). Фонд військового польського шпиталю у Вінниці складається з чотирьох справ, серед яких найціннішими є документи управління шпиталю (І. 122. 76/1). Документи названих фондів теж датуються переважно квітнем-червнем 1918 р., тобто стосуються завершального періоду існування 3-го корпусу.

Документи, утворені польськими військовими формуваннями в районі Одеси, містяться у фонді І. 122. 95 - Військові частини Одеського округу. Тут об’єднані різноманітні документи всіх поль­ських формувань регіону: коменданта Одеського військового округу, польських збройних сил Румунського фронту, Ради польських органі­зацій у Одесі та польського етапно-концентраційного пункту. Фонд включає такі справи: документи польського етапно-концентраційного пункту господарчого характеру за березень-травень 1918 р. (І. 122. 95/1), військового характеру - за грудень 1917 - квітень 1918 рр. (І. 122. 95/2) та за березень 1918 - квітень 1919 рр. (І. 122. 95/3), документи персональні (І. 122. 95/4), накази начальника польського пункту за січень-квітень 1918 р. (І. 122. 95/5), накази коменданта польських збройних сил району Бессарабії (І. 122. 95/6), накази польських збройних сил Одеського округу (І. 122. 95/7), поштова книжка етапно-концентраційного пункту (І. 122. 95/8), документи господарської секції штабу польських військових частин (І. 122. 95/9), фрагменти документації Ради польських організацій у Одесі (І. 122. 95/10).

Подібні документи залишив по собі й польський етапний пункт (з травня 1918 р. - інформаційно-вербувальне бюро), що діяв наприкінці 1917 - у 1918 рр. у Бердичеві (фонд І. 122. 77). Це накази, телеграми, розпорядження російського (у грудні 1917) та польського військового командування (І. 122. 77/1), інформаційні повідомлення (І. 122. 77/2), рапорти офіцерів та урядовців, що прибували до пункту (І. 122. 77/3), інформація про дезертирів та звільнених від служби у польських частинах (І. 122. 77/4), накази коменданта етапу за березень-травень 1918 р. (І. 122. 77/5), накази начальника району Південно-Західного фронту та командувача польських військ в Україні за січень-травень 1918 р. (І. 122. 77/6), касова книга пункту за лютий (І. 122. 77/7) та березень-травень 1918 р. (І. 122. 77/8).

Документація польських військових формувань в Україні є далеко не повною і достатньою мірою висвітлює лише завершальний період їх існування, тобто час від квітня по червень 1918 р. Документів за кінець 1917 - початок 1918 рр. у варшавському військовому архіві збереглося дуже мало. Це пояснюється тим, що вони створювались у неспокійний період революційних потрясінь, розкладу армії та гро­мадянської війни. Безперечно, велика частина документів загинула у вогні революції. Цей час характеризувався також нестачею в армії найнеобхіднішого, що відбилося і на стані документів, більшість з яких написано від руки, навіть накази вищого командування, що мали бути розповсюджені серед усіх підлеглих частин. На стані збереження документів польських корпусів позначилася слабка організаційна структура, відсутність в цих військових з’єднаннях централізації.

Одразу після роззброєння польських військових формувань в Україні задля систематизації документів та матеріалів щодо них було утворено Ліквідаційно-ревізійну комісію польських військ в Україні, і наявність більшості документів, що тепер перебувають в Центральному військовому архіві у Варшаві, є очевидно, результатом її діяльності. Проте більшість солдатів та офіцерів колишніх польських корпусів не повернулась одразу додому, а продовжила боротьбу у складі інших польських формувань - на Кубані, у Мурманську та Сибіру. Серед них були й службовці штабів польських корпусів, що забрали із собою частину їхньої документації. Частина ж документів польських корпусів після демобілізації їхніх вояків потрапила до німців та австрійців, які перенесли їх до Варшави, і лише після звільнення Польщі з-під окупації у 1918 р. вони потрапили до Військового архіву (тепер Центральний військовий архів, Варшава). На незадовільному стані збереженості документації польських військових корпусів в Україні наголошували ще дослідники міжвоєнного періоду, зазначаючи, що чимала їх кількість перебувала тоді в приватних руках⁶. Після окупації Польщі військами нацистської Німеччини всі документи з Військового архіву були перевезені до Німеччини, і тільки після завершення Другої світової війни вони повернулися до Варшави.

І на сьогодні, на жаль, документи, що знаходяться у фондах 2-го та 3-го польських корпусів, перебувають у поганому фізичному стані. Вони дуже рідко є підшитими, а папки, до яких їх вкладено, подеколи не замінювалися від часу створення справ. Як правило, справи не пронумеровано (щоправда, це є вадою багатьох справ польського Центрального військового архіву, що відносяться до міжвоєнного періоду; інколи трапляється стара нумерація, що не допомагає орієн­туватися в документах). Від часу створення справ не було проведено систематизації, і досі одна справа може об’єднувати документи різ­ного походження, різного часу. У більшості справ документи складено безсистемно, і це все вимагає ґрунтовної реорганізації.

Документи 2-го та 3-го польських корпусів доповнюють матеріали великого за обсягом (налічує 86 справ) фонду “Головний польський військовий комітет” (І. 122. 99). Особлива цінність цього фонду полягає в тому, що тут зберігаються документи за весь час існування Головного польського військового комітету (скорочено - Начполь), а також Головної ради польських збройних сил, на яку було пере­творено Начполь 4 лютого 1918 р. Оскільки Начполь, а потім і Го­ловна рада були органами, що координували діяльність польських військових формувань не тільки в Україні, але і на всій території колишньої Російської імперії (переважна більшість документів фонду стосується 1-го Польського корпусу в Білорусі), лише невелика частина документів Головного військового комітету має відношення до польських корпусів в Україні. Це передусім документи Головної ради польських збройних сил за лютий 1918 р. (І. 122. 99/88) та за лютий-травень 1918 р. (І. 122. 99/27), комісара Регентської ради (І. 122. 99/29), і особливо - справи 2-го та 3-го корпусів (І. 122. 99/30), а також листування з Південно-Західним фронтом (І. 122. 99/52). Тут зберігаються документи переважно політичного характеру: протоколи переговорів щодо статусу польських військових формувань в Україні, проекти угоди про перебування їх на території УНР та сама угода від 2 квітня 1918 р., листування з генералами Міхаелісом та Довбур- Мусницьким, рапорти до Регентської ради, а також невелика кількість несистематизованих документів за листопад 1917 - січень 1918 рр. Частина документів з фонду Начполю була видана у 1985-1995 рр. найвидатнішим польським дослідником історії польських військових формувань колишньої царської армії Мечиславом Вжосеком⁷. Зовсім мало інформації стосовно польських військ в Україні можна знайти у фонді Інспекторату польських збройних сил в Україні на чолі з генералом де Геннінґом-Міхаелісом, якому вони підпорядковувались (І. 122. 106; фонд складається лише з однієї справи). Стан зберігання документів цього фонду є кращим, ніж згаданих вище справ. Доку­менти підшито й пронумеровано.

У групі фондів “Східні формування” містяться також документи польської Вербувально-агітаційної організації (Organizacja Werbun- kowo-Agitacyjna, скорочено - ОВА), що була утворена в Україні після демобілізації польських військових корпусів. Вона цілком таємно від української влади займалася вербуванням поляків-військових до польських національних формувань, що за підтримки військових сил Антанти організовувались у 1918 р. у районі Мурманська та на Кубані. Діяльність організації охоплювала всю територію України (тут існувало п’ять відповідних пунктів - у Києві, Харкові, Одесі,

Вінниці та Львові), а також частково - Білорусі, Росії та Польщі (пункти у Мінську, Могильові, Москві, Новочеркаську та Варшаві). У середині листопада 1918 р., після звільнення Польщі з-під окупації та з появою можливості організації польського війська на рідних землях, Вербувально-агітаційна організація припинила існування.

Фонд Вербувально-агітаційної організації (І. 122. 107) розподілено на такі справи: кореспонденція з командувачем генералом Галлером у Москві (І. 122. 107/1), накази районних пунктів ОВА, Етапного командування польських військ на Україні та Головного командування ОВА (І. 122. 107/2), кореспонденція командування Організації з різними військовими властями (І. 122. 107/3), накази генерала Галлера за липень 1918 р. (І. 122. 107/4), плани організації ОВА (І. 122. 107/5), документи районних пунктів у Києві (І. 122. 107/6), Одесі (І.122. 107/7), Вінниці (І. 122. 107/8), Харкові (І.122. 107/9), Варшаві (І. 122. 107/10), Львові (І. 122. 107/11), Могилеві (І. 122. 107/12), Москві (І. 122. 107/13) та Новочеркаську (І. 122. 107/14), збірка документів по цих пунктах (І. 122. 107/15), документи польського відділу на Кубані (І. 122. 107/16), листи ув’язнених у більшовицьких таборах польських військовиків (І. 122. 107/17), розвідувальні дані (І. 122. 107/18), а також документи різного походження (І. 122. 107/19). Матеріали Вербувально-агітаційної організації не відображають повністю її діяльності в Україні. Оскільки ОВА була дуже законспірованою організацією, що діяла без згоди місцевої влади та була спрямована проти німецьких окупаційних військ, листування між командуванням окремих районних пунктів нерідко велося за допомогою шифрів, ключ до яких було втрачено, до того ж, чимало листів, очевидно, підлягало знищенню після надходження до адресата. На збереженості документів позначилися також незадовільні умови їх зберігання.

Іншим великим фондом, що містить документи стосовно поль­ських військових формувань колишньої царської армії в Україні, є фонд із сигнатурою І. 160. 1 - “Військова комісія Тимчасової дер­жавної ради Польського Королівства” (єдиний фонд групи фондів “Тимчасова державна рада”). Державна рада Польського Королівства, як і Регентська рада, була органом верховної влади цього державного утворення, що постала за згоди та діяли під контролем Центральних держав на території Царства Польського, окупованого Німеччиною та Австро-Угорщиною у 1915 р. Військовими справами в окупо­ваній Польщі займалася військова комісія Державної ради. Вона посередничала у переговорах Регентської ради та австро-німецького військового командування у справі Польського допоміжного корпусу, II бригада якого під командуванням полк. Галлера перейшла 15 лю­того 1918 р. фронт і долучилася до 2-го Польського корпусу, щодо утворення польських національних збройних сил, що отримали назву “Polnische Wehrmacht”, розробляла для них організаційну структуру, військовий статут, карний кодекс тощо, а також займалася справами польського війська на території колишньої Російської імперії. Ос­кільки формально командування польських військових корпусів та Головний польський військовий комітет визнавали Регентську раду за вищу владу Польського Королівства, і вважали, що вона має стати основним зародком влади у незалежній Польщі, військова комісія Державної ради активно листувалася з командуванням польських військ в Україні і була в курсі їх справ. Завдяки діяльності цієї комісії Регентська рада була обізнана у справах польських корпусів, що дало їй змогу втрутитись у відносини цих корпусів з командуванням німецьких та австро-угорських військ на окупованих ними територіях та переконувати німців у лояльності до них командування корпусів. Проте діяльність військової комісії не була достатньо продуктивною, щоб забезпечити тривале існування польських військ на Україні, а позиція австро-німецького командування щодо них - надто непохит­ною, і у червні 1918 р., без огляду на думку Державної та Регентської рад, польські корпуси на Україні було роззброєно.

Далеко не всі документи військової комісії стосуються польських військових формувань на території України. Відомості щодо ув’яз­нених після боїв у Галичині влітку 1917 р. солдатів Польської стрі­лецької дивізії містяться у справі ув’язнених (І. 160. 1/69). Документи щодо переходу фронту ІІ бригадою ПКП та сприйняття цього акту австрійцями, що пізніше визначило їхнє ставлення до 2-го Польського корпусу, до складу якого ввійшла ІІ бригада, містить справа І. 160. 1/60. Але більшість документів за березень-жовтень 1918 р., що ілю­струють обізнаність Регентської ради у справах польських військо­вих корпусів в Україні, точніше їхні відписи, зібрано у справі із сигнатурою І. 160. 1/61. Тут можна знайти листи військової комісії до представника австро-угорського міністерства закордонних справ Стефана Уґрона, до голови Ради міністрів Польського Королів­ства та інших урядовців і представників окупаційної влади при Регентській раді щодо польських корпусів на Україні, листи і ра­порти, що надходили до Регентської ради від командувачів кор­пусів, командування польських військ в Україні та Начполя, а також копії документів, що прибували з посильними від польських військ в Україні до Варшави. Значну частину цих документів було опу­бліковано М. Вжосеком у згаданих вище виданнях⁸.

У групі фондів під назвою “Військово-історичне бюро” (І. 341) у польському Центральному військовому архіві об’єднано документи, що збирались у міжвоєнний період і пізніше мали стати матеріалами для написання наукових праць. Тут містяться різноманітні копії та відписи документів, спогади учасників подій, а також проекти розвідок та окремі праці, що нерідко базуються на документах, недоступних сьогодні. У цій групі є фонд польських військових формувань, частина справ якого стосується польських формувань в Україні. Справа І. 341. 1/439 складається з відписів документів, призначених, імовірно, для написання праці з історії всіх польських “східних” формувань у 1917-1919 рр. (польські війська на Україні, у Білорусі, Мурманську, на Кубані та в Сибіру) і датуються 1926 р. Серед інших, тут є й копії документів польських корпусів в Україні. У справі із сигнатурою

І. 341. 1/442 зібрано матеріали до історії 2-го Польського корпусу кінця 1917-1918 рр., а також деякі спогади солдатів 2-го Корпусу. Наступна справа фонду (І. 341. 1/443) об’єднує документи, які було зібрано у 1938 р. для написання історичної праці під назвою “Нарис історії Легкої бригади 3-го Корпусу військ польських на Сході”. Справа містить велику кількість копій документів з історії Легкої бригади та командування польських військ в Україні, чимало спогадів та кілька нарисів, що є спробою узагальнення зібраного матеріалу. Очевидно, початок Другої світової війни перешкодив реалізації планів написання історії Легкої бригади 3-го Польського корпусу в Україні.

Доповненням до документів з історії польських військових фор­мувань колишньої царської армії на території України, що зберіга­ються в Центральному військовому архіві, є документи з Архіву Актів Нових у Варшаві. Тут відклалася документація Регентської ради Польського Королівства, яка брала активну участь у справах налагодження відносин польських військових корпусів в Україні з німецькою окупаційною владою та визнавалася ними як вища влада над польськими громадянами. Ці документи об’єднані у фон­ді “Цивільний кабінет Регентської ради”. Тут зосереджено мікро­фотокопії документів Цивільного кабінету, Ради міністрів, мініс­терств, департаментів і комісій Регентської ради та Державної ради Польського Королівства. Дослідника історії польських військових формувань в Україні зацікавлять передусім документи Цивільного кабінету у справі ІІ Бригади ПКП (справи 42, 43 і 50), польських корпусів в Україні (справи 48, 49, 50 а), Політичного, Державного департаменту та Міністерства закордонних справ щодо польського війська на території колишньої Російської імперії (справа 253) та документи військової комісії Державної ради щодо польських кор­пусів в Україні (справа 271). Щоправда, останні з названих документів є лише відзнятими на мікрофільм копіями документів, які можна знайти в Центральному військовому архіві у фонді військової комісії тимчасової Державної ради.

Тема утворення та діяльності польських військових формувань колишньої царської армії на території України в 1917-1918 рр. досі залишається недослідженою. Документи цих формувань - Польської стрілецької дивізії, 2-го та 3-го польських корпусів та дрібних військо­вих частин, хоча і недостатньо повно представлені в архівах Респуб­ліки Польща, загалом є цінним матеріалом для дослідження їхньої історії та відкривають для дослідників широкі перспективи щодо її вивчення. Опрацювання цієї теми є актуальним як для нашої держави, так і для Польщі, оскільки й там історія польських військових формувань в Україні також є практично не розробленою.

Артем Папакін

Опубліковано в журналі «Архіви України», №8-9, 2005

Література

¹ Про Польську стрілецьку дивізію писали: Савченко Г. П. Польські військові формування у Києві у 1917 році // “Ратфтк Kijowski”, Т. 6, “Роїасу w Kijowie”. - Kij6w, 2002. - С. 214-223; Його ж. Польські військові формування як чинник розгортання українського руху в російській армії (березень - травень 1917 р.) // Етнічна історія народів Європи. - К., 2001. - Вип. 8. - С. 84-89; Baginski H. Wojsko Polskie na Wschodzie, 1914-1920. - Warszawa, 1921; Lipinski W. Walka o niepodleglosc Polski, 1905-1918. - Warszawa, 1931.

²  Принцип організації документів у Польщі помітно відрізняється від україн­ського. Справи (teczki) об’єднуються в порівняно невеликі одиниці зберігання під назвою “zespol”, до якої можуть входити документи однієї інституції (наприклад, міністерства), військової частини (дивізії, бригади) тощо; ці одиниці утворюють “dzial”, де об’єднано документи різного походження за тематикою. Згідно з цим тут і далі застосовується такий переклад польських термінів: “teczka” - справа, “zespol” - фонд, “dzial” - група фондів. Детальний опис документів варшавського Центрального військового архіву, що стосуються інших польських “східних” формувань (утворених на території колишньої Російської Імперії), див.: Woyno J. Materialy archiwalne do dziejow polskich formacji wojskowych w Rosji (1914-1920) // Biuletyn wojskowej sluzby archiwalnej. - 2002. - № 25. - S. 160-188.

³  Фонды Российского государственного военно-исторического архива. Краткий справочник. - М.: “Российская политическая энциклопедия”, 2001. - С. 86, 127.

⁴  На тему 2-го та 3-го польських корпусів див.: РуккасА. О. Створення польських національних частин на Румунському фронті (листопад 1917 р. - березень 1918 р.) / Над Дніпром і Віслою. Матеріали міжнародної наукової конференції “Україна і Польща у визвольних змаганнях ХІХ - початку ХХ ст.”. - К., 2004. - С. 18-36; Aksamitek S. Epizod dziejow II Korpusu polskiego w 1918 r. // Wojskowy przegl^d historyczny. - 1988. - № 3. - S. 157-167; Baginski H. Op. cit.; BergelR. Dzieje

II   Korpusu Polskiego. - Warszawa, 1921; HlawatyA. Dzieje 6 pulku ulanow Kaniows- kich. - Londyn, 1973; Grosfeld L. Polskie reakcyjne formacje wojskowe w Rosji, 1917­1919. - Warszawa: “PWN”, 1956; Krotki zarys dziejow polskich formacji wojskowych na Wschodzie (II Korpus, III Korpus, 4-ta Dyw. Strzlcow, 5-ta Dyw. Syberyjska, Oddzial Kaukaski). - Warszawa, 1921; Lipinski W. Op. cit.; Rzepecki J. Rodowod wojska Drugiej Rzeczypospolitej. - Warszawa: “Bellona”, 1998; Waskow-Wyszomirski W. Na zakr^tach historii. Rzecz o III Korpusie Wojsk Polskich na Wschodzie. - Katowice, 1938; Wrzosek M. Polski czyn zbrojny podczas pierwszej wojny swiatowej 1914-1918. - Warszawa: “Wiedza Powszechna”, 1990; Wrzosek M. Polskie korpusy wojskowe w Rosji w latach 1917-1918. - Warszawa: “Wiedza Powszechna”, 1969; Zarys dziejow wojskowosci Polskiej w latach 1864-1939. - Warszawa: “Oficyna wydawnicza VOLUMEN”, 1990.

⁵  Lipinski W. Archiwa formacji polskich z wojny swiatowej. - Warszawa: “WBH”, 1929. - S. 19.

⁶  Lipinski W. Archiwa formacji polskich... - S. 19-20; Lipinski W. Walka zbroj- na... - S. 429.

⁷  Wrzosek M. Polskie formacje wojskowe na Ukrainie w 1918 r. // Zeszyty Nau- kowe Filii UW w Bialymstoku. - Zeszyt 44. Humanistyka. - T. VIII. Dzial H - Prace Historyczne. - 1985. - S. 81-204; Item. Polskie formacje wojskowe na Ukrainie w 1918 r. Cz^sc II // rbid. - Zeszyt 66. Humanistyka. - T. XII. Dzial H - Prace History­czne. - 1989. - S. 191-249; Item. Polskie formacje wojskowe na Ukrainie w 1918 r. Cz^sc III // Ibid. - Zeszyt 71. Humanistyka. - T. XIV. Dzial H - Prace Historyczne. - 1990. - S. 67-140; Item. Polskie formacje wojskowe na Ukrainie w 1918 r. Cz. IV // Ibid. - Zeszyt 56. Humanistyka. - T. X. Dzial H - Prace Historyczne. - 1991. - S. 139­222; Item. Polskie formacje wojskowe na Ukrainie w 1918 r. Cz. V // Ibid. - Zeszyt 76. Humanistyka. - T. XV. Dzial H - Prace Historyczne. - 1993. - S. 129-278; Item. Polskie formacje wojskowe na Ukrainie i Bialorusi w 1918 r. Cz. VI // Bialostockie Teki Historyczne. - T. 1. - Bialystok, 1995. - S. 139-225.

⁸ Wrzosek М. Роккіе йгтасіе wojskowe па икгаіпіе w 1918 г. // Zeszyty №и- kowe Filii UW w Bialymstoku. - Zeszyt 44. - Humanistyka. Т. VIII. Dzial Н - Ргасе Histoгyczne. - 1985. - S. 81-204; Иет. Polskie foгmacje wojskowe na Ukгainie w

1917   г. Cz§sc II // Іbid. - Zeszyt 66. - Humanistyka. Т. XII. Dzial Н - Ргасе Histoгyc- zne. - 1989. - S. 191-249; Иет. Polskie foгmacje wojskowe na Ukгainie w 1918 г. Cz§sC// !М. - Zeszyt 71. - Humanistyka. Т. XIV. Dzial Н - Ргасе Histoгyczne. - 1990. - S. 67-140; Шт. Polskie foгmacje wojskowe na Ukrainie w 1918 г. Cz. V // !М. - Zeszyt 76. - Humanistyka. Т. XV. Dzial Н - Ргасе Histoгyczne. - 1993. - S. 129-278; Иет. Polskie foгmacje wojskowe na Ukгainie і Bialoгusi w 1918 г. Cz. VI // Bialostockie Teki Histoгyczne. - Т. 1. - Bialystok, 1995. - S. 139-225.

Крым делится на несколько природно-климатических районов, или подзон: северную (степную), предгорную, горную, южнобережную и керченскую. Степи Северного Крыма, характеризующегося континентальным климатом, были покрыты ковыльно-разнотравной эфемерной растительностью, а теперь в основном распаханы. Благодатный Южный берег Крыма отличается субтропическим теплым средиземноморским климатом. В Крымских горах, с которых стекают относительно небольшие, но бурные весной реки, произрастают леса из дуба, бука, местной сосны. Керченская подзона близка по климату и рельефу к степной части Крыма.

Природные условия Южного Крыма издревле благоприятствовали развитию земледелия, мореходства, рыбных и других промыслов. Северные районы полуострова были пригодны главным образом для скотоводческих племен, которые исторически были тесно связаны с кочевым миром всего Северного Причерноморья. Наличие на Керченском полуострове естественных запасов железных руд стимулировало архаическое металлургическое производство.

Крым в силу географического и стратегического положения играл значительную роль в экономической и политической жизни юго-западных регионов нашей страны. Пролегавшие через полуостров морские транзитные пути связывали Приазовье и Северное Причерноморье со странами Средиземноморья.

Начиная с эпохи античности Крымский полуостров назывался по имени одного из населявших его древних племен Таврикой. Современное наименование края возникло, по мнению ряда ученых, только после XIII в. Первоначально так называли основанный монгольскими завоевателями г. Крым, соответствующий нынешнему Старому Крыму. Имя этого города, ставшего резиденцией одного из возникших в 1243 г. наместничеств (улусов) Золотой Орды, постепенно распространилось на весь полуостров. В таком широком значении название Крыма встречается в сочинении арабского географа XIV в. аль-Омари.

История Крыма, являющегося одним из очагов раннего обитания человека, составляет неразрывную часть истории народов СССР. «Определяющее значение в исторических судьбах Крыма, — отмечал акад. Б. Д. Греков, — имели его взаимоотношения с земледельческим населением Русской равнины. На Крымском полуострове происходили исторические события, имевшие большое значение для нашей Родины».

В силу географического положения, экологических и исторических условий полуостров уже с глубокой древности был своеобразным перекрестком истории различных племен, народов и культур. Здесь взаимодействовали цивилизации античной Греции и Рима, Древней Руси и Византии, Хазарии и Балканских стран. Примечательной особенностью местного историко-культурного процесса была полиэтничность — совместное обитание самых различных по физическому облику и языку племен и народов.

Древнейшими насельниками Крыма были киммерийские и скифские племена — выходцы из Северного Причерноморья. В эпоху античности на юге полуострова возникают греческие колонии, а позднее — римские, византийские и итальянские владения. В Крыму издавна обитали также славяне, готы, армяне, представители многих других народов. В период раннего средневековья на полуостров стали проникать тюркоязычные племена - хазары, печенеги, кипчаки (половцы). После образования в XIII в. Золотой Орды здесь поселяется часть монгольских и тюркских народов, основу которых составили кипчаки. Будучи в своей основной массе кочевниками и полукочевниками, они заселили главным образом равнинные северные районы полуострова. В исторической литературе высказывалось мнение о том, что именно на основе этих степных: племен и шло формирование крымских татар. Однако вопрос об их происхождении составляет довольно трудную проблему, которая еще не решена полностью в науке. Крымские татары исторически и этнически были связаны не только с кипчаками, но и с другим тюркоязычным населением края. В частности, южнобережные татары относились не к кипчакской, а к так называемой огузской группе тюркских языков. Основное ядро этой части крымских татар, вероятно, сложилось из потомков тех степных тюркоязычных племен, которые проникли на юг полуострова еще до прихода кипчаков.

Важную роль в этнической истории крымских татар сыграло образование Крымского ханства, возникшего в XV в. на обломках Золотой Орды. Очевидно, в период становления и последующей истории ханства (приблизительно между XIII—XVI вв.) и происходит формирование крымских татар как народности.

В силу исторических и других причин крымские татары отличаются от татарского населения Поволжья, Приуралья, Сибири. Главным образом это выражается в специфике их внешнего облика, материальной и духовной культуры. Крымские татары выделяются своим более европеоидным антропологическим типом, своеобразными чертами быта, обычаев и языка. Истоки крымско-татарского языка восходят к эпохе распада Золотой Орды и образования Крымского ханства. Старейшие памятники этого языка, сформировавшегося на базе различных народных говоров и диалектов, относятся к XVII в.

Крымский полуостров издревле привлекал внимание своим благотворным климатом, живописной природой, загадочными обитателями степей и гор. Начиная с древнегреческих и римских поэтов и историков, этому своеобразному краю было посвящено множество интересных и вдохновенных строк. Таврида описывается в трудах «отца истории» Геродота, в произведениях Страбона, Плиния, Птолемея. Немало писали о ней и средневековые византийские, арабские, итальянские, турецкие авторы. Замечательные сведения о Херсоне (Корсуни), Судаке (Суроже) и других крымских городах сохранились в русских летописях. В них отразились важные исторические события, связанные с Хазарским каганатом, Древнерусским государством, Крымским ханством.

В многовековой истории Крыма важной и крупной вехой было вхождение края в состав России в XVIII в.

Несмотря на гнет помещиков, капиталистов, местных татарских феодалов, это событие объективно имело большое прогрессивное значение. Одним из важнейших позитивных итогов присоединения была все развивающаяся солидарность крымских трудящихся с общероссийским демократическим и революционным движением в совместной борьбе против буржуазно-помещичьего строя.

После вхождения Крыма в состав России резко возрастает интерес к местным памятникам истории и культуры. Многие энтузиасты занялись коллекционированием археологических находок, сбором античных монет, обследованием древних городищ. В 1820 г. в Феодосии, а в 1825 г. в Керчи были открыты первые историко-археологические музеи в Крыму. В первой половине XIX в. Весь мир облетела весть о находке замечательной скифской золотой вазы из курганного захоронения Куль-Оба недалеко от Керчи.

Крым зачаровывал многих отечественных и зарубежных путешественников, ученых, поэтов, искренне полюбивших этот край. Широкую известность в начале XIX в. получила «Таврида» — историко-поэтическая элегия К. Н. Батюшкова. Культура и история Крыма привлекали и А. С. Пушкина, совершившего в 1820 г. поездку в Гурзуф. В написанном затем поэтом знаменитом «Бахчисарайском фонтане» дано художественное отображение истории Крымского ханства при династии Гиреев.

Богатое историческое прошлое Крымского полуострова стало подлинным достоянием науки в годы Советской власти. Наши ученые внесли большой вклад в изучение этого края, обогатив современную науку крупными открытиями. Всемирное признание получили раскопки столицы Боспорского царства —Пантикапея и других памятников Крыма и Северного Причерноморья.

Страницы прошлом и настоящей истории Крыма полны знаменательными событиями, представляющими живой интерес для современности. Исследователей, деятелей литературы и искусства, широкие круги читателей привлекают эпопея революционных бурь 1905—1907 гг., восстание матросов на легендарном крейсере «Очаков». В одном ряду с ними стоит героический штурм Перекопа и разгром врангелевских банд, немецких и англо-французских оккупантов в 1918—1920 гг. Неувядаемой славой покрыли себя мужественные защитники Крыма в годы Великой Отечественной войны. В ожесточенной борьбе с немецко-фашистскими интервентами на стратегически важном крымском плацдарме действовали подпольные группы, сотни и тысячи партизан. Несгибаемую стойкость проявили советские люди при обороне Севастополя, легендарный подвиг совершили защитники Аджимушкая.

Крымский полуостров в настоящее время территориально входит в Украинскую ССР, в состав которой он был включен в 1954 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР. В соответствии с республиканским политико-административным делением он образует Крымскую область с характерным для нее многонациональным населением. Согласно последней Всесоюзной переписи, в 1979 г. в области жило 2 135 919 человек. Наиболее многочисленные группы населения составляют русские (1 460980 человек), украинцы (547336 человек), белорусы (43 214 человек), евреи (22 597 человек). В Крыму обитают и татары, которых насчитывается 13 тыс. человек.

Из введения к сборнику «Крым: прошлое и настоящее», Институт истории СССР АН СССР, 1988

Польські еміграційні центри, де зберігається частина зібрань, різняться між собою історією, статусом та профілем зосереджених там документів. Однак, у більшості - це установи, що у своїй діяльності поєднують функції архіву, бібліотеки і музею. Як результат - до складу їхніх зібрань, поряд з архівними документами (включно з картографічними матеріалами, фотографіями, афішами, плакатами, листівками, аудіо- та відеодокументами), входять бібліотечні збірки та музейні об’єкти, що в багатьох випадках тематично пов’язані з цими джерелами. У різнорідній за формою та змістом документації міс­тяться цінні відомості, що стосуються не лише політичної та госпо­дарської історії Польщі, але й зв’язків Польської держави із сусідами, з національними і релігійними меншинами, а також документи, які висвітлюють життя польської еміграції та емігрантів інших націо­нальностей, які залишили польські землі. До останньої групи належать і українці, які від кінця ХІХ ст. масово виїжджали з Галичини, переважно до Північної Америки, де створювали культурні центри, що існували поряд з польськими, а зв’язки між ними часто були від­дзеркаленням давніх відносин у країні.

Метою цієї публікації є спроба охарактеризувати багату архівну спадщину найбільших полоністичних інституцій з точки зору при­датності їхніх зібрань для дослідження історії польсько-українських відносин у ХІХ-ХХ ст. не лише на польських землях, але й на емі­грації, де обидві спільноти вихідців і надалі функціонували поряд. При підготовці даної публікації стали в нагоді результати власних пошуків авторки, відомості, надіслані працівниками архівів полоніки про зміст документів, що там зберігаються, а також виданий науково- довідковий апарат - описи фондів чи путівники по фондах ряду інституцій. Використано також досить обширну літературу з історії полоністичних інституцій та їхніх зібрань. Придалися й журнали або звіти про діяльність, які видано окремими полоністичними інституціями. Для систематизації інституцій, про які йтиметься далі, застосовано географічний принцип, що вирізняє полоністичні інституції Північної Америки та країн Європи¹.

Україніка в польських інституціях Північної Америки

До провідних польських інституцій на північноамериканському континенті належать: Інститут Юзефа Пілсудського у Нью-Йорку, що існує з 1943 р., Польський науковий інститут у Нью-Йорку, Централь­ний архів Полоністики в Очард Лейк та Польський музей в Чікаго. В Інституті Пілсудського у Нью-Йорку зосереджено матеріали від другої половини ХІХ ст. і до сьогодні². Найціннішу частину збірки становлять документи передвоєнного Інституту Ю. Пілсудського у Варшаві та Військового історичного відділу у Варшаві, врятовані від знищення у 1939 р. До цієї групи належать такі фонди: Генеральна канцелярія ад ’ютанта Верховного Головнокомандувача (1918-1922), Сілезьке повстання, Ліквідаційна комісія генерала Луціяна Желі- довського (1926), Центральна Литва (1920-1922), Архів генерала Юліана Стахевича, Архів Едварда Смігли-Ридза, Теки генерала Тадеуша Розвадовського, Архів Військового історичного відділу. Ці документи передано Інститутові Посольством Речі Посполитої у Вашінгтоні. Вони становлять важливе доповнення до архівних документів країни у сфері дослідження політичної історії польсько- українських відносин за новітніх часів, а особливо в роки поль­сько-української війни (1918-1919). Так, основний матеріал щодо польсько-українського конфлікту стосовно Східної Галичини містять документи, що зберігаються у фонді Генеральної Канцелярії ад ’ю- танта Верховного Головнокомандувача, що становить фрагмент так званого Бельведерського архіву, врятованого у Варшаві. Тут від­клалися документи канцелярії глави держави і верховного головно­командувача, маршалка Юзефа Пілсудського періоду від листопада 1918 до грудня 1922 рр., що містять цінну інформацію щодо перебігу військовий подій на польсько-українському фронті та міжнародної ситуації й настроїв, які панували в суспільстві³. В окремому архівному фонді зберігаються документи Української військової місії за 1919­

1921    та 1927-1931 рр.⁴, яку було створено у Варшаві 1919 р. з метою координування військових дій УНР та Другої Речі Посполитої. Фонд містить понад 100 документів разом з додатками, у т. ч. накази Місії, рапорти командирів українських військових одиниць, листування між Головним отаманом Симоном Петлюрою та Місією, листування про контакти української та британської і французької військових місій; інформаційні повідомлення з таборів інтернованих у Польщі; матеріали, пов’язані з ліквідацією Місії у 1920-1921 рр. Складо­вою фонду є документи за 1929-1931 рр. з інформаційними пові­домленнями ІІ відділу Г оловного штабу Війська Польського та Мініс­терства внутрішніх справ щодо становища українського населення в Польщі, Радянській Україні та на еміграції.

Цінні матеріали з питань дипломатичної діяльності, передусім усіляких посередницьких спроб, до яких вдавалися союзники для вирішення польсько-українського конфлікту, містяться в документах, що відклалися в результаті діяльності осіб - учасників тих подій. До цієї групи належать документи генералів Тадеуша Розвадовського⁵ та Юзефа Якліча⁶, полковника Романа Міхаловського⁷ та Міхала Соколницького⁸. Серед паперів генерала Розвадовського зберігаються важливі документи, що стосуються польсько-українських відносин за часів конфлікту з більшовицькою Росією 1920 р. Частиною архівної спадщини полковника Міхаловського є й матеріали місії генерала М. Бартелема у Львові, який у січні 1919 р. вів мирні переговори з приводу польсько-українського конфлікту. До Інституту Юзефа Пілсудського у Нью-Йорку потрапили також документи Польського посольства в Лондоні, передані працівником дипломатичних служб довоєнного періоду Октавіаном Ястшембським. Після мікрофільму­вання ці документи було подаровано Інституту ім. генерала Сікор- ського в Лондоні. Серед них вирізняються матеріали, що стосуються польсько-українських відносин у Другій Речі Посполитій, а саме: документи національних меншин, у тому числі стосовно українського шкільництва у Польщі, українських справ на міжнародній арені, вбивства посла П. Войкова у Варшаві та Симона Петлюри в Парижі. Події міжвоєнного періоду висвітлюють також фрагменти спадщини полковника Александра Кавалковського, більша частина якої збері­гається в Польській бібліотеці в Парижі. До Інституту Юзефа Піл- судського в Нью-Иорку потрапило 7 тек, серед них - меморандум А. Кавалковського 1934 р., присвячений українській шкільній справі, та розвідка стосовно облоги Львова у 1918 р.

Архівні джерела з питань польсько-українських відносин часів Другої світової війни відклалися переважно в документах Гене­рального консульства Речі Посполитої у Нью-Иорку, що зберігаються в Інституті Юзефа Пілсудського. Історикам стануть у пригоді мате­ріали до Національної доповіді Консульства, де простежено як події у Польщі, так і життя польської еміграції у Сполучених Штатах. Серед них меморіали, рапорти, звіти, збірки, вирізки з української преси щодо України та її стосунків з Польщею та поляками у кон­тексті тогочасної міжнародної ситуації. Заслуговують на увагу харак­теристики українських політичних груп у Сполучених Штатах, ана­літичний матеріал, що висвітлює ставлення американської влади до українців, а також української еміграції до Польщі в 1939-1945 рр. Окремі розробки висвітлюють теми організаційної структури українців у Канаді, діяльності греко-католицької та православної церков серед української еміграції в Північній Америці. У матеріалах Консульства відклалися також звіти про слов’янський рух у США та повідомлення щодо організації і проведення слов’янських конгресів. Інформацію періоду Другої світової війни можна знайти в окремих матеріалах, що відклалися в зібраннях приватних осіб. Так, у документах полковника Романа Умястовського⁹, подарованих Інституту Пілсудського Яном Новаком-Єзьоранським, віднайдено щоденник за 1939-1945 рр., а також інформацію про оборону Львова у 1939 р.

Про українські справи у повоєнний час інформують документи з архівів Едмунда Харашкевича¹⁰ та Юзефа Ліпського¹¹. Серед доку­ментів першого зберігаються інформаційні матеріали, доповіді та листування, що стосуються життя України в 1968-1972 рр.; друго­го - листування, повідомлення, газетні вирізки за 1951-1958 рр., присвячені українським питанням.

Дещо відмінний характер мають колекції Польського наукового інституту в Нью-Иорку, що складаються переважно з матеріалів, зібраних діячами культури (науковцями, письменниками, поетами, музикантами), а також документів польських організацій, що діяли на чужині¹². Інститут створено у 1942 р. з метою продовження діяльності на еміграції Польської академії наук. Попри ліквідацію ПАН у Польщі в 1951 р. Інститут продовжує свою діяльність, підтримуючи розвиток польської культури і науки на чужині. Багато років Інститутом керував знаний історик, професор Оскар Халецький. Архівний фонд цієї установи обіймає кілька десятків фондів, крайні дати яких охоплюють період від початку XV! ст. до сучасності. Для українознавчих досліджень важливе значення мають два фонди: Посольство Речі Посполитої у Вашінгтоні (1919-1945) та Польське Посольство в Ріо-де-Жанейро (1918-1945). Документи Посольства Речі Посполитої у Вашінгтоні містять матеріали з історії України як міжвоєнного періоду, так і часів Другої світової війни. Це передусім політичні рапорти Департаменту національностей Міністерства внутрішніх справ щодо польсько-українських відносин, зокрема звіти про діяльність українських політичних і парамілітарних організацій у Східній Польщі у 1919-1945 рр., рапорти про політичне й економічне становище на східних польських окраїнах під час радянської окупації 1939-1941 рр., огляди української преси, що видавалася за часів Другої світової війни. У збірці документів Посольства, разом з типо­вою документацією, знаходимо газетні вирізки та публікації. Серед останніх заслуговують на увагу: “Die Ukraine und Die Angrenzen­den Gebiete” (Кеннігсберг, 1941), книга відомого історика Оскара Халецького “Polish-Russian Relations. Past and Present” та публікація Яна Чекановського “Stosunki narodowosciowe i wyznaniowe na Litwie i Rusi” (Львів, 1918). Подібними до нього за характером є й доку­менти Польського Посольства у Ріо-де-Жанейро за 1918-1945 рр. Для дослідників польсько-українських відносин стануть корисними дипломатичне листування, меморандуми польського МЗС та різних дипломатичних установ, пов’язані з українським питанням, мате­ріали щодо польсько-радянської війни 1920 р., рапорти польських консульств щодо польських емігрантів і польських меншин - євреїв і українців, які проживали у Бразилії (1920-1921) та Аргентині (1943), узагальнені рапорти щодо української преси, що видавалася в Бразилії у 30-х роках ХХ ст., матеріали з питань української пропаганди (1932-1935), а також інформація про діяльність і поїздки митрополита Андрея Шептицького. У спеціальних рапортах Польського посольства йдеться про діяльність представника України Еміля Косия в Південній Америці, релігійні переслідування у СРСР, поляків у Південній Америці та їхнє ставлення до українських справ. Для вирішення контроверсійних питань щодо стосунків обох народів під час Другої світової війни стануть у нагоді офіційні рапорти польського МЗС у Лондоні польському міністрові в Ріо-де-Жанейро відносно польсько- українських стосунків та матеріали про польсько-українські сутички на Волині у 1943-1944 рр.

Багатими на інформацію є й матеріали приватних осіб, передані на зберігання до Польського наукового інституту (далі - ПНІ). Серед документів Оскара Халецького містяться нотатки та фотокопії з ар­хівних джерел, що стосуються Брестської унії, а також рецензія на книгу “From Florence to Brest 1439-1596”, що видана нещодавно у перекладі польською мовою¹³. До найдавніших документів, які збе­рігаються у ПНІ, належать документи роду Потоцьких із Ланцута (1501-1971), у тому числі лист міщан Білої Церкви до короля Сигіз- мунда ІІІ з проханням захистити їх від жорстокості волинського воє­води кн. Януша Острозького (1590), виписи з луцьких і київських гродських книг зі скаргами на київського воєводу Януша Острозького (1599) та листування М. Потоцького з приводу його російського гро­мадянства (1911).

Матеріали про польсько-українські відносини часів Другої сві­тової війни та з історії католицької і православної церков у Польщі зберігаються серед документів Вацлава Ледницького¹⁴, історика літе­ратури й русиста. У документах Фелікса Гросса можна знайти бібліо­графію праць за 1921-1949 рр., що стосуються Центрально-Східної Європи, газетні вирізки з окремих проблем Центральної та Східної Європи, а також стосовно євреїв в Україні. Цінну інформацію містять документи окремих організацій і товариств, що діяли на еміграції, а нині зберігаються у ПНІ. Серед документів Польського військового технічного інституту в Лондоні за 1941-1945 рр. - газетні вирізки, що стосуються українських військових таборів у Великій Британії, а також присвячені Польщі, де зосереджено інформацію про українців та їхнє становище в окупованій Польщі. Вирізки з окремих чисел українських газет, що видавались у США, з нагоди 300-річчя пере­моги Собєського під Віднем знаходимо серед документів Польсько- американсько-австрійського комітету дружби, створеного 1982 р. з метою вшанування згаданої річниці.

Матеріали щодо Львова та його жителів зберігаються у таких фондах: Колекція фотографій Кароля Бурке, 1914-2000 рр. (діапо­зитиви Львова на склі 1918 р.), документи родини Ґутовських (1932-1957), Колекція карт (1655-1978) (карта Львова з праці Брау- на-Гогенберга; Кельн, 1618). Повний список колекцій (архівних фондів), що зберігаються у Польському науковому інституті у Нью- Йорку, долучено до загального переліку фондів польських державних архівів (база даних SEZAM) і є доступним в Інтернеті за адресою: www.archiwa.gov.pl/sezam.

Величезні за розмірами архівні, музейні та бібліотечні фонди зосереджено в одній з найважливіших польських закордонних інсти­туцій на теренах США - Центральному архіві полоністики в Очард Лейк. Архів було започатковано у 1879 р., коли ксьондз Юзеф Домб- ровський, спираючися на буллу папи Льва ІІІ від 14 січня 1879 р., заснував у Детройті Польську семінарію для підготовки ксьондзів для польських парафій. У 1909 р. її перенесли до Очард Лейк. На базі семінарії ректори створили Вищу школу і Колегію N.M.P., зго­дом було створено наукові інститути, що функціонують і донині як дослідницькі осередки з питань полоністики. З полоністичних наукових закладів виокремилися архіви, бібліотеки і музеї. Протягом більш як 100-річної історії полоністичних закладів нагромаджено рукописи, стародруки, американську полоніку, польські і полоністичні періодичні видання, фотодокументи, спеціальні зібрання (картографія, нумізматика, філателія), а також документацію польських організацій та приватні колекції. Цей багатий джерельний матеріал є основою для дослідження історії польської й української еміграції у Сполучених Штатах та взаємовідносин між ними. Дослідженням у цьому напря­мі сприятимуть матеріали Архіву Полоністики, що зосереджує доку­менти від найдавнішої польської еміграції та інших етнічних груп, статистичні й описові відомості, складені за окремими штатами США. Значну інформацію за даною темою містить і документація польських парафій, зокрема щоденники ксьондзів, а також рукописи розвідок, присвячених історії окремих парафій. Крім того, до Очард Лейк потрапили, як дарунки від парафій та окремих осіб, матеріали безпосередньо української, словацької та литовської парафіяльних спільнот. Вони дають загальне уявлення про релігійне, суспільне і культурне життя різних етнічних груп. Чимало інформації із зазначеної теми містять фонди приватних осіб. Одним з найбільших серед них є особовий фонд Артура Вальдо¹⁵, що складається з різнорідних документів, видань та газетних вирізок. Серед біогра­фічних матеріалів заслуговують на увагу відомості про життя та діяльність більш як 30-ти відомих осіб, у тому числі про Олександра Колессу, українського історика літератури, Юзефа Теодоровича, львівського вірменського архієпископа, Станіслава Шептицького, генерала Війська Польського і рідного брата митрополита Андрея Шептицького. Серед архівних джерел різних організацій, що їх зібрав Валдо, привертають увагу документи Осередку карпатців у Чікаго. Серед них - матеріали про участь українців у Другому корпусі та битві при Монте Кассіно. Це питання жваво дискутувалося на сторінках української і польської преси в США, а порушила його стаття в “Ukrainian Echo”, опублікована у березні 1986 р. Поряд із газетними вирізками з цього питання, серед документів знаходяться неопубліковані розвідки Г енріка Щигали “Montekasynskie echa”, “List Kola Lwowian w Chicago do polskich organizacji z 11 czerwca 1987 r.”, що містить протест щодо опублікованої в “Ukrainian Echo” статті, текст виступу Щепана Веселого з цього питання від 9 серпня 1988 р. Складовою збірки Валдо є й переклади польською мовою статей з української періодики за січень - лютий 1942 р. та матеріали стосовно Другого Всеслов’янського віча, який відбувся у США 4-5 квітня 1942 р. Тема з’їзду - організація всіх слов’янських народів для бо­ротьби з нацизмом (участь у засіданнях взяли представники Чехії, Сербії, Болгарії, Хорватії, Югославії, України, Білорусі та Польщі). Український акцент мають також публікації, включені до складу фонду А. Вальдо. Серед них, наприклад: праця Юзефа Хоцішевського “Podr^cznik geografii ojczystej zawieraj^cy tresciwy opis ziem dawnej Polski z uwzgl^dnieniem dzisiejszych stosunkow i podzialu politycznego. Dodana krotka wiadomosc o Czechach i Rusinach” (Чікаго, 1894), а також Міхала Чайковського “Вернигора. Український вірш. Історична повість 1768 року”, видана Владиславом Диневичем (Чікаго, 1894).

Україніка в польських і полоністичних інституціях у Європі

Однією з найдавніших емігрантських польських інституцій у Європі є Польська Бібліотека та Історико-літературне товариство в Парижі, засноване осередком польських емігрантів після Листо­падового повстання. Тут також зберігається ряд важливих джерел, як оригіналів, так і рукописних копій, з історії польсько-українських відносин на різних історичних етапах. Найдавніші джерела, що відображають стосунки Першої Речі Посполитої з Росією та насе­ленням, яке мешкало на її території, здебільшого в копіях ХІХ ст., відклались у таких фондах:

-    Колекція матеріалів, що стосуються польських справ від ХІІІ до XV ст. - копії листа папи Пія ІІ до київського єпископа Григорія від 1458 р. та дарча короля Казиміра Великого 1358 р. на село Стубно під Пшемишлем;

-    Колекція матеріалів часів правління Сигізмунда ІІІ та Владисла­ва IV (1584-1644) - містить список актів і надань села Коропуж Львів­ської землі за 1425-1622 рр. та універсал Берестейського синоду, датований 9 жовтня 1596 р.;

-    Колекція матеріалів часів Августа II (1696-1733) - на увагу заслуговують копії листів: запорозького полковника Семена Палія до віленського воєводи, гетьмана Великого князівства Литовського, князя Казиміра Сапєги (Фастів, 1696); гетьмана Івана Мазепи до берестейського старости (Дубно, 11 лютого 1706 р.); копія твору Антонія Завадського “Historia o pozabijaniu Bazylianow w pdockiej cerkwi przez cara moskiewskiego” (30 червня 1705 р.) та оригінал листа генерального маршалка Руського воєводства М. Росновського до краківського каштеляна Адама Сенявського (Вішня, 1716);

-    Акти Острозької ординації (1721-1756) - зберігають, зокрема, документи до генеалогії роду Острозьких;

-    Колекція матеріалів часів Августа III (1733-1761) - містить копію маніфеста київського каштеляна Казиміра Стецького проти овруцького архімандрита Андрія Бенецького від 25 лютого 1739 р.; листи молдавського господаря Костянтина Ракоци до польських панів та до київського воєводи Станіслава Потоцького від травня 1752 р.;

-    Колекція документів з історії Барської конфедерації (1768-1774)

-    зберігає, серед інших, рапорти перекладача з Кам’янця-Подільського М. Черкеса, листи коронного писаря Яська Огродського до коменданта Кам’янця Бартоломія Вітта, а також листи Вітта до коменданта Львова Коритовського, листи Коритовського до Я. Огродського;

-    Матеріали про селянські повстання 1789 р. - містять витяги з рапортів Г. Потоцького з Тульчина, полковника Веловейського з Чуднова, М. Любомирського з Дубна, списки арештантів, матеріали допитів членів селянських родин, а також родин православних свя­щеників;

-    Так звані Паризькі теки, том 18 - зберігають рукописні копії з документів англійських архівів і бібліотек, виготовлені на замов­лення Історичного кола у Лондоні, а саме: Короткий перелік звичаїв польських, руських, московських, познанських, сілезьких і гданських жителів обох статей (сигн. 97);

-    Паризькі теки, том 21 - рукописні копії Тейнера з документів італійських архівів і бібліотек щодо історії Польщі за 1208-1596 рр., зокрема: папські листи до єпископів і руських князів, у т. ч. до князя Данила Галицького (сигн. 99);

-    Miscellanea географічні - описи Малої Русі, Волинської губернії, Галичини, Подільського і Брацлавського воєводств (сигн. 211).

ХІХ сторіччя представлено матеріалами переважно з історії Листо­падового повстання, про перебіг подій на території Русі й України. Інформацію за цією темою можна знайти в таких рукописних ко­лекціях:

-    Колекція документів з історії польського повстання у листопаді 1831 р., зокрема уривок з інструкції генерала Скшинецького від 31 травня 1831 р. у справі організації повстанського руху на Поділлі, Волині й в Україні (сигн. 345);

-    Колекція листів періоду Листопадового повстання, у тому числі листи, що висвітлюють повстання на Поділлі й в Україні (сигн. 346);

-    Матеріали щодо повстання 1831 р. у Литві, Жмуді й Русі (сигн. 347);

-    Документи посольської ізби, що охоплюють додатки до прото­колів за січень - лютий 1831 р., у тому числі відозви Литви, Волині, Поділля й України до народних представників, а також мешканців Литви, Волині, Поділля й України до Сейму (сигн. 368-369);

-    Сеймові папери за 1831 р., серед яких: протокол сеймику Київ­ського воєводства, акт про початок повстання на Поділлі й Україні від 20 червня 1831 р. (оригінал), протокол сеймику Подільського воє­водства, листи повстанців до Нарциса Олізара, відозва волинських мешканців до Сейму (сигн. 380);

-    Папери Головного штабу польського війська 1831 р., т. ІІ, які містять інформацію про литовсько-російський легіон (сигн. 388);

-    Папери полковника Петра Лагодовського, т. VH, у яких, зокре­ма, міститься інформація про направлення на Волинь генерала Двер- ницького, повстання на Волині, Поділлі, в Україні (сигн. 430).

Серед архівних документів ХІХ ст., зосереджених у Бібліотеці, зберігаються матеріали, пов’язані з канонізацією Йосафата Кунце- вича¹⁶ у 1862 р. (сигн. 822), а також кореспонденція щодо маєткових справ у Галичині, листування з галицькими банками і кредитними установами.

Найбільшою збіркою матеріалів з історії польсько-українських відносин у ХХ ст. є зібрання Александра Кавалковського¹⁷, який у 1927-1932 рр. як працівник Історичного бюро Генерального штабу Війська Польського займався історією відродженої Польщі (у тому числі польсько-українською війною), у 1932-1936 рр. працював у Міністерстві віросповідань і народної освіти, опікувався освітою національних меншин. Иого архівна спадщина обіймає матеріали, що стосуються польсько-української боротьби за Львів (сигн. 1140-1152), української меншини у Другій Речі Посполитій (сигн. 1153-1156) та стану шкільної освіти українців у цей період (сигн. 1155, арк. 116­119).

У результаті планового збирання документів, проведеного у 1920-х роках Історичним Бюро доктора Маріана Кукеля, зібрано низку джерел щодо польсько-українського конфлікту, зокрема пові­домлень, звітів тощо. До найважливіших груп цієї частини зібрання Кавалковського належать:

-     копії звітів, листування та матеріали щодо оборони Львова у листопаді 1918 р.: звіти полковника Єжи Ферек-Блешинського, пол­ковника Мечислава Борути-Спєховича, полковника Вітольда Гуперта; листи генералів Тадеуша Розвадовського, Едварда Ридза-Сміглого, Міхала Карашевича-Токаревського та ін.¹⁸;

-     копії матеріалів про боротьбу за східний польський кордон у 1919-1920 рр., передусім накази, рапорти, звіти й листування. Серед них - рапорти про становище у Східній Галичині та листування між представниками польської влади і українською дипломатичною місією, керованою Андрієм Ливицьким;

-     витяги з документів часів польсько-української війни, що обіймають період від 30 жовтня по 26 листопада 1918 р. та від 19 лис­топада по 31 грудня 1918 р., в основному з фонду Верховного го­ловнокомандувача Війська Польського;

-     витяги зі звітів і розвідок з питань польсько-української війни 1918-1919 рр., що містять виписки з дослідження Вітольда Дем’янчука “Бої за Львів з українського погляду”, опублікованого у 1928-1931 рр. на сторінках журналу “Нове століття”; фрагменти з праці Михайла Омеляновича-Павленка “Українсько-польська війна”, виданої у 1929 р. у Празі. Тут зберігається також картотека українських діячів, складена Кавалковським на основі статей Дем’янчука, а також аналіз військових дій за часів польсько-української війни у період від 1 листопада 1918 р. до 1 вересня 1919 р.

Для дослідження польсько-українських стосунків у Другій Речі Посполитій велике значення мають і матеріали періоду роботи Ка- валковського у Міністерстві віросповідань та народної освіти. Разом із дослідженнями на тему українського шкільництва у Другій Речі Посполитій тут збереглися матеріали щодо українських справ на території Східної Малопольщі, реферат про політичні, національні, економічні та релігійні стосунки на Волині, проект директив Бюро студій і планів табору національного об’єднання щодо національної політики на південно-східних землях Другої Речі Посполитої, звіти Кавалковського директору Першого департаменту Міністерства віро­сповідань щодо відкриття українського сільськогосподарського ліцею, рецензія Мечислава Скібневського на працю Дмитра Дорошенка “На­рис історії України” (т. 1-2, Варшава, 1932-1933), а також історичні статті Олександра Кавалковського про гетьмана Івана Мазепу.

Інформацію з історії України та її стосунків з Польщею розпоро­шено і в інших документах - як родинних, так і приватних осіб, що зберігаються в Польській Бібліотеці у Парижі. Так, в архіві Чарторизьких відклалися, зокрема, листування з Сапєгами в Красі- чині та загальна інформація до історії Пшемиської землі. У збірці Юзефа Галензовського, члена Національного уряду у 1863 р., збері­гаються матеріали про Союз Офіціалістів на Русі; у документах Лео­нарда де Ретелла, учасника Листопадового повстання, можна знайти переклади поезій Тараса Шевченка, в частині miscellanea першої половини ХІХ ст. містяться розвідки і виписи з преси щодо подій в Галичині, передусім у Львові 1848 р.

Детальна інформація про архівні документи, що зберігаються в Польській Бібліотеці у Парижі, міститься у виданих друком ката­логах¹⁹.

До важливих полоністичних інституцій Європи належать і дві лондонські: Польський Інститут і Музей імені генерала Сікорського та Інститут Юзефа Пілсудського. В їхніх фондах зберігаються архівні документи для дослідження новітньої історії України та її стосунків із західним сусідом. Інститут Юзефа Пілсудського продовжує діяльність Інституту досліджень новітньої історії Польщі, створеного у Варшаві в 1923-1924 рр., що 1930 р. набув статусу правничо-адміністративного товариства. Після смерті маршалка Ю. Пілсудського у 1935 р. Ін­ститут було реорганізовано й перейменовано на Інститут Юзефа Пілсудського, метою діяльності якого визначили дослідження новіт­ньої історії Польщі. Перервану війною працю Інституту у Варшаві було відновлено в березні 1947 р. у Лондоні. Значна частина фон­дів - це колекції, подаровані Інституту його членами. Серед них відомі особи: маршалкова Олександра Пілсудська, Ян Пілсудський, Ядвіга Бєскова, Януш Глуховський, Конрад Лібіцький, Фелікс Ліберт, Феліціан Славой-Складковський, Луціян Желіговський, Ядвіга Сосн- ковська.

Найцінніші архівні документи зберігаються в Архіві Генеральної канцелярії ад’ютанта Верховного Головнокомандувача за 1918- 1922 рр., так званому Бельведерському. Тут зосереджено акти генераль­ної канцелярії ад’ютанта періоду, коли маршалок Юзеф Пілсудський був Главою держави і Верховним головнокомандувачем польської армії. Це - найповніша збірка матеріалів польської верховної влади за 1918-1922 рр., що є основним джерелом для досліджень поль­сько-радянської війни і перших років незалежності та стосунків від­родженої держави із сусідами, у тому числі з Україною.

Зібрання Генеральної канцелярії розподілено на два відділи - вій­ськові документи в країні й на фронті та “закордонні” документи, впорядковані за державами. Серед джерел другої групи - документи щодо стосунків Чехо-Словаччини з Польщею та Угорщиною, Росії і Польщі - з Україною та Литвою, а також про контакти між іншими державами. Тут же - й акти Національного польського комітету під керівництвом Романа Дмовського.

До документів Г енеральної канцелярії включено також матеріали генерала Тадеуша Розвадовського - шефа Генерального штабу, французької військової місії за період від серпня до вересня 1920 р., оригінали оперативних повідомлень генерала Максима Вейганда з липня по серпень 1920 р., листи Верховного головнокомандувача до генерала Розвадовського, доповіді Розвадовського Раді Оборони держави, рапорти польської військової місії в Парижі, матеріали про польсько-румунські відносини, перемир’я з більшовиками, депеші з Ризької мирної конференції, матеріали щодо військової конвенції Польщі з Фінляндією та Латвією, з Україною, документи щодо Гданська, Центральної Литви, Німеччини. Загальна кількість документів Генеральної канцелярії - понад 43 тис. од. Доповнюють архівні зібрання багатий архів преси, що обіймає вирізки з газет щодо різних проблем політичного життя і військових справ у Другій Речі Посполитій, архів фотографій та колекція мап, які ілюструють всю територію довоєнної Польщі.

Доповненням до цих архівних документів є зібрання Польського інституту і Музею ім. генерала Сікорського в Лондоні. Його розвиток пов’язаний зі створенням у травні 1945 р. Історичного інституту імені генерала Сікорського в Лондоні, метою діяльності якого було забезпечення збереженості архівів і музейних експонатів польської верховної влади, як цивільної, так і військової, на різних етапах. Ос­новна частина зібрання - документи генерала Сікорського, прем’єра і Верховного командувача в 1939-1945 рр. Пізніше до архіву Інституту було передано документи наступних урядів. Після 1990 р. до нього потрапили також документи державних урядів Речі Посполитої у вигнанні періоду 1945-1990 рр. Одночасно тут зосереджено документи окремих осіб та організацій чи інституцій. У 1964 р. Історичний інститут ім. генерала Сікорського було об’єднано з Польським нау­ковим осередком, створеним ще у 1939 р., під назвою Польський інститут і Музей ім. генерала Сікорського. У 1970 р. створено Фун­дацію прапорів, що опікується будинком інституту і прапорами, що в ньому зберігаються. У 1973 р. до Інституту приєднано Польський історичний інститут (Історична комісія колишнього генерального штабу), у 1988 р. - Центр досліджень підпільної Польщі (за останнім, однак, збережено внутрішню автономію).

Крайні дати фондів архіву - це переважно 1918-1990 рр., хоча в приватних колекціях зустрічаються документи за ХІХ ст. У музейних фондах є збірка документів за ХГУ-ХІХ ст. Загальний обсяг архівного зібрання - 1,5 км полиць поточної документації²⁰. Для українознавчих досліджень мають значення документи, зосереджені у таких фондах, як Міністерство Закордонних Справ, Посольство Речі Посполитої у Ватикані, та в окремих зібраннях, що залишилися після смерті приватних осіб. Основна частина документів МЗС обіймає період 1918-1944 рр. У 1980 р. у Вестмінстерському кафедральному соборі віднайдено комплект матеріалів МЗС за 1945 р. Більша частина документів МЗС за 1939-1944 рр. знаходиться на депозитному збе­ріганні в Інституті Гувера (США). Серед матеріалів МЗС, що збері­гаються в Інституті Сікорського, бачимо документи щодо закордонної політики, зокрема відносини з УРСР, проблем кордонів і територій, економічних, демографічних та релігійних справ за 1918-1946 рр., стосовно польського населення в УРСР, таборів праці і переселення поляків з України, військових і політичних угод між Польщею та УРСР від 1941 р. У фонді зберігаються також матеріали, що стосуються ство­рення на території УРСР польської армії, документи про Катинську трагедію та розірвання дипломатичних стосунків із Польщею за ініціативою УРСР весною 1943 р. Документи з питань віросповідання, діяльності православної та уніатської церкви в Польщі в міжвоєнний період зберігаються у фонді Польського посольства при Ватикані. Багаті на цікаві документи й фонди приватних осіб. Так, матеріали з українських питань за часів Другої світової війни та в повоєнний період зосереджено у документах Станіслава Папроцького²¹. Серед них вирізняються матеріали щодо українських справ та з історії інших меншин на території Польщі у 1943 р., документи про відносини з Україною, українських діячів, щодо української еміграції в Європі від 1945 р., документація про польсько-українські контакти, листування, вирізки з газет, рапорти, статті за 1945-1950 рр., інформаційні нотатки стосовно українського керівництва у США, звіти та іменні документи щодо польсько-українських стосунків, листування стосовно укра^­їнських справ у США, проекти спільних польсько-українських заяв, друковані матеріали за 1945-1952 рр., присвячені українським питанням, про діяльність українців в Європі, документація щодо Української національної ради і українців у США, матеріали до історії польсько-українських і українсько-російських відносин, націо­нальних меншин у Польщі в 1919-1949 рр., книжки та інші видані друком праці, присвячені українській проблематиці, за 1945-1952 рр. Доповнює ці матеріали колекція документів Яна Залеського за 1938-1954 рр. Вона обіймає матеріали польської підпільної преси, що стосуються українських питань (1943 р.), та політичну програму Організації Українських Націоналістів 1940 р. Матеріали, що мають відношення до України, містяться також і в документах Мечислава Млотка²². Доповненням слугує його бібліотека, що складається переважно з публікацій з історії Львова ХІІІ-ХХ ст.

Наведений нами короткий огляд матеріалів, що стосуються Ук­раїни та польсько-українських відносин, дає загальне уявлення про характер, рід та історичне значення документів, що зберігаються в різних полоністичних інституціях. У багатьох випадках вони допов­нюють історичні матеріали, сконцентровані в місцевих архівах Польщі.

Різнорідність цих джерел дозволяє досліджувати безліч аспектів польсько-українських взаємин не тільки у найновіші часи, але й у минулі епохи. Зміна політичної ситуації в Європі надала польським і українським дослідникам можливість вільного доступу до більшості цих джерел. Уповільнити їхнє використання може лише недостатнє дослідження цих матеріалів у зв’язку з фінансовими проблемами, пов’язаними з коштами на виїзд і перебування за кордоном. Розвиток комп’ютерних технологій поволі і частково компенсує ці перешкоди. Частина з вищезазначених інституцій має власні веб-сторінки, на яких починає з’являтися загальна інформація про архівні й бібліо­течні зібрання²³. Діяльність у сфері комп’ютеризації зібрань та їхньої популяризації за посередництва Інтернету, безсумнівно, збільшує шанси на поширення архівних і історичних знань стосовно розпо­рошених по країнах і континентах безцінних для обох народів, поль­ського й українського, історичних матеріалів.

Анна Крохмаль

Переклад з польської Людмили Данченко

Примітки

¹ Основну інформацію про найважливіші полоністичні інституції з короткою анотацією щодо профілю зосереджених там зібрань та їхні адреси вміщено у брошурі: Rada Dziedzictwa Archiwalnego. - Warszawa, 2001. - S. 16-36. Адреси цих інституцій видрукувано також в Informatorze adresowym, виданому Генеральною дирекцією державних архівів 2002 р.

² Загальну інформацію про діяльність інституту та його організацію, а також про зібрання, що там зберігаються, можна знайти в Інтернеті: www.pilsudski.org. Стане в пригоді й путівник по фондах Інституту (Instytut Pilsudskiego w Ameryce i jego zbiory / Oprac. J. Cisek. - Warszawa, 1997), однак частину інформації, що міститься в публікації, останнім часом було уточнено у зв’язку з комп’ютеризацією фондів.

³ Частину цих документів використав М. Козловський у своїй праці: Koziowski M. Miçdzy Sanem a Zbruczem. Walki o Lwow i Galicjç Wschodni^. 1918-1919. - Krakow, 1990.

⁴ Певна кількість актів Української військової місії за серпень - жовтень 1920 р. зберігається на території Польщі, в Центральному військовому архіві у Варшаві - Рембертові. Див.: LytwynM. Materialy do dziejow ukrainskich sil zbrojnych w Central- nym Archiwum Wojskowym w Polsce // Biuletyn Poludniowo-Wschodniego Instytutu Naukowego w Przemyslu. - Nr 4. - 1998. - S. 171.

⁵ Тадеуш Розвадовський (1866-1928) - генерал австро-угорської армії, коман­дувач облоги Львова, у 1920-1921 рр. - керівник Генерального штабу Війська Польського, згодом інспектор армії, командувач урядових сил під час травневого перевороту 1926 р.

⁶ Юзеф Якліч (1894-1974) - легіонер, учасник облоги Львова у 1918 р. До 1939 р. - в еміграції у Франції, у 1942-1944 рр. - підпільний командувач польських військ у Франції.

⁷ Роман Міхаловський (1895-1974) - полковник, унтер-офіцер Першої бригади польських легіонів, з листопада 1918 р. - офіцер Генерального ад’ютантства коман­дувача Війська Польського, військовий атташе Речі Посполитої в Лондоні, Бухаресті, радник посольства Речі Посполитої в Токіо, з 1940 р. - в еміграції у США, викладач в американських школах, засновник Союзу Польських Федералістів у США.

⁸ Міхал Соколніцький (1880-1967) - співробітник Юзефа Пілсудського, Гене­ральний секретар делегації Глави держави на мирній конференції у 1919 р., за часів Другої Речі Посполитої був почергово послом Речі Посполитої у Фінляндії, Данії, Туреччині. З 1945 р. - представник еміграційного уряду Речі Посполитої в Туреччині.

⁹   Роман Умястовський (1893-1982) - солдат Першого Польського Корпусу генерала Юзефа Довбора-Мушніцького, під час вересневої кампанії 1939 р. - керівник пропаганди штабу Головнокомандувача, після Другої світової війни оселився в Лондоні.

¹⁰ Едмунд Харашкевіч (1898-1975) - легіонер, учасник війни 1920 р., від 1926 р. - референт з українських справ Другого Відділу Г енерального штабу Війська Польського, після закінчення Другої світової війни - в еміграції у США.

¹¹ Юзеф Ліпський (1894-1958) - посол Речі Посполитої у Берліні, з 1951 р. - представник уряду Речі Посполитої у Вашінгтоні.

¹² З частиною архівних описів Інституту можна ознайомитись on-line в Інтер- неті: www.piasa.org. Загальну інформацію про архівний фонд див.: Simor G. Guide to the Archives of the Poland Institute of Arts and Sciences of America. - New York, 1988 (2-е вид.). У друці знаходяться описи фондів Польського наукового інституту, підготовлені С. Флізом, який у 1999-2000 рр. як стипендіат ПАН проводив упорядкування в архіві ПНІ.

¹³ Halecki O. Od unii florenckiej do unii brzeskiej. - T. 1-2. - Lublin, 1997. Кількома роками раніше, завдяки старанням керівника Польського наукового інституту у Нью-Йорку, вийшла друком остання праця О. Галецького, присвячена проблемам польсько-російських відносин (Halecki O. Jadwiga of Anjou and the Rise of East Central Europe / Ed. T. Gromada. - New York, 1991).

¹⁴ Вацлав Ледніцький (1891-1967) - член Польської академії наук, викладач слов’янської літератури Брюссельського університету в 1926-1932 рр., помер у Берклі (США). Детальніше див.: Polski Slownik Biograficzny. - T. 16. - S. 613-615; Klimaszewski B. Maly slownik pisarzy polskich na obczyznie. - Warszawa, 1992. - S. 199-200.

¹⁵ Артур Вальдо (1896-1985) - польський журналіст, публіцист, майор Війська Польського. Народився в Радомі, емігрував до США в 1913 р. і там закінчив навчання за спеціальністю “журналістика та англійська література”. У 1914-1917 рр. служив у лавах Польської армії у Франції, учасник польсько-радянської війни 1920 р., з 1921 р. працював як журналіст у Сполучених Штатах. У 1939-1940 рр. перебував у Польщі як посланець уряду Сполучених Штатів, у квітні 1940 р. повернувся до Нью-Йорка, де продовжив журналістську діяльність. У 50-х рр. оселився у м. Фенікс в Арізоні, де заснував Інститут досліджень полоніки. Автор багатьох статей, розвідок

з історії театру і книжок з історії полоніки, у т. ч.: “First Poles in America”, “Historia teatru polskiego w Ameryce”, “Czyn zbrojny Polonii Amerykanskiej”. Опис особового фонду Вальдо видано друком (Nir R. A Guide to Polish Archival Collections in the United States. - Vol. VIII. - Orchard Lake, 1999).

¹⁶ Йосафат Кунцевич (бл. 1580-1623) - полоцький унійний архієпископ, захис­ник Брестської унії, що прийняв мученицьку смерть у Вітебську в 1623 р., беати- фікований у 1642 р., канонізований у 1867 р. папою Пієм ІХ. У 1949 р. його прах перевезено до Риму і поховано у кафедральному соборі св. Петра. Див.: PSB. - T. 16. - S. 181-182.

¹⁷ Александр Кавалковський (1889-1965) - з 1936 р. працівник МЗС, перебував у Франції. З початком війни був цивільним делегатом Посольства Речі Посполитої у Парижі у військових справах, організатором Польської Армії у Франції. У травні 1941 р. створив Польську організацію боротьби за незалежність, якою керував до кінця війни. У жовтні 1943 р. обраний таємним делегатом уряду у справах польських вихідців у Франції, Бельгії та Г олландії, співпрацював з еміграційним лондонським урядом.

Перелік архівних матеріалів, зібраних Кавалковським, див.: Katalog rçkopisow Biblioteki Polskiej w Paryzu / Oprac. Gamdzyk-Kluzniak M., Kamolowa D., Kaszlej A., Prokop M. P., Sieniatecka T. - T. 7, sygnatury 1136-1359. - Paryz-Warszawa, 1996. - S. 27-42.

¹⁸ Частина цих джерел видана друком: Obrona Lwowa 1-22 listopada 1918. Relacje uczestnikow. - T. 1. - Lwow, 1933; T. 2. - Lwow, 1938.

¹⁹ Rçkopisy Biblioteki Polskiej w Paryzu. - T. 1. - Krakow, 1939; T. 2. - Paryz, 1994; T. 5. - Lublin-Paryz, 1990; T. 6-7. - Paryz-Warszawa, 1996; LewakA. Katalog rşkopisow Muzeum Adama Mickiewicza w Paryzu. - Krakow, 1931; Morawska E., Prokop M. P. Katalog archiwum Gierszynskich ze zbioru THL. Cz. I: Papiery Henryka Gierszynskiego // Akta Towarzystwa Historyczno-Literackiego w Paryzu. - T. 1. - Paryz, 1991; Wronski A. Katalog archiwum Gierszynskich. Papiery Henryka Bukowskiego. - Warszawa-Paryz, 1995; Przewodnik po zespolax rçkopisow Towarzystwa Historyczno-Literackiego i Bib­lioteki Polskiej w Paryzu / Oprac. Wrede M., Prokop M., Pezda J. - Paryz-Warszawa, 2000. Остання публікація містить найновіші опрацювання зібрань.

²⁰ В інституті є путівник по фондах архіву англійською мовою, див.: Milewski W., SuchcitzA., Gorczycki A. Guide to the Archives of the Polish Institute and Sikorski Muzeum. - Vol. I. - London, 1985.

²¹ Станіслав Папроцький (1899-1976) - юрист, учасник війни 1920 р. У між­воєнний період - директор Інституту національних меншин, після війни - в емі­грації, працював, між іншим, на радіо “Вільна Європа”, автор багатьох статей з національних питань.

²² Мечислав Млотек - офіцер-піхотинець, легіонер, навчався у Львові, де отримав звання доктора. Під час війни служив у Третій дивізії карпатських стрільців, де обіймав посаду шефа пропаганди, освіти і культури. Видавець журналів, що виходили під час війни, зокрема “Nasze Drogi”, “Ku Wolnej Polsce”. Після війни оселився в Канаді, потім у Великобританії. Зібрана ним архівна колекція доступна для дослідників.

²³ Упродовж останніх років державні архіви за посередництва і сприяння Г ене- ральної дирекції державних архівів підтримують модернізацію і комп’ютеризацію польських інституцій за кордоном, що зберігають архівні матеріали. У рамках цієї співпраці безкоштовно відкрито доступ до облікової бази даних SEZAM. У цьому напрямку працювала також створена 1998 р. Рада архівної спадщини під головуванням колишнього президента Речі Посполитої на чужині Рішарда Качо- ровського. Суттєвим заповненням інформаційної лакуни щодо архівної полоніки став підготовлений Генеральною дирекцією державних архівів путівник: Polskie instytucje za granic^: przewodnik po zbiorach archiwalnych / Oprac. Krochmal A. - Warszawa, 2004.

Имя Василия Тимофеевича Георгиевского (1861—1923 гг.) вошло в историю отечественной науки и культуры в начале ХХ в., когда им были открыты фрески Дионисия в Ферапонтовом монастыре.¹ Но только в 90-е гг. появились исследования и публикации, посвященные твор­ческой биографии ученого.² В этих работах раскрыта выдающаяся роль В. Т. Георгиевского, которую он сыграл в сохранении, открытии и изу­чении памятников древней живописи. Значительной вехой научной биографии ученого явилась его деятельность в «Комитете попечитель­ства о русской иконописи». На протяжении почти двадцати предрево­люционных лет (1901—1917 гг.) ученый работал в Комитете³ в тесном сотрудничестве и под руководством Н. П. Кондакова.⁴ После револю­ции 1917 г. судьба связала В. Т. Георгиевского с «Комиссией по сохра­нению и раскрытию памятников древнерусской живописи», создан­ной в июне 1918 г. в Москве И. Э. Грабарем. Летом 1918 г. сотрудни­ки Комиссии предприняли поездки в закрывающиеся монастыри в Кириллове, Ферапонтове, Владимире, Боголюбове, Муроме, Троице-

Сергиеве, где были приняты меры на учет произведения древнерус­ской и византийской живописи, расчищены от позднейших поновле- ний иконы и стенописи Феофана Грека, Андрея Рублева, Дионисия. Но в конце сентября В. Т. Георгиевский по семейным обстоятельствам был вынужден оставить работу в Комиссии и вернуться в Петроград. В Петрограде он был принят на службу в Главное Управление Архи­вным делом (Главархив) и работал в этом учреждении до конца 1919 г. Кандидатуру В. Т. Георгиевского представил на заседании Комите­та Главархива 15 августа 1918 г. В. Г. Дружинин,⁵ хорошо знавший В. Т. Георгиевского по работе в «Комитете попечительства о русской иконописи». В. Г. Дружинин сообщил об угрожающем положении ар­хивов церковного ведомства, создавшемся в результате проведения в жизнь декрета «Об отделении церкви от государства», и высказался о необходимости принятия незамедлительных мер с целью их сохра­нения. К этой работе он и предложил привлечь В. Т. Георгиевского.

В.  Г. Дружинин отметил научные заслуги В. Т. Георгиевского в облас­ти исследования древнерусского искусства, а также большой опыт ра­боты ученого с документами монастырских архивов, его вклад в архи­вное дело как основателя Владимирской ученой архивной комис­сии. Плодотворным в поручаемой работе, считал В. Г. Дружинин, будет использование В. Т. Георгиевским опыта деятельности учено­го в Комиссии И. Э. Грабаря. По соображениям В. Г. Дружинина работа В. Т. Георгиевского должна носить разведочный характер — объезд монастырей в провинции с целью выяснения состояния архи­вных монастырских собраний. После В. Т. Георгиевского, как предпо­лагал В. Г. Дружинин, в монастырские архивы будут командированы историки и архивисты для описания тех архивов, которые окажутся в безопасности, а те монастырские архивы, которым угрожает уничто­жение, должны будут вывезены под руководством В. Т. Георгиевского в Петроград, в архив бывшего Синода. Предложение В. Г. Дружинина было принято.⁶ Местом службы В. Т. Георгиевского стала инспекция архивов, в сферу деятельности которой входило выявление, учет, охра­на и размещение тех архивных фондов, которым грозило уничтоже­ние. В. Т. Георгиевский исполнял обязанности инспектора архивов по духовному ведомству. Возглавлял инспекторский отдел виднейший пе­тербургский историк А. Е. Пресняков. Работа В. Т. Георгиевского про­текала также в тесном сотрудничестве с руководителями 2 отделения IV секции (до революции — архив Синода) опытнейшими историками- архивистами — К. Я. Здравомысловом⁷ и Н. В. Туберозовым.⁸ В этом отделении, кроме архива Синода, сосредотачивались архивы закрыва­ющихся церквей, монастырей и учебных церковных учреждений. Реа­лизация этой задачи потребовала не только практической работы, но и выработки специальных нормативных документов. Дело в том, что при­нятый Совнаркомом 20 января (2 февраля) 1918 г. декрет «Об отделе­нии церкви от государства» предусматривал национализацию культо­вых зданий и всех предметов, связанных с совершением религиозного обряда, но не содержал указаний об архивных ценностях. Не решал их судьбу и декрет «О реорганизации и централизации архивного дела в РСФСР» от 1 июня 1918 г. Декрет даже не упоминал об архивах монас­тырей и других учреждений духовного ведомства. В процессе проведе­ния в жизнь декрета об отделении церкви от государства архивы оста­вались без наблюдения, оказывались в подвалах соборов, разграбля­лись. Идеологическое обоснование на столь пренебрежительное отношение к архивным ценностям давало фронтальное наступление Советской власти на церковь, сказывался, безусловно, и низкий куль­турный уровень представителей новой власти, исполнявших декрет.

Примечательно, что инициатива восполнить существенный про­бел в законотворчестве Советской власти исходила от В. Т. Георги­евского, который предложил разработать специальную «Инструкцию об охране монастырских и церковных архивов». Вошел ученый и в образованную 5 декабря 1918 г. комиссию, которая составила этот документ.⁹ Инструкция устанавливала правила учета и хранения ар­хивных церковных и монастырских собраний при передаче церков­ного имущества государству. Аналогичную цель преследовала и со­зданная летом 1919 г. комиссия по консисторским архивам, в работе которой также участвовал В. Т. Георгиевский.¹⁰

Планомерное обследование монастырских архивов в провинции, предложенное В. Г. Дружининым, оказалось невозможным в усло­виях гражданской войны, вызвавшей разруху, перебои в работе транс­порта. Кроме того, в самой столице было сосредоточено огромное количество архивных ценностей, требующих принятия незамедли­тельных превентивных мер. Поэтому практическая работа В. Т. Ге­оргиевского протекала преимущественно в Петрограде. В 1918 г. уче­ный также совершил две поезди! в провинцию. Он был командиро­ван в Александро-Свирский монастырь Олонецкой губернии и Большой (Успенский) монастырь в Тихвине. В отчете о команди­ровке в Александро-Свирский монастырь, состоявшейся 17—23 но­ября 1918 г., ученый подчеркивал своевременность своей поездки. «Архив монастыря, — писал он, — подвергался опасности быть выб­рошенным или уничтоженным во время последних реквизиций мо­настыря».¹¹ В. Т. Георгиевский отметил полноту архива монасты­ря, дал краткое описание рукописей, выделил жалованные грамо­ты, вкладные, межевые, приходо-расходные книги. Ценность архива, подчеркивал ученый, заключается также и в том, что в ар­хиве сохранились архивы монастырей и пустыней, приписанных к Александро-Свирскому монастырю в результате секуляризации мо­настырских владений в 1723 г. Даже после беглого обследования архивного собрания монастыря В. Т. Георгиевский пришел к выво­ду, что архив «<...> представляет большое научное значение, заслу­живает внимания и всестороннего изучения».¹² С целью охраны ар­хива ученый выдал Управлению монастыря охранную грамоту от имени Главархива, особо ценные документы В. Т. Георгиевским были опечатаны. Эти меры оказались не только своевременными, но и достаточными, чтобы сохранить архив. В 20-е гг. архив Алек- сандро-Свирского монастыря был вывезен Археографической ко­миссией и сотрудники Комиссии Б. Д. Греков¹³ и М. Г. Курдю- мов¹⁴ в 1922 г. приступили к разбору и описанию полученной тогда большей части архива (документы до 1764 г.). В 1925 и 1927 гг. Ко­миссия переместила в свой архив и остальную часть архивного со­брания Александро-Свирского монастыря.

Поездка В. Т. Георгиеского в Тихвин, осуществленная 15—19 де­кабря 1918 г., носила драматический характер. Действия ученого по принятию мер к охране архивного собрания и художественных ценностей Большого Тихвинского монастыря встретили резкое про­тиводействие представителей местной власти. С целью воспрепят­ствовать мероприятиям В. Т. Георгиевского председатель Чрезвы­чайного комитета инкриминировал ему антиправительственное вы­ступление, и на этом основании он был арестован и под конвоем отправлен в Петроград.

В отчете В. Т. Георгиевский приводит факты вандализма в отно­шении архивных ценностей Большого Тихвинского монастыря. Ос­матривая архив монастыря, ученый обнаружил часть документов, ко­торые были разорваны одним из представителей комиссии местного Исполкома, «<...> большая же часть изорванных документов, — от­мечал В. Т. Георгиевский, — была выметена как ненужный хлам». Обращает внимание ученый и на совершенно недопустимое отно­шение местной власти к художественным ценностям монастыря. На­мерения местной власти заключались не в передаче монастырских памятников искусства под охрану государства, а «<...> в использова­нии их для нужд местного исполкома», — подчеркивал ученый. Фак­том произвола местной власти явился и арест ученого.

Несмотря на сложную обстановку, в которой оказался ученый в Тихвине, он сумел выдать охранные грамоты от имени Главного уп­равления архивным делом и Коллегии по делам музеев и охране па­мятников искусства и старины Большому (Успенскому) Тихвинско­му, Николо-Беседному и Антониево-Дымскому монастырям.

После поездки В. Т. Георгиевского Петроградское отделение Гла­вархива направляет в Тихвинский исполком отношение, в котором сообщает, что Главархив возлагает обязанности по обследованию и учету всех архивов в Тихвине и Тихвинском уезде на Тихвинское отде­ление Новгородского общества любителей древности. Были назначе­ны и конкретные исполнители — И. П. Мордвинов¹⁵ и В. И. Равдо- никас,¹⁶ которые и осуществили, по существу, подвижнический труд по собиранию архивных и художественных ценностей Тихвинских монастырей. 23 июня 1919 г. состоялось открытие архива-музея в Большом (Успенском) Тихвинском монастыре. В 1925 г., после кон­чины И. П. Мордвинова, который занимался не только сбором мо­настырских документов, но и их изучением, документы Большого (Успенского) Тихвинского и Введенского монастырей до 1764 г. были при содействии В. И. Равдоникаса вывезены Археографической ко­миссией. В 1927 г. Археографическая комиссия добилась получения из Тихвинского музея и остальной части документов этих монасты­рей (за 2-ю половину XVIII в. и XIX в.). Сотрудники Комиссии сразу приступили к разбору и описанию монастырских документов, введе­нию их в научный оборот. В 1929 г. Б. Д. Греков составил и напеча­тал (машинопись) описи хозяйственных книг Большого (Успенско­го) Тихвинского монастыря XVII—XIX вв. (1614—1875 гг.).¹⁷

Таким образом В. Т. Георгиевский после революции 1917 г. внес большой вклад не только в сохранение памятников древнерусского искусства, но и стоял у истоков той огромной работы, которую вы­полнили ученые в 20-е гг. по спасению монастырских архивных собраний.

Т. Г. Смирнова

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Отчет В. Т. Георгиевского о командировке в Тихвин с целью принятия мер к охране Тихвинских монастырских архивов и ризниц

Поводом явилась телеграмма члена Тихвинского общества Ско- родумова¹⁸ «принять меры к охране Тихвинских монастырских ар­хивов и ризниц» и одновременно ходатайство членов того же обще­ства Мордвинова и Цывелева¹⁹. Главное управление спешно коман­дировало меня в Тихвин, поручив мне организовать на месте из лиц местного Культурно-Просветительного общества особую комиссию для сохранения архивов и ризниц, и, в случае надобности, до обра­зования этой комиссии опечатать помещения, занимаемые архива­ми, выдав на местах особые удостоверения, ибо архивы находятся под охраною Главного Управления Архивным делом и без предвари­тельного сношения с этим учреждением и без его разрешения архи­вы не могут быть ни реквизированы, ни перенесены в другое место. Об опасности, угрожавшей тихвинским ризницам, я счел своим дол­гом доложить Управлению по делам музеев и охране памятников ис­кусства и старины в лице правительственного комиссара граждани­на Киммеля. Т. Киммель поручил мне также принять меры к охране тихвинских ризниц, как лицу, ранее служившему в Коллегии²⁰ и ком­петентному в оценке памятников искусства и старины, выдав мне соответственное удостоверение моих полномочий, с просьбой мест­ному Исполкому оказать мне всемерную поддержку и содействие.

Приехав в г. Тихвин 15 декабря, я остановился по указанию Ис­полкома в помещении, занятом Комитетом бедноты в Тихвинском монастыре, в бывшем настоятельском корпусе, и предъявил свои бумаги председателю местного Исполкома Соловьеву, осведомив его о цели своего приезда. В монастыре я узнал, что незадолго пе­ред моим приездом здесь была комиссия местного Исполкома, ко­торая организовала здесь особый Комитет бедноты, давши ему пол­номочия по управлению музеем. Причем при осмотре ризницы и архива один из членов комиссии комиссар Веселов дозволил себе изорвать целый ряд указов и других документов. Я счел своим дол­гом обратить на это внимание Соловьева, как на акт незаконный, и сообщил ему о важности и необходимости всех бумаг, имеющих историческое и научное значение, для чего и образовано Главное Управление Архивным Делом.

В монастыре я узнал, что комиссия искала в ризнице спрятанное золото и серебро, и, пересматривая здесь художественные и археоло­гические памятники искусства, говорила, что все это они должны взять и употребить по своему усмотрению, согласно декретам. Ос­матривая архив, я нашел здесь еще остаток изорванных архивных актов и часть их взял с собой, кои при сем прилагаю, большая же часть изорванных актов была выметена как ненужный хлам.

Таким образом, опасения за целость монастырских архивов и риз­ниц, высказанные в телеграмме, имели полное основание, моя ко­мандировка была во время и должна была предотвратить вредные для дела действия местных членов Исполкома, совершенно не по­нимавших силу декретов Советского правительства об охране архи­вных фондов и памятников искусства и старины, имеющих истори­ческое и художественное значение.

В виду этой опасности, грозившей монастырским архивам и риз­ницам, я решил их оградить и в других монастырях, находящихся в Тихвине и его окрестностях: Николо-Беседном и Антониево-Дым- ском и с этой целью объехал эти монастыри и осмотрел тамошние архивы и ризницы, заявив монахам и Комитетам бедноты, что архи­вы и ризницы находятся под охраной Главного Управления Архи­вным Делом и Коллегии по делам охраны памятников искусства и старины и без разрешения этих учреждений не могут быть ни рекви­зированы, ни перемещены в другое место.

Все эти мои предварительные действия вызвали крайние неудо­вольствия в членах местного Исполкома, имевших свои планы для использования культурных сокровищ монастырских ризниц для удов­летворения нужд местного Исполкома. И когда я явился утром 18 де­кабря к председателю Чрезвычайной комиссии Кольцову, желая здесь встретить Попова (член местного просветительного отдела) и других членов, все они выразили мне порицание моему образу действий, находя их «опасными», какими-то «таинственными», уверяя, что мо­нахи после моих посещений могут скрыть свои сокровища, а они, члены Исполкома, приняв участие в моих мероприятиях, и в осо­бенности во временном опечатании архивов и ризниц до образования особой комиссии, явятся ответственными за целость их. Я объяснил всю недостоверность их соображений, что монахи, если бы имели какие-либо неведомые никому сокровища и захотели бы скрыть их, они давно бы это сделали, в особенности после ревизии, произве­денной местным Исполкомом и организацией везде Комитетов бед­ноты в монастырях, взявших на себя управление монастырским иму­ществом. Что же касается ценных культурных памятников искусства и старины, то всему этому в монастырях имеются официальные опи­си, по которым они и должны быть сданы под охрану местных ко­миссий в ведение совета Комиссариата по просвещению.

Что же касается до своих мероприятий, то они, по моему мнению, необходимы потому, что они могут предохранить архивные ризницы от захватов разных незаконных налетчиков, которые в последнее вре­мя нередко, являясь с подложными документами в монастыри и под видом законных реквизиций, увозили культурные ценности и прода­вали их скупщикам. Товарищ Просветительного отдела Попов горячо возражал против моих мероприятий, находя, что они свяжут их дей­ствия на местах, что власть должна быть на местах, а все эти «главные учреждения» только тормозят их дело и что он лично не согласен при­ступить к временному опечатанию архивных ризниц. Я возразил, что я уполномочен своим начальством на все эти действия и исполняю лишь точно инструкции Главного Управления Архивным делом. Тог­да видя, что я намерен выполнить свои нежелательные для них планы, они прибегли к помощи местного Чрезвычкома и председатель Чрез- вычкома Кольцов, желая поддержать своих товарищей и помешать мне в моих служебных действиях, прибегнул к следующему приему. Он вдруг объявил мне, что за мной у него имеется «дело», что на меня у него имеется донос каких-то неизвестных мне личностей, которых он сейчас допросит, и просил меня дать мне ответ на следующие воп­росы. Был лиявих пролетарской столовой 15 декабря и обращался ли к толпе со словами: «Как вас здесь скверно кормят и как вы можете это терпеть», как об этом будто бы донесли два гражданина. Я отве­тил, что ничего подобного не было, 15 декабря я обедал в столовой, но никакой толпы около столовой не было, ни к кому с такими словами я не обращался. После обеда выходя из столовой, я действительно спросил у какого-то неизвестного мне гражданина, который выходил со мной из столовой одновременно, не знает ли он другой столовой почище, так как эта очень грязная. Он сказал, что есть еще две столо­вых, но такие же, не лучше. Я заметил, что дают мало и это объясняет­ся продовольственным кризисом, а что грязно — это уже зависит от заведующих столовыми. На этом разговор наш кончился и мы разош­лись в разные стороны, при этом никакой толпы около столовой не было. Кольцов записал это мое объяснение и дал мне для подписи. Прочитав его, я нашел его не точным, дополненным разными под­робностями, но считая это «дело» сущим вздором, я подписал бумагу, добавив, что никакой толпы я не видел и что, как советский служа­щий, конечно, не мог говорить каик-либо слов, порицательных по адресу начальства. После этого я был арестован. Когда я спросил Коль­цова, в чем меня обвиняют, Кольцов ответил, что «<...> Ваши поездки в монастыри и вообще Ваше поведение внушило Исполкому недове­рие к вашим документам». Я просил дать телеграмму в Петроград о своем задержании, просил пригласить комиссара юстиции разъяснить мне законность моего ареста. Кольцов возвысил голос и закричал на меня: «Что Вы тут рассуждаете <...>. Вас арестовал я, председатель Чрезвычкома, комиссар юстиции мне подчинен и нечего его спраши­вать. Благодарите меня, что я арестую Вас домашним арестом». Тогда я попросил отправить меня в Петроград, где надеялся выяснить недо­разумение. На другой день, после обыска на квартире, я был препро­вожден в Петроград под конвоем и помещен в камеру .М> 95 па Горо­ховой, 2. Через 3 дня я был переведен в Дом предварительного заклю­чения (Шпалерная, 25), где просидел без всякого допроса до 28 декабря и без всякого допроса был выпущен на свободу.

Так, к сожалению, я не мог выполнить данного мне поручения, успев, однако, выдать монастырям удостоверения, что архивы и риз­ницы находятся под охраною — первые — Главного Управления архи­вным делом, а ризницы — Коллегии по делам музеев и охране памят­ников искусства и старины. Необходимо принять следующие меры: занять в Тихвинском монастыре корпус, называемый архиерейским, где и сосредоточить архивы, как находящиеся в самом Тихвинском монастыре, так и архивы Николо-Беседного и Антониево-Дымского и Введенского женского монастырей. Архив Большого Тихвинского монастыря, хотя и содержится в порядке, но помещение, занимаемое им, тесно и сыро, дела заплесневели, многие отсырели настолько, что переплеты отстали от книг, и архивам грозит большая порча. Необхо­димо также образовать в ближайшее время местную комиссию из лиц, сведущих в архивном деле, коей и поручить дальнейшую охрану архи­вов и памятников искусства и старины.

РГИА. Ф. 6900. On. 1. Ед. хр. 103. Л. 15-17.

Текст публикуется с сохранением орфографии и пунктуации автора.

Хотя некоторые летописи уже изданы в разное время на старомонгольской письменности, русском и современном бурятском языках, еще значительное количество их остается в рукописях [1, 6].

Бурятские летописи делятся на хоринские, селенгинские, баргузинские, эхиритские и т.д. Летопись Дамби-Жалсана Ломбо-Цэрэнова "История селенгинских монгол-бурят" входит в группу селенгинских летописей. Селенгинские летописи по своему содер­жанию делятся на две подгруппы. Это разделение обусловлено эт­ническими особенностями и историей образования селенгинских родов. По территориальному признаку это понятие объединяет роды и племена бурят-монголов разного происхождения, пришедших в разное время. Первая подгруппа летописей касается бурят, про­живающих в районе нижней части р. Селенги, в долинах Оронгоя, Иволги, Убукуна, Тохоя, Жаргаланты, Хурамти, Сутоя. По своему родовому составу жители данных местностей являются выходцами из Предбайкалья к относятся к зхиритским и булагатским родам, мигрировавшим на данную территорию во второй половине XVII – начале XVIII в. Эти летописи в основном отражают историю и культуру бурят шести родов: алалуй, готол -бумам, баабай-хурамтши, абазай, шоно и харануты.

Вторая подгруппа летописей касается монгольских родов, миг­рировавших в районы рек Джиды, Темника, Чикоя, т.е. территории нынешних Джидинского, Кяхтинского и Селенгинского районов. Многие из этих родов пришли сюда из Монголии во времена походов в Халха-Монголию ойратского Галдан-Бошокту-хана в конце XVII в. (Бошигт хааны бослогын, Сайн хааны самууны уед). Эти монголь­ские роды образовали восемнадцать родов селенгинских бурят. Это ашабагаты, сонголы, сартулы, табангуты, атаганы, узоны и др. Своеобразие летописей этой подгруппы в том, что в них история этой группы бурят представлена в контексте взаимовлияния и взаимоотношений монголоязычных народов Центральной Азии.

Селенгинские летописи, вт. ч. "История селенгинских монгол-бурят”, написаны под влиянием монгольской летописной традиции. Однако нельзя утверждать, что влияние монгольской летописной традиции было исключительным. Перед авторами селенгинских летописей стояла задача - написать конкретную историю монгол-бурят, точнее, историю монгол-бурятских родов[1]. Поэтому они, опираясь на монгольскую традицию и используя ее достиже­ния, создают оригинальные летописные труды.

В условиях средневековых литературных традиций отсутство­вало понятие о плагиате и использование чужих трудов было де­лом обычным. Иными словами, сочинения селенгинских летописцев, впрочем, как и всех монгольских и других средневековых авторов, носят компилятивный характер. Конечно, бурятские летописи при написании своих работ опирались на доступный им материал. Од­нако каждая летопись имела свои особенности, а каждый автор - присущий только ему стиль.

Сопоставительно-сравнительный анализ показывает, что Д.-Ж. Ломбо-цэрэнов при написании летописного труда использовал монгольские летописные сочинения. Так как Ломбо-Цэрэнов являл­ся видным деятелем общественно-политической жизни бурят-монго­лов XIX в. и пользовался большим авторитетом среди соплеменни­ков, он имел возможность привлечь местных знатоков истории, ре­лигии, традиций устного народного творчества и, конечно, происхождения бурятских родов при написании своего сочинения. Несомненно, автор и его помощники опирались, прежде всего, на устные легенды и предания, родословные истории селенгинских монгол-бурят (родовое дерево, или родословные). Д.-Ж. Ломбо-Цэрэнов также использовал документальный материал, имевшийся в его распоряжении: архивные материалы, документы степных дум, материалы о текущих делах и др.

Автор летописи "История селенгинских монгол-бурят" Дамби-Жалсан Ломбо-Цэрэнов из рода баабай-хурамша. Род Ломбо-Цэрэно­ва ведет начало от некоего Мату Шишийна, получившего звание шуленги в 1728 г. при графе Савве Владиславовиче Рагузинском. Внук этого шуленги Тармай Видайн получил это же звание в 1747 г. Сын Тармая Аши в 1767 г. стал пятидесятником, а его сын Туруту получил это же звание в 1781 г. Сын Туруту. Ломбо-Цэрэн в 1807 г. был утвержден в должности главного тайши 18 родов селенгинских монгол-бурят. Юмдэлэг (Дамби-талсан) был сы­ном Ломбо-Цэрэна. Юмдэлэг Ломбо-Цэрэнов занимал также долж­ность главного тайши и в этой должности находился 14 лет. Уже будучи старым человеком, он принял духовное звание убаши с прибавлением имени Дамби-Жалсан.

В конце написанной им летописи читаем: "Сэлэнгын монгол- буряадуудай туухэ. В 1668 г. составил главный тайша селенгинских монгол-бурят убаш Дамби-Жалсан Ломбо-Цэрэнэй". Перу его также принадлежат "Заметки о роде хатагин", "Сказание о шаман­ке Асуйхан", "Повествование о происхождении шести родов мокгол бурят ведомства Селенгинской степной думы". Д.-Ж. Ломбо-Цэрэнов участвовал и в написании летописи "Бичихан записка".

По словам профессора H.H. Поппе, труд Д.-Ж. Ломбо-Цэрэнова "История селенгинских монгол-бурят" принадлежит к очень цен­ным источникам по истории бурят, являясь одной из немногих из­вестных нам хроник селенгинских бурят вообще. Н. Поппе в 1936 г. издал эту летопись на старомонгольской письменности без перевода на русский язык [3.7[. При подготовке к изданию он использовал два списка, хранящиеся в Институте востоковедения АН СССР. В основу издания была положена рукопись летописи из коллекции профессора А.М. Позднеева (№ 362), написанная черни­лами на одной стороне листа на бумаге со знаком одной из рус­ских фабрик. Рукопись содержит 85 страниц текста размером 22х 18 см. Кроме того, была использована вторая рукопись из той же коллекции Позднеева (№ 315). В своем труде "Образцу народной словесности монгольских племен11 А.М. Позднеев цитирует вторую рукопись, ссылки его сходятся с содержанием соответствующих страниц дайной рукописи [5].

Летопись Д.-Ж. Ломбо-Цэрэнова "Сэлэнгын монгол-буряадуудай туухэ" переведена со старомонгольского языка на русский язык Б.Доржиевым [2], на современный бурятский язык [2]. Чимитдоржиевым и опубликована на обоих языках [1].

Данная летопись - ценнейший источник по истории и культу­ре бурят-монгольского народа, прежде всего селенгинских бурят-монгольских племен и родов, в котором значительное внимание уделяется их жизни и быту, приводятся этнографические подроб­ности, которые представляют весьма важный исследовательский ма­териал. Летопись интересна и как памятник истории бытования и распространения различных религий. Здесь имеются материалы по древней религии монголоязычных народов - шаманизму. Прослежи­ваются пути проникновения и распространения буддизма в мон­гольском мире, в частности распространения его в форме ламаиз­ма в Бурятии, особенно в среде селенгинских монгол-бурят.

Большое место в летописи отведено истории создания на бу­рятской территории ламаистских монастырей - дацанов, деятель­ности религиозных иерархов - хамбс-лам и других категорий дея­телей религии. Также дано описание деятельности христианских миссионеров (англичан) среди бурят-монголов.

"История селенгинских монгол-бурят" интересна и как па­мятник фольклорных традиций бурятского народа, так как в нем представлены бурятские легенды и предания, многие жанры устно­го народного творчества. Кстати, летопись начинается с легенды о происхождении бурятских племен. Красочно повествуется о пра­родителях бурятских родов: шаманке Асуйхан Буха-нойоне, их сыновьях Бурядае и Хоридоеоб их потомках.

В летописи идет речь об истории консолидации селенгинских бурят-монголов в составе бурятского народа, определена админи­стративно-территориальная и политическая структура селенгин­ских родов в пределах Бурят-Монголии. В 1728 г. была определе­на граница между Россией, с одной стороны, и Монголией и Кита­ем, с другой, в результате чего произошло разграничение терри­торий проживания монгольских племен, прежде всего в Забайкалье. Многие собственно монгольские роды (сонголы, ашабагаты, атаганы, хатагины, хубдуты, узоны, сартулы и др.) вошли в состав бурятского народа и составили наиболее компактные крупные группы селенгинских бурят.

В летописи дана характеристика деятельности видных обще­ственных и религиозных деятелей бурятского народа (первого хамбо-ламы бурятских дацанов Дамба-Даржа Заяева, хамбо-ламы Гаван Ишижамсуева, главного хоринского тайши Шодо Болтрикова, ученых Галсан Гомбоева и Доржи Банзарова).

Достаточно подробно описан процесс вхождения Бурятии в состав Российского государства, а многие крупные события, про­исходившие в бурятском обществе начиная с конца XVII в., рас­сматриваются в летописи в связи с событиями российскими. В ней нашли отражение все крупные исторические и политические собы­тия российского масштаба, а также некоторые мировые события, в которых участвовала Россия. Дана характеристика деятельности русских царей, крупных общественно-политических деятелей - Петра I, Елизаветы Петровны, Екатерины II, Саввы Рагузинского, Фе­дора Головина, М. Сперанского, Н. Муравьева-Амурского.

Д.-Ж. Ломбо-Цэрэнов в своем произведении подчеркивает тес­нейшую связь бурятской истории и культуры с историей и культу­рой общемонгольского мира, приводит материалы о монгольских племенах, раскиданных на обширной территории Монголии и Цент­ральной Азии, об их взаимовлиянии и взаимоотношениях, данные по истории монголов от Чингис-хана до Лигдэн-хана Чахарского.

В сочинении также встречаются сведения о смутных временах, междоусобицах в монгольском мире и освободительной борьбе мон­голов против маньчжуро-китайской экспансии в Монголии и Цент­ральной Азии. Эти события зафиксированы в летописи не случай­но, ибо с ними неразрывно связаны крупные передвижения бурят-монгольских родов, в частности передвижения монгольских родов в районах Забайкалья и Предбайкалья. Таким образом, ав­тор летописи знакомит читателей с событиями, связанными с об­щемонгольской историей, в основном с событиями XIII—XIX вв., с деяниями таких выдающихся монгольских правителей, как Чингис­хан, Хайсан-Кулук, Тогон-Тэмур, Даян-хан Бата-Мункэ, Лигдэн- хан, Амарсана, Чингуджаб. Упомянуты имена императоров Цинской династии: Энкэ-Амугалана (Канси), Тэнгрийн Тэтгэгсэна (Цяньлук) и др. Кроме того, в летописи содержатся богатые сведения о монголо-тибетских, монголо-китайских, монголо-русских, русско-китайских отношениях.

"Сэлэнгын монгол-буряадуудай туухэ" (История селенгинских монгол-бурят) Дамби-Жалсана Ломбо-Цэрэнова представляет собой важнейший историко-литературный источник по истории и культуре бурят-монгольского народа, прежде всего по истории и культуре селенгинских монгол-бурят. Материалы, содержащиеся в этой ле­тописи, безусловно, послужат важной источниковедческой базой для создания правдивой истории нашего народа.

Б.Д. Доржиев

Из сборника «История и культура народов Центральной Азии», Улан- Удэ, 1993

Источники и литература

1. Буряадай туухэ бэюэгууд. - Улаан-Удэ, 1992.

2. Ломбоцыренов ІІ. История селенгинских ыокголо-бурят / Пер. со старомонг. В. Доржиева // Газ. Красная Селенга. - І989. - Ш 67-74, 3-20 июня.

3. Летописи, селенгинских бурят. Вып. 1. Хроника убаши Дамби Джалцан Лоыбо-Цэрэнова. 1868. Текст издал H.H. Поппе // Труды Института востоковедения АН СССР. ХЛ. - М.; Л., 1936.

4. Поэднеев А.М. Образцы народной словесности монгольских племен. Вып. І. Народные песни монголов. - СПб., 1880.

5. Румянцев Г.Н. Баргузинские летописи. - Улан-Удэ, 1966.

6. Цыдэндамбаев Ц.Б. Бурятские исторические хроники и родословные. Историко-лингвистическое исследование. - Улан- Удэ, 1972.

Не случайно также то, что большая часть исследований, так или иначе касаю­щихся германской дружины, написана на немецком языке и стоит в прямой связи с общим развитием немецкоязычной историографии древних и средневековых гер­манцев. Соответственно на этой последней сконцентрировано наше внимание, хотя учитываются некоторые работы и на английском языке. Акцент в настоящем обзоре сделан на работах послевоенного периода и на таких проблемах, как сущность гер­манской дружины, принципы ее организации и историческое значение. Прежде всего нас интересуют общая оценка явления в связи с изменениями в базовых тенденци­ях историографии и дискуссионные вопросы. Марксистскую историографию, вклад которой в проблематику древнегерманской дружины ограничился в сущности лишь разработкой понятия «военная демократия»^[2] и которая представлена исключитель­но работами историков бывшей ГДР, мы оставляем в стороне. Поскольку исходным в нашем обращении к исследованиям германской дружины является стремление расширить возможности изучения древнерусской дружины, то будем также обра­щать внимание на возможные аспекты сравнения двух родственных (как это было бы логично допустить a priori) явлений. Рассмотрим также суждения тех исследо­вателей, которые, будучи знакомы с опытом западноевропейской историографии, уже пытались каким-то образом оценить данные о дружине в ранних славянских государствах в той или иной связи с этим опытом.

Прежде чем переходить к обзору, отметим те источники, на которых основыва­ются современные представления о древней германской дружине. Хронологически первый и самый важный комплекс источников — это свидетельства античных писа­телей (главным образом Тацита). Другой комплекс — это раннесредневековые источ­ники эпохи создания германскими племенами на обломках Римской империи неза­висимых политических образований, которые в отечественной историографии счи­таются государствами, а современными западными историками обычно таковыми не называются^[3]: речь идет о произведениях раннесредневековых хронистов и агиографов и «варварских правдах» V-IX вв. К этому комплексу можно также причислить данные об англосаксонской дружине, среди которых приоритет принадлежит эпи­ческой поэзии и прежде всего «Беовульфу». Скандинавские материалы составляют отдельную, третью группу источников относительно позднего происхождения. Пер­востепенное значение здесь имеют исландские саги, которые начали записывать с конца XIII в., и сборники законов, регулирующих организацию норвежской дружи­ны (Hirdskra) и датской ( Witherlagh), конца XII — XIII в.

*     * *

Определения германской дружины, которые можно найти в работах обобщающе­го или теоретического характера, справочно-энциклопедических и учебных издани­ях, в главном и сущностном расходятся между собой незначительно^[4]. После выхода в 1953 г. работы Вальтера Шлезингера и последовавших за ней дискуссий (о чем ниже) окончательно оформилось «классическое» представление о германской дру­жине, если и корректируемое, то только в деталях. Новейшее, при этом наиболее детальное, определение принадлежит Дитеру Тимпе. По его словам, дружина «обо­значает двусторонние отношения между предводителем (Gefolgsherr), занимающим более высокое социальное положение, экономически превосходящим и определяю­щим политические вопросы, и дружинниками (Gefolgsleute), зависящими от него, но в то же время извлекающими выгоду из этих отношений. В зависимость такого рода добровольно вступают свободные или даже знатные молодые люди, но это не умаляет их чести. Эти отношения не являются в принципе неразрывными, но они мыслятся как постоянные и непрекращающиеся с решением ближайших задач. За­боту предводителя составляют обеспечение и защита, возможно, также вооружение его людей, он одаривает их, благодаря нему они получают долю в добыче; взамен они оказывают ему безусловную поддержку советом и делом, особенно в военных действиях и прежде всего в его частных предприятиях на собственный страх и риск. Дружинники принадлежат к дому предводителя (Hausgenossen ihres Gegolgsherrn), их число повышает его социальный престиж, а их успехи — его власть и автори­тет, т. е. они служат его репрезентации и воплощению его военных и политических амбиций. Взаимообязывающая верность (которая представляет собой не индивиду­альную добродетель, а обязательство правового характера и социальный стандарт поведения, конкуренцию которому могут составлять другие обязательства) скреп­ляет дружину; с одной стороны, она обеспечивает защиту, покровительство и обога­щение, а с другой — требует повиновения и самоотдачи до предела. Под последним, согласно преобладающему мнению, имеется в виду, что дружинник не имеет права жить после гибели вождя или, по крайней мере, для него позор бросить вождя в критической ситуации. Дружины — это социальные союзы, крепость которых зави­сит от отдельных личностей и временных успехов, динамичные, но не стабильные, существующие в условиях племенного строя».

Несмотря на обширность и кажущуюся предельную точность этого определения, оно не может быть признано ни исчерпывающим, ни единственно верным. Это хо­рошо осознает и его автор, который отмечает, что хотя «концепция (германской дружины. — /?. С.) представляет большое историческое и социоэтнологическое зна­чение, она оставляет основные вопросы открытыми и поэтому во многих пунктах спорна»^[5]. Действительно, классическая концепция германской дружины является некоей условностью и едва ли может удовлетворить кого-либо из современных ис­следователей германских древностей и раннесредневекового общества. Однако для современной историографической ситуации характерен, скажем даже, симптомати­чен тот факт, что альтернативных определений в настоящее время никто не реша­ется предложить. Попробуем разобраться, почему дело обстоит так и что именно является спорным в понимании германской дружины.

Уже в XIX в. немецкие историки, которые строили свои суждения главным обра­зом на основе описания Тацита, признали дружину в качестве одного из элементов общественного строя древних германцев, хотя и отводили ей второстепенное, подчи­ненное положение. Не без влияния романтически-либеральных идей своего времени они представляли этот строй как «германскую свободу», т. е. демократический по существу, а главную роль в своих построениях уделяли народу (Volk) — свободным гражданам, организованным в общины, а в военное время составлявшим «народное ополчение». Большое, едва ли не определяющее, значение придавалось «народному характеру», важнейшей чертой которого виделась «германская верность» (german- ische Тгеие). Такого рода идей придерживался, например, Георг Вайтц, одним из первых давший систематическое описание германской дружины. Его определение основных характеристик дружины (добровольное объединение под началом вождя, взаимная верность, вступление молодежи с принесением клятвы и т.д.) сохраняет значение и сегодня, хотя общая ее оценка как вспомогательной военной силы, ко­торая предоставлялась выборным князьям (таковыми он считал тех, кого римляне обозначали как princeps) так сказать по должности (Amtsgefolge), сейчас имеет лишь историографическое значение^[6].

В традиционном для рубежа XIX-XX вв. духе были выдержаны воззрения Генри­ха Бруннера, изложенные в фундаментальном труде «Немецкая юридическая исто­рия». Ему дружина представлялась институтом, имевшим, в общем, только военное значение, отчасти также административное. В несколько высокопарных выражени­ях, характерных для историков эпохи подъема немецкого национализма, он харак­теризовал дружину германцев как «школу воспитания военной доблести и навыков государственного управления»^[7]. Реконструируя дружину как «юридический инсти­тут», характерный для всех германцев на этапе племенного строя, Бруннер широко использовал англосаксонские и скандинавские материалы, пытаясь выделить общее и дополняя пробелы в источниках, происходящих из одного региона одной эпохи, за счет данных, почерпнутых из источников, созданных в другом месте в другое вре­мя. Так, например, если историк не находил у Тацита прямого указания на клятву, которую молодой человек должен был приносить вождю при вступлении в дружину, он обращался к норвежской Hirdskra, находил там упоминание о такого рода клятве и, подкрепляя это наблюдение косвенными данными из англосаксонских и средне­вековых немецких источников, делал вывод не только о том, что присяга была необ­ходимым элементом института германской дружины, но и что вассальные обряды (оммаж и пр.) восходят к этой дружинной присяге^[8]. Такого рода реконструкции, основанные на прямолинейно понятом и примененном компаративном методе, ти­пичны не только для Бруннера, но и для других немецких историков юридической школы, которые пытались найти одну общую для всех германцев модель эволюции общественного строя от племени до национального государства.

Среди суждений по поводу германской дружины, высказанных или поддержан­ных и подробно развитых Бруннером, два, связанные между собой, имели особое значение в немецкой историографии. С одной стороны, опираясь, в частности, на вывод о происхождении оммажа от присяги дружинника, историк утверждал, что дружинные отношения древних германцев стали одним из «зародышей вассально- ленных». С другой стороны, тем основополагающим принципом, который и обес­печил эту преемственность, и, главное, цементировал сам дружинный строй, были «отношения службы и верности, характерные для германцев (егп den Germanen charakteristisches Dienst- und Treuverhaltnis)»^[9]. Именно так выстраивая логику сво­их рассуждений, Бруннер отдавал дань идее «германской верности», которая наряду с идеями о «германской свободе» и тому подобными способствовала формированию представлений о неких базовых, специфически германских началах общественной организации, определивших историю немецкого народа, и стала частью «велико­го мифа» о национальном характере немцев. Эта идея была разработана в целую теорию в 30-е годы XX в. и была активно и широко использована идеологами нацио­нал-социализма. По словам современных историков, уже отстраненно оценивающих развитие немецкой историографии в период до Второй мировой войны, верность по­нималась «(мета)психологически» как специфически германская добродетель и как «всеобщий принцип немецкого права; наряду с дружинной верностью речь шла о верности родственников и сформировавшейся по ее образцу верности по клятве и по договору», а также, разумеется, о вассальной верности^[10]. Идея «германской верно­сти» повлияла на многих историков, в том числе и прямо не связанных с политикой и идеологией Третьего рейха, работавших и после его падения.

Придание такого большого значения принципу верности у германцев имело след­ствием и выдвижение дружины в число структурообразующих элементов в эволю­ции общественного строя германцев, и расширение самого понятия дружины. Так, один из видных представителей немецкой исторической науки середины XX в. Ген­рих Миттайс, подчеркивая особый характер средневековой государственности, свя­зал его именно с дружинными отношениями верности. Признание населением вла­сти короля интерпретировалось как дружинная верность, и предлагалось выделить особый тип государства— «дружинное государство» (Gefolgschaftsstaat)^[11]. Эта идея была горячо поддержана Йозефом Плассманом, который попытался, опираясь на «Деяния саксов» Видукинда Корвейского и «Хронику» Титмара Мерзебургского, показать, что королевство Оттонов X в. не восприняло каролингское наследство и, основываясь на германских традициях, функционировало как «дружинное государ­ство»^[12].

Другой видный немецкий медиевист Вальтер Шлезингер не использовал выраже­ния «дружинное государство», однако в эволюции форм господства (Herrschaft) он также отводил дружине особое место. В статье, опубликованной впервые в 1953 г., он предложил наиболее полную институционально-юридическую разработку понятия германской дружины, которая хотя и вызвала критику и оживленные дискуссии, за­крепила «классическую» концепцию этого явления. Центральным для Шлезингера был вопрос о происхождении отношений господства-подчинения у германцев ввиду идеи, выдвинутой Генрихом Даннебауером и поддержанной Отто Бруннером, Тео­дором Майером, Гердом Телленбахом и другими ведущими медиевистами середины XX в., о том, что социально-политическое и экономическое господство знати в сред­невековых германских государствах было не новым явлением относительно мифиче­ской древней «германской свободы», а логическим продолжением господствующего положения знати и в германских племенах эпохи Цезаря и Тацита (Adelsherrschaft). Шлезингер признал дружину следующей после «дома» формой осуществления од­ним человеком господства над другими людьми, которые при этом не теряли личной свободы. Традиционно используя главным образом данные Тацита в сопоставлении с англосаксонскими и отчасти скандинавскими материалами, он пытался показать, что первоначальными в дружине были «добровольность подчинения» и черты «до­машнего товарищества» (Hausgenossenschaft) и давал свое определение дружины: «отношения между господином и человеком (zwischen Herrn und Mann), в которые вступают добровольно, которые основаны на верности и обязывают этого челове­ка к совету и (военной) помощи, а господина —к защите и “ласке” (“Milde”)»^[13]. Признавая такого рода отношения структурообразующими для общества древних германцев, Шлезингер считал, что как бы ни обозначался в римских источниках по­вышенный социальный (знатный) статус того или иного германца (nobilis, princeps, rex и т.п.), одним из «отличительных моментов» его «положения господина» (Her- renstand) (наряду с происхождением, достатком и т.д.) было обладание дружиной. Таким образом, оказывалось, что эти отношения, принимая разные формы, носили всеобщий характер —от объединения «крестьян» во главе с кем-либо из их среды в качестве вождя (groflbauerliches Gefolgschaftswesen) до всего «племени». В эпоху Великого переселения народов дружина переживает своеобразный расцвет и способ­ствует становлению власти «военных князей» (Heerkonige), т. е. предводителей тех объединений дружинного характера, которые, пережив под их начальством войну и переселение и осев, признали их власть^[14]. С принятием христианства власть прави­теля получает новое, религиозное, обоснование — как богоустановленная «по долж­ности». Однако «дружинные представления» не теряют своей силы, и в каролинг­ском законодательстве историк пытается выявить идею о короле как «дружинном вожде» (Gefolgsherr) всех свободных подданных, которые выступают в качестве его «дружины» (здесь Шлезингер присоединяется к Миттайсу и Плассману). Вассали­тет сам по себе, согласно Шлезингеру, не мог быть опорой королевской власти, и его появление объясняется лишь как трансформация в новых условиях германской дру­жинной верности, «поглощавшей» галло-романские элементы. Наконец, и развитие частного землевладения в раннее средневековье выводится немецким историком из власти знатного господина над домашними и дружиной. «И зависимые крестьяне, — заявляет он, — должны были считаться скорее дружинниками их господина»^[15]. Это заявление сопровождается общим выводом: «власть знати над землей и людьми (die Herrengewalt des Adels tiber Land und Leute)... выросла из власти в доме и в дру­жине», а альтернативные объяснения происхождения этой власти (право частной собственности, узурпация прав короля и др.) отвергаются^[16].

Как видим, в этой концепции институт германской дружины становится ключом, открывающим двери к разгадке происхождения не только вассально-ленной систе­мы, но и едва ли не всех отношений господства-подчинения, известных в Средние века. И это говорит о том, что хотя Шлезингер существенно расходился с немецки­ми учеными XIX — начала XX в. в том, какое значение придавал этому институту, но общий подход, который он продемонстрировал, в сущности лежал в русле тра­диционной немецкой Verfassungsgcschichte. Однако во второй половине XX в. такой подход уже не мог не вызвать критики.

В 1956 г. с возражениями Шлезингеру в статье с характерным названием «Гра­ницы германской дружины» выступил лингвист и филолог-скандинавист Ганс Кун. Кун поставил своей задачей «проследить терминологию дружинного строя и прояс­нить ее происхождение, применение и отношение к лексике родственных сфер»^[17]. Хотя он исходил из приблизительно такого же «классического» определения дру­жины, какое дал Шлезингер^[18], выводы лингвиста резко разошлись с построениями историка. Куну удалось показать большое разнообразие и крайнюю неоднородность в обозначении служебно-договорных отношений и разного рода военных объедине­ний у континентальных германцев в разное время (от времени первых контактов с кельтами до первых источников, написанных на их родных языках, т. е. прежде всего библейских готских и нижнесаксонских текстов), англов и саксов в Брита­нии в VI-VIII вв., датчан и норвежцев в X -XIII вв. Несколько разных обозначе­ний собственно дружин Кун находит только у скандинавов и несколько терминов предполагает для древнего германского языка времен Тацита. Но ни одно из этих обозначений не может возводиться ко времени раньше первых заимствований из кельтского языка^[19]. Это обстоятельство Кун использует в ряду аргументов в пользу тезиса, что институт дружины был не намного старше свидетельств Тацита и воз­ник, скорее всего, не без влияния кельтов. Другим важным тезисом Куна был тот, что дружина, в собственном смысле слова, вообще существовала или, по крайней мере, сколько-нибудь надежно фиксируется, среди германцев до эпохи Великого пе­реселения народов только у тех племен (южных), с которыми сталкивались более всего римляне, а затем только у викингов X —первой половины XI в. Причем ни­какой преемственности между первой и второй формами дружины не было — они возникли независимо друг от друга в силу похожей констелляции нескольких фак­торов (повышенная мобильность, наличие ярко выраженного слоя знатных воинов (Oberschicht) и др.). Не останавливаясь на этом выводе уже исторического характе­ра, Кун выдвигает следующий: вообще, по его мнению, для архаического общества значительно важнее дружины была служба разного рода несвободных зависимых людей (unfreie Dienstmannschaft). Последний институт он выявляет в разных фор­мах как у германцев, так и кельтов, подчеркивает связь с ним вассалитета (отрицая соответственно преемственность вассалитета с германской дружиной) и настаивает на его всеобщем характере^[20]. Здесь Кун заходит настолько далеко, что, например, у англосаксов вообще не признает существование дружины, но находит только разные формы несвободной или полусвободной службы^[21]

С другой аргументацией против Шлезингера выступил чешский медиевист Фран­тишек Граус. Его возражения пересеклись с доводами Куна в одном: как и немецкий лингвист, чешский историк отказывался видеть в дружине древних германцев спе­цифически германское явление. Но в отличие от Куна, ссылавшегося на кельтов, Граус опирался на данные о дружинах, зафиксированных у некоторых славянских народов. Дружина у славян не только типологически представляла собой аналог германской, но и сыграла, по мнению Грауса, такую же генерирующую роль в ста­новлении новых форм власти и господства и мобилизирующую роль в этнических процессах. Ничего «типично» германского он не видел и в идее верности. Он счи­тал, что в древности она «в примитивном виде» была как у германцев, так и у славян, а полнокровное развитие получила только с христианизацией. Именно хри­стианство, связывая «верность» с «верой», наполняет эту идею высоким морально­религиозным содержанием, и понятие fides развитого феодального общества уже не имеет ничего общего ни с германской, ни с какой бы то ни было другой дружинной верностью^[22].

Отвечая на критику Куна и Грауса, Шлезингер упрекнул Куна за слишком «уз­кое и статичное» понимание дружины. Он предпочитал говорить о разных формах одного явления, выделяя «основные понятия “идеологии” дружины» — «доброволь­ность и верность»^[23]. Таким образом, понимание Шлезингером дружины оказыва­лось предельно широким.

Признание возможности по-разному понимать дружину — в более узком и более широком смысле — позволило и позволяет многим немецким историкам примирить позиции Шлезингера и его критиков. Так, австрийский историк Райнхард Венскус, делая уступки в пользу нового понимания дружины, в то же время пытался при­держиваться традиционного наследства Verfassungsgeschichte, представленного тео­рией Шлезингера. Одна глава его фундаментального исследования «Формирование и устройство племени: становление раннесредневековых gentes» посвящена герман­ской дружине. По мнению Венскуса, то, что имел в виду Кун, когда говорил о дружине в собственном смысле слова, подпадает под понятие Hausgefolgschaft («до­машняя дружина», т. е. небольшая дружина «тацитовского» типа). Однако австрий­ский историк призывал не забывать, что сам термин «дружина» — современный, в немецком языке сконструированный искусственно, поэтому его можно употреблять как «собирательное понятие»^[24]. Он считал вполне уместным подводить под это соби­рательное понятие и другие формы, родственные тацитовской дружине, например, «крестьянскую дружину» (bauerliches Gesinde), военное объединение широкого со­става (Heerhaufen), а также, при определенных оговорках, и выросшее из такого объединения новое племенное образование раннегосударственного характера. Более того, признавая заслугу Куна в демонстрации существования и большого значения слоя зависимых слуг в кельтских и германских обществах, Венскус полагал, что тот, разделяя те или иные термины как относящиеся к сферам несвободной службы или дружины, неправомерно разделяет соответствующим образом реальные явления: на самом деле, как термины могли в разных условиях наполняться разным содержа­нием, так и в реальности отношения зависимости и службы могли переплетаться с дружинными. Понятие службы, делал вывод австрийский историк, не может слу­жить критерием различия, «важнее критерий взаимного обязательства, который выражается в признании общности: общности в борьбе и общности за столом»^[25].

В вопросе о происхождении германской дружины Венскус также отчасти при­знал правоту Куна — в том, что касается отрицания специфики «германской верно­сти», а отчасти существенно уточнил его тезис о кельтском влиянии. В принципе ученый признал, что «дружина в общем смысле является одним из тех базовых со­циальных типов, которые при известных условиях могут возникать независимо друг от друга в разных местах»^[26]. Именно так — независимо друг от друга — существо­вали определенные дружинные «начала» у кельтов и германцев приблизительно до рубежа новой эры. Венскус предполагает приоритет кельтов в переходе к разви­тым формам дружины (так он интерпретирует данные Полибия о ezaipeia и Цезаря о soldurii и ambacti у кельтов) и некоторое их влияние на германцев. Среди тех «ранних форм» дружины, которые Венскус предполагает у германцев, он особен­но подчеркивает значение службы чужаков могущественным вождям (правителям) других племен и народностей. Он фиксирует разные варианты такой службы, в том числе привлекая данные о славянских народах раннего средневековья, и считает ее важным инструментом усиления власти вождя и, тем самым, элементом, который укреплял дружину как институт господства .

Окончательное образование дружины у германцев Венскус связывал с явлением, названным им «галльско-западногерманской “революцией”» (и под таким названи­ем вошедшим в современную историографию) — т. е. появлением в I в. до и. э. — I в. и. э. вождей нового типа (Heerkonigtum), распадением старых племенных общностей и началом масштабных людских перемещений, которые в конце концов вылились в Великое переселение народов и образование новых германских народностей. И именно дружинам он придавал решающее значение в укреплении власти Heerkonige. Правда, в описании этой «революции» и других явлений, связанных с социально­политическими и этническими процессами в первой половине I тысячелетия н.э., Венскус уже реже употреблял термин Gefolgschaft и писал более неопределенно об «объединениях, которые были исполнены этосом, происходящим из сферы дру­жинных отношений»^[27]. Такое словоупотребление следует объяснять, видимо, тем,

что Венскусу было важнее показать роль этих «объединений» в становлении новых форм власти и господства, чем разбираться в тонкостях терминологии Шлезингера и Куна. «В какой бы значительной степени отношение между вождем и знатными дружинниками ни было основано на добровольности и взаимных обязательствах, действие его вовне несло власть (nach auflen wirkte es machtvoll)... — писал историк и тут же добавлял: «эта властная составляющая, разумеется, была сильнее выражена там, где в дружинах преобладали зависимые слуги и профессиональные воины (Dienstrriannen- und Reckentum)»^[28].

Таким образом, Венскус пытался сочетать идеи Шлезингера с доводами и на­блюдениями Куна. Однако, безусловно простившись с наследством национальной романтики, в главном он был все-таки скорее на стороне Шлезингера: широкое по­нимание дружины как «собирательного понятия» давало возможность сохранить за ней ключевую роль в становлении форм власти и господства у германцев. Отказ от широкого понимания дружины ставил под вопрос всю теорию происхождения господства знати и властных институтов в средневековых государствах континен­тальной Европы. Работа Венскуса существенно способствовала тому, что эта теория все-таки сохранила свое значение до сегодняшнего дня как некая, пусть и условная, основа, от которой можно отталкиваться. Именно в таком плане высказывается в но­вейшей работе (2000 г.) австриец Вальтер Поль, ученик Хервига Вольфрама (Herwig Wolfram), который, в свою очередь, учился у Венскуса: «В целом, развитое в 40-е годы институциональное учение все еще, хотя и с оговорками, признается. Разуме­ется, после десятилетий фундированной критики теория господства знати (Adelsh- errschaft) у древних германцев, которое было основано на наследственной харизме (Gebliitsheiligkeit), крепилось дружиной и характеризовалось обеспечением защиты и покровительства в обмен на верность, едва ли сохраняет силу как модель. Но ведь совершенно отсутствует альтернативная теория. Правда, относительно эпохи динамического общественного развития любая попытка поиска “сути” германско­го “строя” — поиска, который бы дал возможность восстановить то, о чем молчат источники, — с самого начала обречена на провал»^[29].

Хотя мы не думаем, как Поль, что поиски модели общественного строя (в смысле Verfassung) германцев зашли в тупик из-за невозможности вообще описать какой- либо моделью «динамически» меняющееся общество (ср. ниже), с ним можно только согласиться в констатации отсутствия концепций альтернативных теории Шлезин­гера. Под «фундированной критикой» Поль имел в виду не только работы Куна и Грауса, но и исследования еще целого ряда ученых, посвященные самым разным во­просам истории германцев. Мы отметим здесь только несколько наиболее глубоких и интересных работ, в которых прямо затрагивается проблема дружины. Для них характерны две связанные между собой тенденции: во-первых, то, что Карл Кре- шелл назвал «этимологизацией», т. е. углубленное изучение значения аутентичных терминов и понятий древнего происхождения, и во-вторых, стремление рассмотреть термин или явление в тесной связи с тем источником, откуда он или оно проис­ходит, отрешившись от тех «подсказок», которые дают источники другого рода и происхождения. Нетрудно заметить, что эти новые тенденции спровоцированы тер­минологическими спорами и вообще проблемой соответствия современных понятий древним, а также проблематичными обобщениями историков юридически-институ- циональной школы и их компаративными поисками той самой «одной модели», о которой пишет Поль.

Неудивительно, что в русле этих тенденций особую ценность приобрело слово лингвистов и филологов и появилась целая серия терминологических исследований. Так, Клаус фон Зее на древнескандинавской лексике, относящейся к сфере права, попытался проверить идею о германской верности как своего рода моральном импе­ративе. В частности, он пришел к выводу, что слово tryggd (родственное современ­ному немецкому Treue — верность) «от первого сохранившегося упоминания в XI в. до исчезновения в XIII в. едва ли имело какое-либо другое значение, кроме стро­го юридического (“договор (неограниченного действия) о безопасности, договорные отношения доверия”). Общее понятие “верности” с этическим содержанием или да­же понятие верности как добродетели (Tugendbegriff) из него не развилось». Только в источниках второй половины XIII в. (прежде всего в норвежских «Королевском зерцале» и Hirdskra) появляется достаточно разработанная терминология верности, но это обстоятельство фон Зее без сомнений связывает с «церковным и государ­ственно-теоретическим идейным достоянием высокого средневековья», пришедшим в Скандинавию с континента^[30].

Таким образом, фон Зее однозначно поддержал Куна и других критиков тео­рии «германского континуитета», выражавшегося, в частности, в преемственности всеобщей идеи верности. Несколько более осторожную позицию в этом споре за­нял английский исследователь Дэннис Ховард Грин, попытавшийся реконструиро­вать значения древнейших германских понятий власти и господства. С одной сто­роны, он, возражая Куну, не признал связи понятий вассалитета с галло-романской терминологией. С другой стороны, Грин согласился с тем, что по крайней мере в некоторых случаях преемственность древнегерманских понятий господства-подчи­нения и раннесредневековых подтверждается. Примером ему послужила этимоло­гия староверхненемецких слов truht (группа, компания, банда) и truhtin (господин, вождь). Сопоставляя эти слова с родственными в других германских языках ран­него и высокого средневековья и реконструируя древнегерманский термин *druhtiz, Грин считал этот последний германским соответствием латинскому comitatus и та­ким образом устанавливал «континуитет» в терминологии^[31]. Отметим, кстати, что в вопросе этимологии и значении слов truht и truhtin немаловажную роль играет сопоставление со славянским словом «дружина», которое многие считают родствен­ным соответствующим древнегерманским словам или даже происходящим от них. Этот сюжет обсуждается и Грином, и в других лингвистических и исторических работах^[32].

Общий вывод Грина о значении термина *druhtiz был поддержан американским лингвистом Джоном Линдоу, сосредоточившимся преимущественно на древнескан­динавской лексике. Он считал возможным возводить к этому слову скандинавское слово drott, известное по древней скальдической поэзии, и отвергал распространен­ное мнение о возможном соответствии германского *gasindia (спутники, сопровож­дение), к которому восходит основное обозначение рядового дружинника в древне­английском gesid, латинскому comitatus^[33]. В то же время им было хорошо-показано разнообразие скандинавской лексики для обозначения воина, военного объединения и чести воина, только частично восходящей непосредственно к неким общегерман­ским корням с похожей семантикой. В частности, весьма характерным представ­ляется то обстоятельство, что в Скандинавии X-XII вв. для обозначения военных объединений дружинного характера, собственно говоря, не было одного слова — кро­ме drott употреблялись еще слова lid, verdung и hird. Причем последнее из этих слов, к XIII в. ставшее более или менее общепринятым обозначением королевской дружины, является заимствованием из древнеанглийского (от hhred — домашнее хо­зяйство, члены семьи, дома)^[34].

Терминологические разыскания лингвистов были поддержаны историками. Карл Крешелл именно в таком духе пытался противопоставить конкретно-исторический подход «идеально-типическим понятиям» Verfassungsgeschichte. Сопоставляя терми­ны, относящиеся к сфере дома и характеризующие носителей власти и господства, в законодательных памятниках раннего средневековья, он опровергал исходный тезис Шлезингера о происхождении отношений господства-подчинения из власти хозяина дома^[35]. Анализируя понятия fides и fidelitas у античных писателей и в раннесред- певековых источниках, Крешелл пришел к выводу, что ни за одним из них нельзя найти отражение этического принципа взаимной верности^[36].

В обширном труде Габриеле фон Ольберг специально рассматриваются терми­ны, которые употреблялись в «варварских правдах» германцев для обозначения социальных групп и слоев, в том числе военно-дружинных объединений. В частно­сти, она связывает слово truht (druht) с франкским латинизированным термином antrustio, который несколько раз встречается в правдах (в том числе в одной из ранних редакций Салической правды) и меровингском и каролингском законода­тельстве вплоть до конца IX в. Очевидно, что этим термином обозначалось некое военное объединение на королевской службе, но в историографии всегда было спор­ным, можно ли видеть в этом объединении дружину. Фон Ольберг приходит к выво­ду, что под antrustio могли иметься в виду группы вооруженных людей (преимуще­ственно свободные франки— ingenui, но, возможно, также и несвободные), которые несли полицейскую или военную службу, и в том случае, когда речь идет о людях в непосредственном подчинении у короля и прослеживаются некие черты товари­щества (Gemeinschaft) между ними, можно видеть в них королевскую дружину^[37]. Этот вывод современной исследовательницы важен постольку, поскольку именно в связи с упоминанием antrustio наука располагает единственным бесспорным приме­ром принесения присяги королю человеком, который вступает в военное объедине­ние дружинного типа. Эта присяга описывается словами trustem et fidelitatem, и при этом явно имеется в виду клятва верности. Обычай приносить клятву верности дру­жинником вождю в германской дружине всегда признавался немецкими историками прямым отражением принципа верности, и в нем видели происхождение вассальной клятвы. Однако Кун и другие критики традиционной концепции германской дру­жины поставили под сомнение факт существования такого обычая. Действительно, упоминание sacramentum у Тацита (Germania, 14) и примеры клятв в англосаксон­ских и скандинавских источниках могут быть истолкованы очень по-разному и не дают опоры для однозначных суждений по этому вопросу. Однако если за antrustio признается дружинный характер, тогда клятва, принятая при вступлении в него, служит веским аргументом в пользу традиционного мнения. Именно такой логи­ки придерживается, например, исследователь раннего вассалитета Вальтер Кинаст, который критикует суждения Куна и, признавая, что «основной закон всего дру­жинного строя» состоял в «безусловной верности господину», присоединяется, таким образом, к концепции Шлезингера^[38].

80-е —начало 90-х годов XX в. характеризовались всплеском интереса к таци- товскому описанию древних германцев. Вышли два новых издания «Германии», подготовленные учеными ФРГ и ГДР, с новыми переводами на немецкий язык и комментариями^[39]. Появились и новые исследования.

Работа датской исследовательницы Анне Кристенсен представляет собой попыт­ку рассмотреть данные Тацита о германской дружине, так сказать, сами по себе, без традиционных сопоставлений их с другими источниками. В своей интерпрета­ции этих данных Кристенсен в качестве исходного берет тезис о тождественности comites, из которых, по утверждению Тацита в главах 13 и 14, состоял германский comitatus, с теми comites, которых римский историк упоминает в главе 12 как членов сотен (centeni), окружающих principes при исправлении последними суда на местах (в pagus). Такое отождествление дает ей возможность далее утверждать, что и в главе 6, посвященной военной тактике германцев, Тацит имел в виду дружину, ко­гда писал, что войско германцев состояло из всадников и пехотинцев, набранных по сотням. Сопоставляя все эти данные, она пришла к выводу, что эта дружина фактически совпадала с сотнями, которые составлялись из молодежи племени, а ее состав и начальство того или иного princeps над нею утверждались на тинге всем племенем^[40]. Тем самым дружина оказывалась публично-правовым учреждением — примерно таким, каким она виделась еще Георгу Вайтцу (ср. выше). Принципиаль­ным новшеством в оценке дружины Кристенсен по сравнению с Вайтцем и другими ее предшественниками, также сопоставлявшими дружину с сотнями и видевшими в ней I губличIга-правовой институт, было отнесение дружины типологически к кате­гории так называемых «мужских союзов».

Термин «мужские союзы» придумал еще в конце XIX в. немецкий ученый Генрих Шуртц, связывая это явление с делением племени на половозрастные «классы», а законченный вид эта теория приобрела в трудах Лили Вайзер и Отто Хефлера^[41]. Для определения и описания этого «института» древнегерманские данные сопостав­лялись с аналогиями в историческом прошлом других народов и у современных так называемых «примитивных» или «первобытных» народов, у которых фиксирова­лось существование военизированных объединений молодых мужчин, более или ме­нее строго и последовательно отделенных от племенных («общинных») структур. В настоящее время под «мужским союзом» (Mannerbund) этнологи понимают «тер­риториальное объединение молодежи мужского пола со своими отдельным культом и социальными функциями», причем принятие в это объединение и исключение из него осуществляются посредством специальных обрядов инициации^[42]. В современ­ной науке далеко неоднозначно решается вопрос, подпадают ли в действительности под это понятие древнегерманские явления. Кристенсен — одна из очень немногих ученых, которые считают германскую дружину «мужским союзом». Делая такой вывод, Кристенсен исходила из публично-правового характера той дружины, кото­рую она реконструировала по данным Тацита, и подчеркивала, что между вождем и молодым человеком, вступавшим в дружину, устанавливались отношения «патро­нажа» или «шефства» (Initiationspatenschaft), характерные для «мужских союзов». Однако ей приходилось оговариваться, что по описанию Тацита дружина германцев не обнаруживает черт ни культового объединения, ни возрастного класса^[43].

Выводы Кристенсен вызвали у немецких историков и филологов критические за­мечания, итог которым был подведен Райнхардом Венскусом в статье под заглавием «Новейшая дискуссия о дружине и власти в “Германии” Тацита», опубликованной в объемном сборнике работ, посвященных «Германии». Венскус, в частности, указал на те противоречия, которые обнаруживаются в свидетельствах Тацита, если прини­мается отождествление comites и centeni, а также вообще признал неправомерным изначальное стремление Кристенсен рассматривать эти свидетельства изолирован­но^[44]. С другой стороны, Венскус решительно выразился против скептического под­хода некоторых ученых, которые, пытаясь преодолеть пороки традиционной немец­кой институционально-юридической школы, обращаются к постмодернистской тео­рии. Эти ученые считают «цивилизационную пропасть» между германцами и рас­суждающим об их нравах и обычаях Тацитом настолько большой, а цели и способ изложения материала римским историком настолько специфическими, что отрица­ют возможность объективного познания той реальности, которую собственно на­блюдал Тацит и описывал—или точнее, делал вид, что описывает. Так, например, Дитер Тимпе расценивает тацитовское описание дружины как «непропорциональ­ное» и «перегруженное смыслом» по сравнению с реальностью, т. е., по его мнению, оно в принципе представляет собой некий искусственный конструкт, за которым нельзя распознать какого-либо «конкретного института»^[45].

Одним из главных аргументов, которые развивал Венскус в полемике с Тимпе и с другими исследователями германской дружины, было также указание на специфи­ку общественных отношений архаического общества, которые складывались не как юридические или политические «институты», связанные в некую рациональную си­стему, а на основе личных связей, обычного права и традиционных представлений, обеспечивавших «социальное принуждение». Не случайно и поиск такого «институ­та», как дружина, потерпел в конце концов крах. Реальное явление, которое Тацит обозначил словом comitatus, было, по мнению Венскуса, очень сложного характера, разнообразным и текучим в своих формах. Попытки понять его сущность в рамках абстрактных теорий вроде противопоставления начал «власти» и «товарищества» (Herrschaft und Genossenschaft) или в поиске одного точного «узкого» определения для него историк считает обреченными на неудачу. Более перспективными, с точ­ки зрения Венскуса, является использование наблюдений, накопленных этнологами, которые обнаруживают «объединения, организованные по дружинному принципу, причем необязательно везде домашние дружины (Hausgefolgschaften) — прежде все­го у народов, вступивших в контакт с более развитыми культурами (в форме граби­тельских набегов, приносящих богатую добычу)», и расценивают эти объединения «в качестве предпосылки процессов “государствообразования”»^[46]. Именно отталки­ваясь от разработок этнологов, Венскус предлагает в оценке сущности обществен­ного строя древних германцев (а также славян) исходить из «мыслительной мо­дели» (Denkmodell), условно названной им Vorrangordnung — строй, основанный на преимуществе^[47]. В основе этого строя лежит принцип primus inter pares, противоре­чивый с точки зрения новоевропейских юридических представлений, но действен­ный в условиях архаического общества, поскольку позволял сочетать выдающиеся способности (харизму) отдельной личности и эгалитарно направленное «социальное принуждение». Дружину Венскус считает как раз прекрасным примером выраже­ния этого принципа. Определяя таким образом историческое значение и принцип функционирования дружины, историк не мог обойти вопрос о внешних характери­стиках этого, пусть и размытого или текучего, «института». Развивая свой давний тезис, что кельтская или германская дружина могла включать и служебно-клиен- тельные отношения разного рода, Венскус предлагает понимать ее очень широко, ориентируясь в сущности на один главный определяющий признак: «такого рода отношение к одному человеку — необязательно родственнику, которое имеет эмоци­ональный характер и которое с течением времени приобретает институциональные черты». Впрочем, тут же историк оговаривается, что этого признака, который он сам относит к сфере «менталитета», недостаточно для характеристики дружины как «идеального типа». Для создания нового «идеального типа» дружины, по его мне­нию, требуется объединение усилий специалистов разного профиля, что остается пока в области desiderata^[48].

Эта статья Венскуса стала практически последним словом в немецкой тради­ции концептуального изучения германской дружины. Можно еще упомянуть работу медиевиста Герда Альтхоффа, который, исследуя разные формы объединения лю­дей в группы, подчеркивал личный характер любых связей и отношений, скрепляв­ших раннесредневековое общество. Пытаясь определить «правила игры», которых придерживались участники того или иного общественно-политического конфлик­та, Альтхофф показывает, что они исходили не из неких абстрактных принципов, а, учитывая всю сумму конкретных факторов, определявших ситуацию, руковод­ствовались личными интересами и общими весьма неопределенными и каждый раз заново переживаемыми и формулируемыми представлениями прежде всего о чести (достоинстве, статусе), а также о праве, справедливости и т.д. «Абстрактное по­нятие верности» историк расценивает как один из таких принципов и считает, что «на консолидацию групп влиял больше расчет на соответствующее вознаграждение, которое складывалось в основном из доли в добыче»^[49].

Таковы итоги развития немецкой или, точнее, немецкоязычной историографии германской дружины на сегодняшний день. Главным среди них надо, видимо, при­знать тот, что трактовка этой дружины как специфически германского явления безвозвратно принадлежит прошлому. Нельзя также сказать, что идея о герман­ской дружине как одном конкретном институте, характерном для разных герман­ских народов на определенном этапе их общественного развития (die Gefolgschaft), более или менее общепризнанна. Если принимается одно сравнительно детальное и четкое («узкое») определение дружины, даже, например, такое «очищенное» от на­следства Verfassungsgeschichte, которое дал Дитер Тимпе и которое было приведено выше в начале нашего обзора, то всегда оказывается, что в том или ином пункте оно не подтверждается либо античными данными, либо скандинавскими, либо ан­глосаксонскими, или даже прямо им противоречит. Более перспективной видится идея о том, что германцы знали разные варианты дружины, понимаемой широко как своего рода «идеальный тип». Однако поиск в этом направлении всегда чреват опасностью, что такое понятие дружины окажется слишком общим и расплывча­тым и под него подпадут явления слишком разнородные. В любом случае пока этот «идеальный тип» не разработан; и очевидно, что, поскольку при этом речь уже не идет ни о каких специфически германских явлениях, его разработка потребует мас­штабных сравнительно-исторических исследований, желательно с учетом данных современной этнологии.

*     * *

Рассмотрим теперь некоторые из тех работ, авторы которых пытаются интерпре­тировать данные о славянских дружинах с учетом исследований германской дружи­ны.

В отечественной историографии уже давно были замечены сходные черты древ­нерусской дружины с германской — главным образом по описаниям последней у Та­цита и в исландских сагах. Среди ученых XIX в. больше других эти черты подчер­кивал М. П. Погодин^[50]. Для Н. П. Павлова-Сильванского, систематически прибегав­шего к историческим сравнениям древнерусского общества и раннесредневекового западноевропейского, сходство это было принципиального характера^[51]. Он доказывал феодальную сущность удельного строя средневековой Руси, и ему было важно подчеркнуть, что на Руси, как и на Западе, «вассальные отношения развились из дружинных»: «вассалитет — это отделившаяся от князя, оседлая, землевладельче­ская дружина». Выдвигая этот тезис, Павлов-Сильванский опирался на выводы Ге­орга Вайтца и Генриха Бруннера, изложенные нами выше. Однако нельзя сказать, что применение выводов и наблюдений этих историков к древнерусским реалиям было проведено им совершенно логично и последовательно. Так, если Бруннер от­личал «домашнее товарищество» (Hausgenossenschaft) от других видов дружинных объединений, то Павлов-Сильванский, отмечая сходство древнерусской дружины именно с этим видом, далее сравнивал ее уже без всяких оговорок и с другими фор­мами военных объединений германцев (кроме «народного ополчения»). Из харак­теристики германской дружины Вайтцем русский историк выделяет идею о фун­даментальном отличии дружинников от знати, подыскивая аналогию в «земском боярстве», игнорируя тот факт, что Вайтц это отличие объяснял публично-право­вым (а никаким не «домашним») характером дружины, предоставляемой quasi орган государственного управления выборным (!) principes. О том, что как для Вайтца, так и для Бруннера и сам институт дружины, и трансформация его в вассалитет были типично и исключительно германским явлением, поскольку покоились на спе­цифически германской верности, Павлов-Сильванский не упоминает вовсе. Таким образом, его компаративный «метод» сводится к иллюстративному подбору данных источников и вырванных из контекста выводов исследователей, удобных для до­казательства собственного тезиса. Сглаживая острые углы, обходя дискуссионные вопросы и отбрасывая «ненужные» детали и подробности, Павлов-Сильванский по­лучал красивую картину, состоящую как будто только из убедительных аналогий. К сожалению, эта картина, очевидно, и сегодня удовлетворяет отечественных исто­риков. Во всяком случае, попытки пересмотреть ее или хотя бы уточнить нам не известны.

Правда, нельзя не упомянуть опыта привлечения данных о германской дружине в годом ранее вышедшем (1909 г.) труде А. Е. Преснякова «Княжое право в Древ­ней Руси. Очерки по истории X-XII столетий». По сравнению с Н. П. Павловым- Сильванским Пресняков продемонстрировал значительно более глубокое знание как этих данных, так и историографии, им посвященной. Впрочем, в ориентации прежде всего на труд Бруннера и в основном постулате относительно сущности дружины оба историка совершенно сходятся. Пресняков тоже признает, что дружина —это Hausgenossenschaft: «дружина, по существу, ни у нас, ни у германцев — не учре­ждение политического строя; это явление частного быта... ». Признавая дружину «явлением общеевропейским», Пресняков дает ей такое определение: «частноправо­вой, личный союз, построенный на общности очага и хлеба господина со слугами, союз, выделяющийся из общего уклада народной общины в особое, самодовлеющее целое. Она имеет и свой строй, свою организацию, как дом, двор господина». Так же, как немецкие историки того времени и Павлов-Сильванский, Пресняков основную тенденцию развития дружинных отношений видит в смене их феодальными, когда дружинники обзаводятся собственными имуществами и землями^[52].

В древнерусских источниках Пресняков различал два значения слова «дружи­на» — более широкое («спутники» и т.п.) и более узкое. Именно второе, «более тех­ническое значение» описывало «дружину в собственном смысле слова», т. е. в том самом «общеевропейском»: «круг лиц, постоянно состоящий при князе, живущий при нем, разделяя все его интересы»^[53]. Эту дружину историк считает главнейшим элементом системы «княжого права», т. е. организации, которая служила опорой княжеской власти и пользовалась ее особым покровительством. Особенностью Древ­ней Руси, сближавшей ее и с древней Польшей, и с англосаксонской Англией, но различавшей с меровингской Францией было сохранение зависимости дружины от князя. Правда, Пресняков признает, что со временем в течение XI-XII вв. из бояр­ства как высшего слоя дружины развился «влиятельный класс», ставший «во главе общественных сил» отдельно от княжого двора и тем самым разрушавший дружин­ную организацию настолько, что «едва ли даже правильно говорить о политическом и общественном значении дружины в ее целом»^[54]. В то же время он наблюдает и новое перерождение термина «дружинаЮ, который к концу XII в. снова становит­ся «широким» по значению, — но теперь охватывая «влиятельные верхи общества и всю военную силу княжества»^[55]. И, как можно понять из становящихся все бо­лее туманными и сбивчивыми рассуждений историка, в этом смысле дружина все же продолжает сохранять свое «политическое и общественное значение». Правда, теперь читателю совершенно не ясно, на чем же держалось значение этой новой «дружины»: с одной стороны, Пресняков отмечает, что «городская вечевая стихия в XI-XII вв. втягивает в себя дружинные, боярские элементы», с другой — признает, что не устранялся и «особый характер дружинных отношений, влияние которых на положение князя среди населения, чем дальше, тем больше его преобразовывало, подготовляя превращение князя в вотчинника удела, политической единицы, в ко­торой все отношения будут определяться личным отношением к князю составных ее элементов»^[56]. Более того, к концу раздела книги, посвященного дружине, историк, как будто забывая собственные слова о боярстве как «влиятельном классе», утвер­ждает: «боярство до конца рассматриваемого периода (то есть, очевидно, до начала XIII в. —77. С.) оставалось, несмотря на глубокие перемены в его положении, клас­сом княжих мужей»^[57]. В заключении ко всей книге Пресняков уже твердо говорит о развитии «с падением вечевого строя» «силы князя», опирающейся на «принцип специальной княжеской защиты», в удельно-вотчинный строй, а также, не находя в XI —XII вв. «признаков связи боярского землевладения с началами вотчинной юрисдикции», отводит этому землевладению второстепенное значение; вся поздней­шая служилая система оказывается, таким образом, по происхождению частным «огнищем» князя^[58]. Лишенные возможности задать автору закономерный вопрос: «Куда же подевался тот самый боярский класс, который вышел из дружины, и на чем держалась его сила?», мы можем лишь констатировать, что Пресняков, начав с западноевропейских аналогий, закончил утверждениями, акцентирующими силу княжеской власти и, очевидно, исключающими всякий разговор о перерождении дружинных отношений в вассально-ленные (феодальные).

После трудов Павлова-Сильванского и Преснякова сравнение германской и древнерусской дружин предпринималось только эпизодически в работах отдель­ных зарубежных исследователей. Отметим несколько наиболее интересных из них.

Известный немецкий историк Манфред Хельман в серии статей 50-х годов XX в. пытался оценить главные черты общественного строя средневековой Руси в свете «вопроса о русском феодализме» и построений немецких историков школы Verfas­sungsgeschichte^[59]. Опираясь в основном на классиков дореволюционной историогра­фии и работу П. Б. Струве^[60], Хельман настаивал на своеобразии общественных от­ношений на Руси и их лишь относительно поздней частичной «феодализации» (в связи с развитием поместно-вотчинной системы). В частности, отличной от герман­ской он считал и древнерусскую дружину, исходя прежде всего из тезиса о герман­ской верности. По его мнению, если на ранних этапах русской истории и обнару­живаются какие-то следы идеи верности в отношениях между князем и дружиной, то это лишь отголоски того влияния, которое на Русь принесли скандинавы, и в любом случае они быстро исчезают. Характерной же для восточного славянства бы­ла «добровольная служба», покоившаяся только на материальной заинтересованно­сти сторон. Наиболее ярким свидетельством такого рода службы Хельман называет «право боярского перехода», которое возводит к древнейшим временам. В отличие от Преснякова и Павлова-Сильванского он отводит «товарищеский» элемент в древ­нерусской дружине на второй план, а подчеркивает элемент господства (подчинение и послушание), который развивается в службе бояр и вольных слуг^[61]. Строй Киев­ской Руси Хельман называет «господством дружинных предводителей, осуществ­лявшимся через сбор дани и отправление суда» (Tributs- und Gerichtsherrschaft von Gefolgsherren)^[62]. He находя в позднейшей Руси ни бенефиция (лена), ни иммуни­тета и выделяя кормление как основную форму вознаграждения служилых людей, а затем формирование московского двора на новых началах, Хельман видит пере­рождение дружинных отношений не в «феодальные», а в «очень своеобразные и характерные формы служебного права»^[63].

По-видимому, вследствие того, что Хельман ориентировался на традицию Verfas­sungsgeschichte, многие положения которой позднее были пересмотрены или отбро­шены, современные немецкие исследователи, касающиеся древнерусской дружины, скорее критически воспринимают его выводы. Так, Хартмут Рюсс, отвергая тезис о «вольной боярской службе», именно верность полагает основанием отношений князя и знати в средневековой Руси и считает возможным возводить ее к общеславянским корням^[64]. Кристиан Любке решительно отвергает идею «германской верности» и подходит к проблеме определения дружины прагматически: «чтобы избежать недо­разумений, будем говорить о “дружине” только там, где действительно найдутся указания на то, что речь идет о “группе”, члены которой осознают принадлежность к ней как свою идентичность, а себя самих в первую очередь как воинов на служ­бе, доставляющей им материальный достаток»^[65]. Разворачивая свой главный тезис о значительной роли «чужаков» (Fremden) в раннегосударственных образованиях на территории Восточной Европы в IX-XI вв., Любке предлагает также доволь­но подробный и очень ценный обзор собственно исторических данных о дружинах у франков и саксов в это время, скандинавов, славян, венгров, кочевых народов причерноморских и среднерусских степей, а также о скандинавах на службе визан­тийских василевсов и IX-XI вв.^[66] К сожалению, историк, отмечая некоторые дис­куссионные проблемы дружинной тематики (соотношение начал «товарищества» и «господства», роль дружины в становлении форм власти и др.), отказывается от какого бы то ни было решения их на тех конкретных материалах, которые сам же приводит, и не ставит центральный вопрос о принципах, которые объединяли во­ждя (князя) и дружинников между собой, хотя от ответа на этот вопрос зависит и освещение его собственной темы (например, от чего зависело восприятие чужака как человека князя или наемника). Даже не обсуждая мнение о том, что аналогии между германскими дружинами и древнерусской, о которой больше всех остальных славянских сохранилось данных в источниках, могут быть структурно обусловлены (и не объясняя отличий), Любке пошел по самому простому, однако далеко не са­мому перспективному пути — эти аналогии он объявил просто скандинавским вли­янием, и здесь он принял как раз самый слабый, с нашей точки зрения, довод в аргументации Хельмана.

Среди зарубежных работ, в которых предпринимается сравнение германской и славянской (древнерусской) дружин, стоит отметить также польские и чешские. Оценивая степень учета западноевропейской историографии, выделим две работы — статью Франтишека Грауса о начале государственности у западных славян и раз­дел о дружине фундаментального труда Хенрика Ловмяньского «Начала Польши». Для обеих работ характерно направление мысли, которым двинулся в свое время Н. П. Павлов-Сильванский, а именно искать параллели прежде всего в трансформа­ции дружинных отношений в феодальные.

Для Грауса, продолжавшего давний спор со Шлезингером, важнее всего было подчеркнуть всеобщий характер института дружины как «простой и действенной формы организации». Как и у германцев, Граус предполагает у западных славян дружины частноправового характера «до централизации власти», но выделяет за­тем особый подъем княжеской дружины, которая «значительно расширилась и пре­образилась в своего рода “государственную дружину” (Staatsgefolge)». Несмотря на утверждение об особой по сравнению с соседней Германской империей силе княже­ской дружины в Польше и Чехии, Граус, несколько противореча, как нам кажется, самому себе, в то же время заявляет о «быстрой феодализации» в этих странах уже в XI в. и ослаблении центральной власти, которая начинает искать другие средства укрепления, например, через создание «служебной организации»^[67].

Логика рассуждений Ловмяньского строится следующим образом. Предполагая преемственность основных социальных установлений и форм от «племенного» строя к государственному, он задается вопросом, каким образом государственная (кня­жеская) власть могла заставить служить себе «племенную старшину», т. е. знать, способную обеспечить себя дорогим вооружением (эту племенную знать Ловмянь­ский называет уже даже «рыцарством»). Справедливо отвергая возможность в ран­ний период «публично-правовой формы служебного отношения», он выделяет две другие формы — дружинную и «частноправовую или вассальную» — и сразу же за­являет, что «дружинная служба становилась собственно разновидностью вассаль­ной, имея, подобно ей, характер частноправовой»^[68]. Опираясь на довольно подроб­но разобранную им историографию германской дружины, Ловмяньский однознач­но присоединяется к тем, кто не считал дружину специфически германским явле­нием, и дает ей свое определение «в классическом понимании», ориентируясь на тацитовское описание. Дружина, по его мнению, должна была иметь четыре чер­ты: 1) «функциональную, выражавшуюся в военной деятельности»; 2) «экономиче­скую» — обеспечение дружинников вождем; 3) «организационную, вытекавшую из постоянной готовности к войне по приказу вождя»; 4) «идеологическую» — «вер­ность или искренняя преданность» дружинников друг другу и вождю и забота и покровительство над ними со стороны вождя. Понимание дружины, предложенное Шлезингером, Ловмяньский отверг как неоправданно широкое. Его же собственное определение дружины — конечно, значительно более конкретное и «узкое»—дава­ло ему возможность отвести ей весьма ограниченное место в судьбе германских и славянских народов, а перенести акцент именно на «вассальную службу», которая, по мнению польского историка, «развивалась одновременно другим путем, независи­мым от дружины». «На славянской почве» эти вассальные отношения Ловмяньский видел как «военную службу, выполняемую на основе добровольного соглашения, однако без вступления в собственную дружину, предполагающую “домашнюю общ­ность” с предводителем». С обзаведением дружинников собственным имуществом, прежде всего землями, начинался процесс «дезинтеграции» дружины, которая «рас­творялась в общем явлении вассалитета»^[69]. Более или менее гипотетически расцвет дружины у славян Ловмяньский относил к VI в., а в более позднее время наблю­дал уже ее разложение. Именно этой «дезинтеграцией» и поглощением дружины «вассалитетом» историк объяснял многозначность и неопределенность древнерус­ского термина «дружина». Подробно разбирая древнерусские данные, Ловмяньский приходил к выводу, что собственно «институт» дружины представляли лишь от­носительно небольшие группы «отроков» в непосредственном окружении князей, а служба бояр и прочих вольных людей была «вассалитетом»^[70]. Укрепление го­сударственной власти и обеспечение безопасности государства зависели как раз не столько от этих «домашних» дружин «отроков», сколько от вассальной служ­бы знати и, конечно, традиционно сохранявшего свое значение «народного опол­чения»^[71]. Естественным выводом этих построений было признание «рыцарей» и «вассалов» древних славянских государств за носителей феодального начала, ко­торое расцветает после окончательной «дезинтеграции» дружины приблизительно к XII в.

Таким образом, выделение в отдельный институт «вассальной службы» позволи­ло Ловмяньскому преодолеть противоречие, замеченное нами в суждениях Грауса: не признавая развитие древней дружины в «своего рода государственную дружину» в ранних славянских государствах, польский историк получал возможность более логично объяснить «феодализацию» этих стран в XI-XII вв. К отрицанию такого развития Ловмяньский приходил, обращаясь к немецкой историографии и настаивая на «узком», «классическом» понимании дружины. Однако если в этом пункте своей аргументации он был строг и логичен, упрекая немецких историков за недостаточ­ную четкость понятий, то в понимании «вассалитета» явно позволил себе слишком свободные интерпретации. Акцент на «вассальной службе» «рыцарей», восходящей якобы к догосударственной эпохе, является очевидным слабым и спорным моментом концепции Ловмяньского.

*     * *

Думаем, из нашего историографического обзора хорошо видно, насколько слож­ным явлением была древняя дружина и насколько трудно она поддается истори­ческой интерпретации. Трудности связаны и с состоянием источников, и с самой сущностью архаических «институтов», не укладывающихся в рационально-система­тические схемы, и, наконец, с тем обстоятельством, что проблему дружины нельзя оторвать от таких более общих вопросов, как устройство догосударственного («пле­менного») общества, становление структур власти и господства, происхождение фе­одализма и др.^[72]

Важнейшими для современной отечественной историографии итогами изучения германской дружины западными, главным образом немецкими, учеными мы бы при­знали следующие. Во-первых, сегодня уже окончательно ясно, что типично герман­ской дружины, основанной на специфически германской верности, никогда не суще­ствовало. Дружина — это, как совершенно справедливо полагал еще в начале XX в.

А.  Е. Пресняков (вразрез с господствовавшим мнением тогдашней немецкой исто­риографии), «общеевропейское» явление и даже, как говорят современные этноло­ги, всемирное. Хотя вместе с тем нельзя сказать, что дружина имела универсальное значение: многие архаические общества древности и современности не знали или не знают этого явления; в том числе, например, у поморских и полабских славян находят лишь слабые и очень неопределенные ее следы.

Во-вторых, тоже совершенно ясно, что поиск одной модели германской дружи­ны как конкретного, четко определяемого «института» зашел в тупик, что являет­ся, может быть, одним из самых ярких свидетельств кризиса традиционной немец­кой Verfassungsgeschichte. Немецкие историки этой школы XIX — первой половины XX в. пытались выстроить систему логичной последовательности юридических ин­ститутов от «племени» до развитой вассально-ленной (феодальной) системы. Валь­тер Шлезингер, с трудами которого связан последний взлет Verfassungsgeschichte, пытался придать дружине принципиальное значение в этой системе как институ­ту, основному для формирования власти и господства (Herrschaft). Такое развитие мысли натолкнулось, однако, на резкую критику со стороны как историков, так и лингвистов. Развернувшаяся дискуссия спровоцировала отход от институциональ­ных построений и конкретно-исторические разыскания в стремлении понять, что же следует понимать под дружиной. Эти поиски привели в конечном итоге к установ­лению крайнего разнообразия форм одного явления, которое пришлось определять очень широко. Такое понимание дружины уже не вписывалось ни в какие стро­гие юридические модели. Однако, с нашей точки зрения, главная причина кризиса Verfassungsgeschichte даже не в отсутствии общепризнанного понимания и четко­го определения дружины и не в невозможности систематически описать «общество переходных форм», как полагает Вальтер Поль, — в конце концов, любое общество является в любой момент времени «переходным», меняющимся, с нашей точки зре­ния, время институционально-«моделирующих» подходов вообще прошло. Вслед за французскими историками Средних веков и раннего нового времени историки в дру­гих странах в течение последних десятилетий также признали, что изменился глав­ный предмет интереса гуманитарной науки — на место политико-юридических форм пришло «человеческое измерение». В сегодняшней западной медиевистике преобла­дает трезво-скептическое отношение к обобщающим конструкциям, составленным из такого рода форм, и основное внимание уделяется уникальным чертам конкрет­ного исторического факта или явления, понятого прежде всего в контексте данной культуры. Если и ведутся поиски новых моделей, то уже на совсем других путях, а именно в культурно-антропологическом направлении.

В связь с этими тенденциями современной исторической науки следует, с нашей точки зрения, поставить также один из выводов, который мы можем сделать в пер­спективе сравнения германской и славянской дружин, в частности, древнерусской. Речь идет о компаративном методе. Накопленный в историографии германской (да и славянской) дружины опыт заставляет признать важность этого метода, но и пре­дупреждает против его неосторожного использования и, главное, заставляет четче осознать, с какими целями мы применяем его. Об этом несколько лет назад очень точно, по нашему мнению, сказал А. Я. Гуревич: простая демонстрация сходств ве­дет «к нарушению самих принципов, по которым строится историческое знание, описывающее конкретные ситуации, они же, строго говоря, никогда ие повторяются и повториться не могут. Мы сравниваем для того, чтобы резче проявить особенности сопоставляемых феноменов... »^[73]. Историки XIX —первой половины XX в. исполь­зовали сравнительно-исторический метод, так сказать, по принципу конструктора или «простого добавления»: имея в виду построение некоей модели или реконструк­цию одного института они, не находя в источниках, происходящих из одного места и одного периода, всей полноты данных, добирали остальные «необходимые» данные из источников другого происхождения, свидетельствующих как будто об одном и том же (ср. выше описание методики Г. Бруннера). Такая методика вызвала вполне обоснованную критику. Сегодня мы должны ясно осознать, что путь к универсаль­ному (если таковое вообще возможно) лежит через понимание своеобразия данного конкретного факта в контексте данной культуры.

Что еще дает представленный в настоящем обзоре историографический опыт для решения главных вопросов «дружинной проблематики» в Древней Руси?

По вопросу об историческом значении дружины русская паука в каком-то смыс­ле опередила немецкую. Если Вальтер Шлезингер только в середине XX в. признал дружину важнейшей формой происхождения и утверждения Herrschaft, то А. Е. Пресняков уже в 1909 г. писал о ней как главном элементе «княжого права». Конечно, Шлезингер и Пресняков имели в виду не совсем одно и то же: первый, например, говорил о происхождении власти, другой — о ее инструменте; первый —о дружинах у всех знатных, второй — о дружине княжеской и т. д. Но в главном их мысль была сходна —они подчеркивали, что дружина стоит в тесной и даже нераз­рывной связи с укреплением власти и отношений господства и подчинения («по- тестарных» структур). Эту мысль надо признать основополагающей, а попытку X. Ловмяньского умалить значение дружины (переставив акцент в пользу «вассальной службы») оценить как шаг назад.

Пожалуй, самым сложным в этой проблематике является вопрос о принципах объединения людей в дружине. Долгое время в науке не было особых сомнений по этому поводу: фундаментом объединения признавалась идея верности. Однако, когда стали подвергать критическому разбору представление о специфически гер­манской верности, выяснилось, что этот принцип вообще чем глубже в древность, тем слабее прослеживается. В частности, специальные исследования показали, на­пример, что один и тот же идеал верности, даже если как будто прослеживается его «континуитет», мог очень по-разному преломляться и осмысляться в античной литературе, в англосаксонской или скандинавской и служить разным политико-про­пагандистским целям, но что в то же время возможны были также и «перекрест­ные» заимствования и в конечном итоге этот идеал в чистом виде нигде и никогда вообще, видимо, не существовал. Ф. Граус и другие ученые подчеркивали значе­ние христианства для становления идеи верности. Однако какие-то следы особой «эмоциональной связи», как выражался Р. Венскус, между вождем и дружинника­ми видны и в дохристианское время. Можно их назвать «примитивной верностью» или мимикрией либо искусственным конструированием родственных отношений, но это все равно не разъясняет, что на самом деле заставляло людей разрывать род­ственные или соседские связи и налагать на себя узы совсем другого рода. Попытки выяснить этот вопрос привели к обращению к наблюдениям этнологов, открываю­щим разные пути. Если, например, интерпретация дружины как «мужского союза» наталкивается скорее па критическое отношение историков, показывающих ее несо­ответствие конкретно-историческому материалу, то в последнее время все больше внимания в историографии обращается па роль дара не просто как вознаграждения и даже не только способа установления социальной связи, но как «одушевленной» вещи, несущей определенный «заряд» человеческой личности, во владении которой она находилась.

В настоящее время в вопросе о принципах дружинного объединения очень много неясного, и перед исследователем, в том числе и древнерусских источников, здесь открываются самые широкие перспективы.

Наконец, выделим и вопрос о судьбе дружины в ранпесредневековом обществе, т. е. о ее упадке или перерождении, который связан с «проблемой феодализма», особенно острой именно для Древней Руси. Многое здесь зависит от того, что мы понимаем не только под дружиной, но и под вассалитетом и феодальными отноше­ниями. Однако, какие бы варианты определений этих понятий не предлагались, в случае, если принимается тезис о принципиальном значении княжеской дружины в формировании ранних славянских государств как «своего рода государственной дружины» («Staatsgefolge»), по выражению Грауса, то о «быстрой феодализации» уже говорить очень трудно. Такой фундаментальный институт не мог быстро, без­болезненно и бесследно «дезинтегрироваться» и должен был сохранять значение, по крайней мере, в XI-XII вв., пусть и в видоизмененных формах. В таком направ­лении, хотя и несколько непоследовательно, рассуждал А. Е. Пресняков. В таком же духе высказываются и современные польские историки, например, ведущий на сегодняшний день польский медиевист Кароль Модзелевский, весьма критически относящийся к идее раннего польского феодализма и, в частности, к суждениям X. Ловмяньского по этому поводу^[74].

П. С. Стефанович (Москва, Россия)

Из сборника «ROSSICA ANTIQUA: Исследования и материалы», СПб., 2006

В 2001 г. на XIII Чтениях памяти В. Т. Пашуто доктор исторических наук JI. В. Столярова сделала доклад об интересном памятнике, датированном ею концом XV в. — синодике Стефановской церкви псковского Спасо-Мирожского монастыря, который дошел до нас в составе монастырского Служебника (хранится в Древле­хранилище Псковского музея-заповедника)^[1]. Тогда же в сборнике материалов кон­ференции ею был полностью опубликован и сам текст этого источника^[2]. В синодике перечислено большое число имен князей, княгинь и духовных лиц, сгруппированных в шесть перечней: 1) великих князей, 2) русских митрополитов, 3) новгородских вла­дык, 4) великих княгинь, 5) основателя и священников монастырского Спасо-Преображенского собора и 6) вкладчиков Мирожского монастыря. По каждому имени JI. В. Столяровой была проведена тщательная идентификация. С большинством из них нельзя не согласиться. Однако хотелось бы обратить внимание на некоторые детали двух перечней синодика: «великих князей» (первый перечень синодика) и «великих княгинь» (четвертый перечень). Далее рассматриваются все имена этих перечней с идентификациями JI. В. Столяровой и в ряде случаев с иными иденти­фикациями. Номера имен соответствуют порядку их перечисления в синодике.

Помянник «великих князей» («Помяни, Господи, души благоверных вели- кых князей»):

1—3. «Великого князя Владимера. Великого князя Ярослава. Великого князя Во- лодимера Ярославича, иже създа святую Софию». Идентификация первых трех имен, открывающих перечень, очевидна: они определены Л. В. Столяровой как Вла­димир Святой, Ярослав Мудрый и сын Ярослава Владимир Ярославич, князь Нов­городский, при котором в городе был построен Софийский собор.

4-6. «И благовернаго князя Мъстислава Ростиславича. И другаго Мъстисла- ва. И князя Василий Мъстиславича». Двух первых князей JI. В. Столярова опре­делила как принадлежащих к двум ветвям Ярославичей — потомству Владимира и Изяслава Ярославичей. По ее мнению, это некий сын тмутороканского князя Рости­слава Владимировича и внук Изяслава Ярославича Мстислав Святополчич. Точ­ную идентификацию третьего князя исследовательница не предложила, отметив два возможных варианта: внук Андрея Боголюбского и сын Мстислава Удатного (внук Мстислава Храброго), сочтя эти кандидатуры, впрочем, «маловероятными для отождествления». Тем не менее имена всех трех князей, очевидно, составляют некий единый комплекс, так как далее в тексте упомянуты сын Ярослава Мудро­го Всеволод Ярославич и его потомки. Таким образом, вышеназванные три имени как бы «вклиниваются» между двумя частями перечня великих князей: первой, где перечислены отец, сын и внук: святой Владимир, Ярослав, Владимир Ярославич, и последующей, где перечислены в генеалогически нисходящем порядке представите­ли ветви Всеволодовичей-Мономашичей. Следовательно, анализ данных трех имен должен проводиться в комплексе. И здесь единственно верной представляется иден­тификация их как Мстислава Ростиславича Храброго (внук Мстислава Великого, правнук Владимира Мономаха), его сына Мстислава Мстиславича Удатного и вну­ка Василия Мстиславича. В пользу этого свидетельствуют: во-первых, определение «благоверный», примененное к Мстиславу Храброму, — именно так он именуется в церковной традиции после его канонизации; во-вторых, логика генеалогического пе­речисления (дед — сын — внук); в-третьих, почитание всех трех князей в качестве местночтимых новгородских святых, а Мстислава Храброго — и в общерусском мас­штабе (с 1556 г.). Оба Мстислава, отец и сын, княжили в Новгороде, а старший Мстислав и его внук Василий были похоронены в новгородском Софийском собо­ре^[3].

7—18. «Великого князя Всеволода. Великого князя Володимера Манамаха. Ве­ликого князя Юръя. Великого князя Андрея Боголюбскаго. Великого князя Дмит­рий Всеволода. Великого князя Ярослйвй. Великого князя Александра Невскаго. Ве­ликого князя Данила. Великого князя Юръя. Великого князя Иойннй. Великого князя Семеона. Великого князя Иоанна». Совершенно справедливая идентифика­ция JL В. Столяровой демонстрирует генеалогическую и династическую преемствен­ность потомков Всеволода Ярославича: сам Всеволод, его сын Владимир Мономах, сын Мономаха Юрий Долгорукий, два сына Долгорукого — Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо, сын Всеволода Ярослав Всеволодович, его сын Александр Невский, сын Невского Даниил московский, два сына Даниила — Юрий Данилович и Иван Калита, и два сына Калиты — Семен Гордый и Иван Красный. Из всех этих князей только Даниил Александрович не был собственно «великим князем», но был назван таковым, вероятно, потому, что являлся основателем династии московских князей.

19—20. Далее следует имя «великого князя Иоанна», а после него «великого князя Дмитрий». Очевидно, что под вторым имеется в виду Дмитрий Донской. Первого JI. В. Столярова определила как брата Дмитрия Донского. Здесь возникают суще­ственные сомнения, но не столько потому, что Иван Иванович, умерший в 1364 г. в детском возрасте, не был великим князем (титулование в подобных перечнях не всегда, как мы видели, может быть точным), сколько из-за нарушения старшинства: Дмитрий Донской был старше своего брата, а в перечне он оказывается на втором месте. Кроме того, неясно, зачем в Синодик нужно было помещать имя малолетне­го князя, ничем выдающимся себя не зарекомендовавшего и, по-видимому, вполне забытого к XVI в. Скорее всего, мы имеем дело с ошибкой писца, который два раза зафиксировал имя Ивана Красного.

21—25. Следующий далее «великий князь Василий» — безусловно Василий Дмит­риевич. За ним же идут имена великого князя Иоанна, князей Юрия, Андрея и Ан­дрея. JI. В. Столярова полагает, что первые два —это сыновья Дмитрия Донского, т. е. братья Василия I, а последние — сыновья Василия I. Однако сына с именем Ан­дрей у Василия I не было, а сын Дмитрия Донского Иван, умерший в иночестве спустя четыре года после смерти отца, никак не мог быть назван «великим кня­зем» и тем более занимать в перечне место между Василием I и его братом Юрием Дмитриевичем звенигородским. Вряд ли можно сомневаться, что в «великом князе Иоанне» следует видеть Ивана III, а в князьях Юрии и двух Андреях — его родных братьев: Юрия дмитровского, Андрея угличского и Андрея вологодского. В пользу этого, конечно, свидетельствует и их титулование «просто» князьями, а не велики­ми князьями, и само расположение их имен после имени старшего брата и также в порядке старшинства. Здесь, впрочем, нужно отметить два «пробела» перечня — отсутствие имен Василия II, т. е. необходимого «связующего звена» между Васили­ем I и Иваном III, и Бориса Васильевича волоцкого, еще одного младшего брата Ивана III. Вероятно, в самом помяннике, по-видимому, при переписке, произошла какая-то «сдвижка» — вместо двух великих князей Василиев в тексте оказались два великих князя Ивана, но общее число имен, таким образом, осталось неизменным. Отсутствие имени Бориса Васильевича, видимо, требует некоторых объяснений.

26—29. «Князя Михаила. Князя Иоанна. Князя Бориса. Князя Михаила». Этих князей, вне всякого сомнения (как и предполагает JI. В. Столярова), следует считать последними тверскими князьями в их генеалогической и династической последо­вательности. Только под князем Борисом подразумевался, конечно, не удельный кашинский князь Борис Михайлович (как думает исследовательница), а тверской Борис Александрович. Таким образом тверские князья представлены Михаилом Александровичем (1333-1399), его сыном Иваном Михайловичем (умер в 1425 г.), правнуком Борисом Александровичем (ум. в 1461 г.) и праправнуком Михаилом Бо­рисовичем, последним тверским князем, как известно, бежавшим в Литву в 1485 г. Одно поколение здесь пропущено — это Александр Иванович, занимавший тверской престол после Ивана Михайловича. Но его правление, как и правление его старшего сына Юрия, было быстротечным — оба князя (как и Иван Михайлович) скончались вслед друг за другом от свирепствовавшего тогда на Руси мора и потому не оставили по себе долгой памяти. На этом помянник «великих князей» заканчивается.

Итак, мы видим, что он включает четыре части, перечисление имен в каждой из которых подчиняется четкой генеалогической последовательности: 1. Дед, сын и внук — Владимир Святославич, Ярослав Мудрый и Владимир Ярославич. 2. Дед, сын и внук — новгородские святые Мстислав Храбрый, Мстислав Удатный и Васи­лий Мстиславич. 3. Генеалогия Всеволодовичей-Мономашичей от Всеволода Яро- славича и вплоть до поколения Ивана III и его трех братьев. 4. Тверские князья.

Очевидно, что перечень «великих княгинь» также следует рассматривать, во- первых, в его целостности, т. е. как некий текст, имеющий определенную структуру в целом и подчиненный определенному замыслу, и, во-вторых, вероятно, в сопостав­лении с перечнем «великих князей».

Помянник «великих княгинь» («Помяни, Господи, благоверных великых княгинь»):

1. «Великую княгиню Олгу». Сомнений нет, как и полагает JI. В. Столярова, это жена Игоря Рюриковича, мать Святослава и бабка святого Владимира.
2. «Великую княгиню Анну». По мнению исследовательницы, скорее всего, это первая жена Ярослава Мудрого (кандидатура Анны Романовны, византийской прин­цессы, жены святого Владимира, JI. В. Столяровой представляется «маловероят­ной»), Хотя в действительности у Ярослава Мудрого и не было жены с именем Анна^[4], в церковной традиции, по крайней мере с 1556 г., считалось, что Анна — мать создателя новгородской Софии Владимира Ярославича (на самом деле стар­шего сына второй жены Ярослава — шведской принцессы Ингигерд (Ирины)) и что она похоронена в этом соборе рядом с ним^[5]. До сих пор эта княгиня Анна почитается общерусской святой (в паре с Владимиром Ярославичем, как мать и сын). Так со­вершенно мифическая личность является реальностью русской агиографии. Ее упо­минание в Стефановской синодике соотносится с упоминанием и Ярослава Мудрого, и особенно Владимира Ярославича в помяннике великих князей. Отождествление же имени княгини Анны с христианской женой святого Владимира Анной Романов­ной невозможно, думается, по двум причинам: во-первых, никакого существенного следа в династической памяти она, как можно думать, не оставила (несмотря на то, что женитьба на ней считалась поводом крещения Руси), а, во-вторых, имя князя Владимира сопрягалось в церковной традиции и древнерусской литературе прежде всего с именем его бабки—княгини Ольги. Двое первых, по времени жизни святых княжеского рода и равноапостольных — основоположники христианства на Руси.

Таким образом, два первых имени в помяннике великих княгинь четко соответ­ствуют трем первым в перечне великих князей. Если в целом охватить эту генеа­логическую и династическую последовательность, то она получится такой: Ольга — Владимир — Ярослав — Анна — Владимир Ярославич.

1. Более сложен вопрос со следующим именем—«.великая княгиня Ефросения инока». JI. В. Столярова идентифицировала ее как жену псковского князя Ярослава Владимировича и тетку знаменитого князя Довмонта (Тимофея) (другая, но «мало­вероятная» кандидатура, предложенная исследовательницей, - - жена Дмитрия Дон­ского Евдокия Дмитриевна, которая также в иночестве носила имя Евфросиния). Однако кроме непосредственного отношения к Пскову отождествление иноки Еф- росении с псковской княгиней более ничем не подтверждается. Действительно, не вполне ясно в таком случае, почему она именуется «великой княгиней», и почему тогда в перечне великих князей отсутствует имя ее мужа (князь Довмонт отнесен в другой помянник князей — жертвователей монастырю, и назван там «обычным» титулом «князь», а не «великий князь»). Мне кажется более вероятным, что под именем инокини Ефросинии имелась в виду жена Ярослава Всеволодовича и мать Александра Невского великая княгиня Феодосия (в иночестве Евфросиния), умер­шая в 1244 г. Она, кстати, была дочерью Мстислава Удатного, похоронена в Геор­гиевском соборе новгородского Юрьева монастыря (хотя в XVI в. считалось, что во Владимире^[6]) и также со временем стала местночтимой новгородской святой. И ее отец Мстислав, и муж Ярослав, и сын Александр присутствуют в перечне «великих князей». Это предположение подкрепляется и тем, что далее следует имя «великой княгини Александры», в которой JI. В. Столярова обоснованно видит жену Алек­сандра Невского — полоцкую княжну Александру Брячиславну (4).

Далее идут уже имена княгинь Московской династии. 5—6. «Великую княгиню иноку Софью. Великую княгиню иноку Марфу»—это, как и полагает исследова­тельница, Софья Витовтовна, жена Василия I и мать Василия II, и Мария Ярослав­на, жена Василия II и мать Ивана III. Мария Ярославна носила в иночестве имя Марфы, что и зафиксировано в Синодике. Правда, JI. В. Столярова предлагает и другую возможную кандидатуру, поставленную ею даже на первое место. Это же­на Довмонта Мария Дмитриевна, дочь великого князя Дмитрия Александровича и внучка Александра Невского. Но это имя не подходит сюда даже по чисто хроно­логическим соображениям, не говоря уже о титуловании и отсутствии в помяннике великих князей имени Довмонта.

7. «Царицю Анну». Однозначно идентифицировать это имя Л. В. Столярова за­труднилась: она предложила несколько княгинь, начиная от мачехи Владимира Мо- номаха и до тещи Дмитрия Донского ростовской княжны Анны Константиновны, и даже упомянула об умершей в младенчестве и ничем не примечательной дочери Ивана Грозного от первого брака — царевне Анне. Между тем поиск подходящей «кандидатуры» определяется двумя обстоятельствами: расположением имени меж­ду именами жены Василия II и первой жены Ивана III (далее в Синодике названа великая княгиня Мария Борисовна) и титулом «царица». Такой титул на Руси до Ивана III из православных государей мог быть применим только к византийской императорской семье, а поиск среди родственного окружения Василия II и Ивана III закономерно приводит к имени дочери Василия I и сестры Василия II Анны Васи­льевны (1400-1417). С 1411 г. она была женой византийского царевича, наследника трона Иоанна Палеолога, будущего императора Иоанна VIII, но в юном возрасте умерла от чумы. Хотя Иоанн стал единодержавным василевсом только в 1425 г., т. е. после смерти Анны, уже в 1410-х годах он мог титуловаться императором, а следовательно, наименование Анны «царицей» вполне объяснимо (именно так ее и называли в русских источниках)^[7]. Но даже независимо от реального титулования Иоанна титул царицы по отношению к Анне в русской традиции объясняется приме­чательным переосмыслением этого брака. Дело в том, что династический союз Анны и Иоанна, пусть и недолговременный, имел весьма существенное значение в осозна­нии политической и династической истории тогдашней Руси^[8], вплоть до того, что в «Степенной книге царского родословия» (созданной на рубеже 1550 -1560-х годов^[9]) зафиксирована версия, согласно которой на Анне женился даже не Иоанн, а его отец император Мануил II Палеолог^[10]. Таким образом Русь оказывалась теснейшим об­разом связанной с Византией династическими узами, причем задолго до женитьбы

Ивана III на Софье Палеолог, а сама Софья в этом случае становилась кровной род­ственницей Ивана III и потомком московской великокняжеской династии (поскольку доводилась внучкой Мануилу). Именно представление о браке Анны и императора Мануила объясняет титулование Анны царицей в русских текстах.

8—           11. Остальные имена великих княгинь — «Великую княгиню Марью. Великую княгиню Феодосию. Великую княгиню Софью во иноцех Соломонию. Великую кня­гиню Олену» —в целом не вызывают сомнений в предлолсенных Л. В. Столяровой идентификациях. Это первая жена Ивана III тверская княжна Мария Борисовна (чьи предки перечислены в заключительной части «помяпника великих князей»), затем, вероятно, дочь Ивана III Феодосия (с 1500 г. жена князя Василия Данило­вича Холмского), далее Соломония Сабурова и Елена Глинская. На этом перечень «великих княгинь» заканчивается. Присутствие в нем имени Феодосии Ивановны Холмской с титулованием ее «великой княгиней» свидетельствует вроде бы об осо­бой значимости этой персоны среди женщин княжеского рода, но чем вызвано это отношение, судить не берусь (сама Феодосия скончалась буквально через год после свадьбы, а князь Холмский в ноябре 1508 г. попал в опалу, был сослан на Белоозеро, где и умер^[11]). В то же время обращает на себя внимание отсутствие среди «вели­ких княгинь» Софьи Палеолог, а при сопоставлении этого перечня с помянником великих князей отсутствие в последнем имени Василия III (несмотря на то, что на­званы обе его жены). Возможно, это объясняется разновременным созданием самих перечней .

Анализ обеих частей синодика показывает, что, во-первых, при составлении по­добных перечней четко соблюдалась генеалогическая (а значит, и династическая, и хронологическая) последовательность в перечислении княжеских имен. При этом некоторые имена могли группироваться в «тематические» блоки, внутри которых они также распределялись по генеалогическому старшинству. Во-вторых, перечни мужских и женских княжеских имен в общих чертах обнаруживают соответствия друг другу, и потому необходим их комплексный анализ не только в рамках каждого перечня, но и между собой. Тем самым можно достичь высокой степени надежно­сти в идентификации упомянутых в синодике лиц. Однако самое существенное при анализе имен — исходить не из известной нам реальной генеалогии Рюриковичей, а учитывать те представления об этой генеалогии, которые существовали на тот мо­мент в историографической традиции. Эти представления далеко не всегда были адекватны реальности (что мы видели на примерах первой жены Ярослава Муд­рого—Анны, или дочери Василия I «царицы» Анны), но именно они и определя­ли состав таких перечней. Анализ княжеских помянников позволяет исследователю определить, какие персонажи династической истории считались наиболее значимы­ми и почему, и реконструировать важные черты генеалогической картины прошлого в исторической памяти последующих поколений.

Е. В. Пчелов (Москва, Россия)

Из сборника «ROSSICA ANTIQUA: Исследования и материалы», СПб., 2006

Примечания