Эпиграфика - Тайны истории https://secrethistory.net/ ru Надписи на изразцах в Боскресенском соборе в Новом Иерусалиме https://secrethistory.net/780-nadpisi-na-izrazcah-v-boskresenskom-sobore-v-novom-ierusalime.html https://secrethistory.net/780-nadpisi-na-izrazcah-v-boskresenskom-sobore-v-novom-ierusalime.html 780 Mon, 26 May 2014 18:45:55 +0300 native-yes Надписи на изразцах в Боскресенском соборе в Новом Иерусалиме[1]

Работы по исследованию и восстановлению надписей, утраченных во время взрыва, производились с 20 сентября по 20 ноября 1958 г. В их итоге из уцелевших блоков и фрагментов изразцов была подоб­рана и восстановлена в чертеже часть надписи фризового пояса со стороны Воскресенской церкви[2] на южном пилоне. Из фрагментов изразцов подобраны и составлены надписи на северном пилоне:

1)  продолжение той же надписи со стороны Воскресенской церкви и

2)  конец надписи фризового пояса со стороны ротонды. Следует от­метить, что одновременно с разбором завалов внутри собора произво­дились и раскопки заваленного пруда, которые дали несколько целых изразцов с надписями и большое количество их фрагментов.

Учитывая, что исследование надписей проводилось в короткий срок, данная работа не может претендовать на всестороннее освеще­ние вопроса, почему и является лишь систематизацией ряда наблю­дений, проведенных в период реставрационных работ.

Изразцовые надписи Воскресенского собора могут быть отнесены к трем основным типам, которые, помимо формы и размеров израз­цов, различаются между собою начертанием букв, цветом поливы и, главное, местоположением самих надписей. К первому типу отно­сятся надписи фризовых поясов внутри зданий: 1) надпись вокруг Воскресенской церкви, 2) надпись вокруг ротонды. Ко второму ти­пу — надпись вокруг центральной главы Воскресенской церкви. К третьему — надписи на керамических иконостасах.

Так как целью проведенной работы было восстановление утрачен­ной части фризовой надписи Воскресенской церкви и подбор фраг­ментов надписи со стороны ротонды на северном пилоне, надписи первого типа рассматриваются более подробно, главным образом в пределах восстанавливаемых отрезков надписей. Что же касается других типов, то их исследование ограничивается лишь некоторыми замечаниями, основанными на наблюдениях, проводимых в процес­се разборки и классификации фрагментов изразцов, добытых из за­валов собора и раскопок на месте бывшего пруда.

Надпись Воскресенской церкви

Надпись идет по фризу внутри крестовой церкви вокруг всего здания и прерывается лишь парапетом царской арки. При перестройке здания архитектором К. Бланком по проекту К. Растрелли в 1750—1759 гг. она была сохранена и вошла составной частью в новый декор собора. Текст надписи, датированной 1 сентября 7175/1666 г., опубликован в труде архимандрита Леонида (Кавелина)[3]. Да настоящего времени надпись, за исключением разрушенной взрывом центральной части западной стены (с обеими пилонами), сохранилась полностью, если не считать незначительных повреждений отдельных изразцов, как в результате взрыва, так и времени.

Вопрос о том, прерывалась ли надпись царской аркой до перест­ройки, или продолжалась по парапету, не совсем ясен и остается открытым до обнаружения более ранних списков этой надписи[4]. По тексту, опубликованному архимандритом Леонидом, она прерыва­лась. Это, с одной стороны, дает основание предполагать, что ранее — до перестройки — либо парапет был ниже и при переделках поднят вместе с полом, либо — вместо парапета были перила, аналогичные керамической балюстраде в арках Голгофы. Это подтверждается тем, что керамический карниз и кирпичный валик, оформлявшие над­пись сверху и снизу, обрываются по одной вертикали с надписью, строго совпадающей с ребром арки. С другой стороны, не исключена вероятность, что архимандрит Леонид списал текст надписи после переделки парапета и что ранее надпись не прерывалась. Основани­ем этому может служить крайний изразец надписи на северном реб­ре арки, который оббит наполовину. Кроме того, по смыслу текста надписи у архимандрита Леонида, можно предполагать, что здесь имеется пропуск нескольких слов.

Надпись составляется из изразцов, по которым сверху уложен один ряд изразцового карниза (гусек), снизу они отделены от плос­кости стены кирпичным валиком. Высота изразцов 32—33 см. По форме они делятся на четыре вида: плоские — для стены — двух раз­меров — длиной 69 см и 38 см; выгнутые по радиусу 85 см, длиною по окружности 67 см — для колонн; наугольные (на две стороны) для на­ружных углов пилонов, длина каждой стороны 16 см. При этом неко­торые изразцы, размещавшиеся на углах и на колонных, то есть в местах, где они не вмещались по габариту стены, в большинстве слу­чае оббиты, как бы укорочены по длине, а в углах иногда заложены в стену (например, слово «сотворгаемлга»). Кроме того, на некоторых наружных углах специальные наугольные изразцы отсутствуют, и угол составлен ребрами двух, поставленных под прямым углом друг к другу, плоских изразцов с оббитыми румпами.

По цвету поливы все изразцы, сохранившиеся в надписи in situ, двухцветные. Фон окрашен в светло-синий цвет, буквы прописаны зо­лотом. Везде ли пропись букв золотом повторяет начертания полив­ных букв изразцов, сказать трудно, так как к моменту работы на израз­цах, уцелевших в блоках и в значительной степени фрагментирован­ных, краска сохранилась лишь частично.

Основными надо считать встречающиеся в преобладающем боль­шинстве изразцы с желтыми, местами зеленоватыми или сероватыми, буквами по светло-синему, реже — зеленовато-синему фону. Встреча­ются также изразцы с ярко-желтыми буквами по темно-синему фону. Особо выделяются изразцы с ярко-желтыми буквами также по темно­синему фону (в словах «велики св^т», «покрывллл»). Буквы белого цвета встречаются как исключение и расположены единично среди букв желтого цвета с темно-синим фоном (две буквы, стоящие после точек в словах «и зв^здицл» и «с ними»). Надо заметить, что полива изразцов с темно-синим фоном грубее, буквы чаще сливаются с фо­ном, как бы смазаны; прочерки букв сделаны неряшливо и отличают­ся от общего стиля надписи; в целом, вся техника изготовления таких изразцов менее качественная. Вопрос о том, следует ли относить эти изразцы к доделкам, связанным с реставрацией И. Мичурина, или иной последующей, покажут дальнейшие исследования.

Буквы вписаны в строку, ограниченной сверху и снизу двумя ли­ниями, — графьей[5], проведенной по сырой глине. На некоторых израз­цах графья намечена рядами точек. Верхнее поле изразца, отделенное строчной линией, эже нижнего на один сантиметр, несмотря на то, что в нем вписаны все надстрочные буквы и знаки. Буквы оконтурены прочерками, сделанными до обжига изразца после нанесения поливы.

Высота букв 23,5—24 см, ширина — средняя для одинарных букв — 3,5 см, для полуторных— 13 см; средняя толщина мачт — 2,5 см, реже — большая; интервалы между буквами более или менее выдержаны и составляют от 1,5 до 2 см. В среднем, на каждый изразец приходится 6, редко 5 букв; исключение составляет сжатое написание, где на полный изразец, а иногда — и на укороченный — приходится 7 и более букв (главным образом, на колоннах).

Изразцы не всегда оканчиваются целой буквой, в ряде случаев одна буква написана на смежных изразцах и разделена швом между ними. Например, в слове «соборном^» шов проходит по второму о и отделяет часть буквы, а в слове «стр(ас)ти» — левая мачта буквы и отделена швом, и продолжение буквы находится на смежном изразце. Сюда же надо от­нести и написание буквы п в слове «сплсенны» в угловом изразце, где ле­вая мачта попадает на одну сторону изразца, а правая — на другую. Кроме того, есть случаи, когда передняя или концевая буква не отделе­на фоном, и вертикальная контурная линия совпадает с ребром изразца.

 Рис. 1

 Рис. 2

Что касается начертания букв (на реставрируемом отрезке надпи­си), то, прежде всего, необходимо выделить два вида начертаний наверший букв в, в, л, га, причем эти разновидности (рис. 1) имеют до­вольно ясную границу в надписи: до слова «проскомидЬ — буквы пер­вого вида и далее до царской арки — второго. В отношении разновид­ностей начертания других букв следует также сказать о буквах д, у, е. Так, буква д, как правило, повернута в правую сторону, то есть имеет вертикальную мачту с левой стороны, и лишь в слове «родисга» она по­вернута в обратную сторону и вертикальную мачту имеет справа. Вмес­то буквы у, за исключением слов «ку(п)но» и «вкуп^», во всех словах стоит буква U. В обоих же приведенных выше случаях «у» имеет одно­буквенное начертание, тогда как чаще она писалась в паре с впередис- тоящим о — U. Буква е везде, независимо от местоположения, заглавно­го начертания, и только в слове «иложеню» она прописная. Уместно заметить, что разница начертаний главных е, о, га, у внутри слова и этих же гласных в начале слова в данной надписи не соблюдается.

Несмотря на то, что в XVII в. вязь достигла расцвета, в надписи, да­тируемой второй половиной этого столетия, характерные приемы вя­зи — сокращения, украшения, если не считать удлинения наверший букв т и д, встречаются редко или отсутствуют (рис. 2).

Из основных видов сокращения в реставруемой части надписи к лигатурам можно отнести слитное написание последних двух букв в слове «вкуп^». Другой вид — собственно сокращение частей букв в целях их сближения друг с другом — применен три раза — в слове «сокорном^», где одна мачта буквы н сокращена за счет приближения буквы р; то же в слове «родисга» у буквы га и в слове «ку(п)но» у буквы у. Что касается подчинений и соподчинений, то в рассматриваемом отрезке надписи они не встречаются. При беглом осмотре в сохра­нившейся надписи было замечено написание отдельных букв вязью.

  Рис. 3

 Рис. 4

 Рис. 5

Из знаков препинания в надписи (рис. 4) встречаются запятая и точка, причем в некоторых местах, где должны были бы стоять эти зна­ки, их не только нет, но даже слова написаны слитно, то есть без «разд­вижки» («место праздно»), например, между словами «родисга» и «проскомидТга», «двл» и «ку(п)но».

К надстрочным графическим изображениям (рис. 5) относятся тит­ла и выносные буквы. Под титлами написаны слова «прем(ис)т^ю», «Б(о)ж1и», «стр(ас)ти»; в последнем случае под титлом вписана умень­шенная буква «с» («словотитло»). Затитловано и слово «Б(ого- ро)д(и)ци». Кроме этого, в надстрочные буквы выделены ж в словосо­четании «проскомидТга ж» и т в слове «гавлгает».

В слове «ку(п)но» (рис. 6), несмотря на сильное повреждение израз­ца сколом, ясно видно, что для полной буквы п нет места, не вынесена она и над строкой. В силу этого возникает предположение — или здесь имела место лигатура пн с подчиненным у, либо мы имеем дело с про­пуском буквы. Последнее более вероятно, но требует подтверждения путем нахождения аналогий в сохранившейся надписи после расчист­ки ее от позднейшей прописи золотом и покраски. Небезынтересно, что в тексте у архимандрита Леонида в этом месте словосочетание «два ку(п)но» читается как «двоякия».

Другие разночтения пока точно установлены для слов «BKynh сотворгаемл» и «сплсенныга стр(ас)ти», которые у архимандрита Ле­онида прочтены соответственно «вкупе сотворяемо» и «спасенных страстей».

Из неясных мест в надписи, не связанных с палеографией, в пер­вую очередь следует остановиться на вопросе об отрезке надписи на западной стене среднего нефа, по сторонам царской арки. Запад­ную стену среднего нефа от колонн южного пилона отделяет узкий (27 см) простенок, заключенный между колонной и углом стены. Во фризе этого простенка нет изразца с надписью, и место между керамическим карнизом и кирпичным валиком заполнено кирпич­ной кладкой, оштукатурено и закрашено в голубой цвет в тон общей покраске изразцов надписи. От разрушения эта кладка уцелела в блоке с колонной, и при тщательном исследовании штукатурки признаков написанных по ней букв не обнаружено. Поэтому с уве­ренностью можно сделать заключение, что изразца здесь не было, и в надписи на эту длину имелся разрыв. Далее от угла царской арки идет простенок длиною 164 см. По фотографии, сделанной до взры­ва, надпись на нем читается как «...ало и конецъ» (впереди надпись закрыта колонной), причем ъ совпадает с ребром царской арки. Так же бесспорным является и сохранившееся на колонне начало этого отрезка надписи, где после слова «сотворгаемл» стоит одна буква н, а следующая за ней буква л заложена в стену, затем идет отмеченный выше простенок без надписи. Если предположить, что архимандрит Леонид правильно прочел текст надписи: «сотворяемо начало и ко- нецъ», то для полного текста не хватает только букв дм, с которыми вся надпись от угла до царской арки будет иметь в длину 125 см, то есть будет почти на 40 см короче длины простенка. Из сохранив­шихся фрагментов изразцов этого отрезка надписи составлены: один целый изразец с буквами «дло» и «кон» и другой, неполный, с буквами ецъ, укороченный по концу буквы ъ. Если оббивку конце­вого изразца можно признать объяснимой и технически оправдан­ной, то установка части изразца впереди целого, к тому же только с двумя буквами (дм), вызывает сомнение: по длине в простенке мог­ли быть установлены два целых изразца и один неполный. Также маловероятно и то, что от угла надписи был разрыв в 40 см. В сохра­нившейся in situ части надписи подобных пропусков не наблюдает­ся. В силу этого невольно возникает вопрос — не было ли в этом месте архимандритом Леонидом пропущено слово? Также неясно положение надписи и по другую сторону царской арки у северного пилона.

Другое сомнительное место — надпись на северном наружном углу южного пилона, между парными колоннами. На фотографии, сделанной до разрушения, на одной стороне этого угла длиною 64 см, можно прочесть конец слова «ен^етъ», на второй стороне такой же длины — надпись неразборчива, и только далее, в начале колонны, можно прочитать две буквы из. По публикации архиманд­рита Леонида, на другой стороне угла должно быть целое слово «рождение», но разместить восемь букв по длине 63 см, без сильно­го искажения общего стиля начертаний и сокращений самих букв, вряд ли возможно. Кроме того, слово «рождение» по принятой тогда терминологии писалось под титлом — «р(о)жд(ес)тво», то есть в пять букв, которые нормально вписываются в длину данной стороны угла.[6] Принимая во внимание все вышесказанное, вполне возможно, что здесь имеет место разночтение, допущенное архимандритом Леонидом для этого слова.

В заключение нельзя не признать, что принятие решения по всем вызывающим сомнение местам надписи без нахождения ее более ран­него списка и проведения детального исследования сохранившейся надписи вряд ли будет правильным.

Надпись вокруг ротонды

При перестройке здания в XVIII в. архитектором К. Бланком эта надпись была скрыта под новым лепным декором, и о существовании ее стало известно лишь после разрушения, причиненного взрывом.

От надписи сохранились девять изразцов по правую (южную) сторо­ну царской арки, семь изразцов собраны из уцелевших фрагментов с левой, разрушенной стороны. Попытки удаления лепнины, как по пра­вую, так и по левую сторону от царской арки, показали, что во время переделки собора и устройства лепного карниза, кроме сохранившихся изразцов, надпись была уничтожена. Однако говорить с уверенностью об уничтожении всей надписи вокруг ротонды пока нельзя. Возможно, что надпись уцелела на отдельных участках и скрыта под лепниной.[7]

Изразцы, сохранившиеся in situ, расколоты вбитыми в них желез­ными штырями и кронштейнами для крепления лепного карниза (один изразец сколот совсем). В местах, где надпись уничтожена, не сохранилось даже румп от изразцов, так как стена была переложена при перестройке.

Полный текст надписи на данный момент неизвестен.[8] В труде ар­химандрита Леонида упоминается, что пояса с надписями были вок­руг всего здания, то есть и в Воскресенской церкви, и в ротонде, но текста надписи в ротонде он не приводит. Можно предполагать, что архимандрит Леонид не мог списать надпись, так как она была закры­та лепниной, но о существовании ее по каким-то более ранним мате­риалам он знал.

Надпись входила составной частью во фризовый пояс второго яру­са, идущего вокруг всей ротонды и за исключением пролета царской арки в восточной стене, очевидно, нигде не прерывалась.

В уцелевшей стене юго-восточного сектора ротонды видно, что надпись не начиналась от самой арки, а была отделена от нее деко­ративным поясом из керамических изразцов. По смыслу текста обе­их отрезков надписи по правую сторону царской арки мы имеем на­чало надписи с текстом «Отдадим образу пообразное...», который хорошо читается, по левую — конец надписи. Последний восста­новлен из найденных при разборе завалов ротонды и собранных фрагментарно семи изразцов. Текст является окончанием летопис­ного повествования с датой сооружения ротонды: «. урождаема а тому (2) слава во в^ки ам(и)нь (3) л^та 7174 г(ода) (4) от Воскр(есе)ния (5) Г(оспо)да нашего 1и(су)са (6) Хр(ис)та тыся (7)ща 632 го.».

Как видно, система летоисчисления от Воскресения Христова, вместо установленного от Рождества, принята здесь для большей связи с событием, которому посвящен престол главного алтаря. Кроме того, следует отметить, что эра от Воскресения — от «Страс­тей Господних» (anno a Passione) — на 33 года позднее эры от Рождества Христова. Таким образом, датой сооружения ротонды яв­ляется 1665 г. (время после 1 сентября).

Надпись составлена из плоских прямолинейных изразцов одно­го габарита, имеющих в длину 66 см и в высоту 33 см. Техника изго­товления изразцов во всем аналогична предыдущей надписи. Поли­ва изразцов по качеству и цвету очень близка к поливе большинства изразцов надписи в крестовой части. Цвет фона — светло-синий, реже голубоватый или зеленоватый, буквы желто-серые, иногда — зеленоватые. Буквы вписаны в строку и оконтурены графьей, сде­ланной по сырой глине.

В отношении начертания букв надписи из ротонды можно ска­зать, что они в основном повторяют буквы надписи в Воскресенс­кой церкви, но уже их, отчего вся надпись выглядит строже. Кро­ме того, буквы различаются по ширине и в самой надписи. Так, буквы начала надписи много шире конца ее. Например, на один изразец в начале надписи в среднем приходится 7,5 букв, в конце же ее — 11 букв (от 8 до 14). Эта разница вызвана сжатым написа­нием слов в конце надписи, которые, очевидно, плохо вписыва­лись в оставшийся участок стены. Следует обратить внимание на большое разнообразие начертаний букв, особенно в конце надпи­си, где в двух словах «слава во в^ки» все три буквы в, стоящие че­рез букву, имеют разные начертания.

Если по количеству начертаний букв вязью начало надписи в ро­тонде почти не отличается от надписи в Воскресенской церкви, то это­го нельзя сказать про конец ее, который почти целиком написан вязью. Здесь, как и в надписи в крестовой части, преобладает русский геометрический тип вязи, тогда, как, казалось бы, в надписях Воскре­сенского собора, в вязи должны были бы применяться растительные украшения, характерные для природного типа, свойственного пись­менности Белоруссии, откуда были мастера, изготовившие изразцы.

В конце надписи можно встретить все виды сокращений, а имен­но: лигатуры, собственно сокращения, подчинения и соподчине­ния; напомним, что последние были встречены и в надписи в крес­товой части.

Из «просодий» в надписи в ротонде имеют место знаки препина­ния — точки и запятые, надстрочные знаки — ударения и знаки приды­хания, наконец, надстрочные графические изображения в виде титл и выносных букв — ими особенно изобилует конец надписи, где из 15 слов — 8 записаны под титлами. Обратим внимание на надстрочное изображение буквы г, обведенное снизу скобой, которое расшифровы­вается как слово «года» (рис. 5). Аналогичное написание этого слова можно видеть в мемориальной плите Заборского в наружной стене крыльца Голгофы.[9]

Заканчивая описание надписи в ротонде, необходимо сказать, что неоценимую услугу для ее восстановления оказала бы находка фраг­ментов изразцов этой надписи, сбитых при переделке собора. К сожа­лению, раскопки пруда, на что возлагались большие надежды, находок изразцов от этой надписи не дали. Наиболее вероятным местом их на­хождения надо считать междуполье в соборе, куда они могли попасть при подъемке полов, проходившей одновременно с внутренней пере­делкой. Также не исключена возможность, что поиски специального места свалки строительных отходов от —переделки собора увенчаются успехом. Так, имеются сведения, что при рытье творила для гашения извести у центральной башни северной стены и при раскопках рва у моста перед воротами монастыря архитектором Климановым были об­наружены фрагменты изразцов с буквами.

Наружная надпись на главе Воскресенской церкви

Надпись проходила в верхней части барабана под луковицей вокруг центральной главы Воскресенской церкви. После взрыва и падения главы от надписи остались лишь многочисленные осколки изразцов, собранные из завалов собора. Сохранились также несколько фотогра­фий и зарисовок надписи[10].

Текст надписи приведен архимандритом Леонидом[11]. Даты, упоми­наемые в нем, охватывают весь период строительства с 1656 по 1685 гг. По данным архимандрита Леонида, есть основания предполагать, что строительство собора не было рассчитано на столь длительный срок, и время окончания его сооружения по разным причинам неоднократно откладывалось. В связи с удлинением срока строительства и измене­нием его отдельных этапов, а отсюда — и естественно связанных с этим имен царствующих лиц, текст надписи, надо полагать, изменялся и пе­ределывался не один раз[12]. Эти изменения могли быть отражены в тексте, как до установки надписи, путем переделки заготовленных из­разцов, так и после установки, путем изъятия из кладки одних израз­цов и замены их другими. Подтверждением того, что в надписи имели место переделки текста, может служить: во-первых, нахождение среди основного вида фрагментов осколков изразцов, отличающихся по цве­ту и технике выполнения и, во-вторых, обнаружение фрагментов этой надписи при раскопках пруда, куда они могли попасть не только как отходы при производстве или ремонте, но и при переделке текста.

По сохранившимся фрагментам удалось установить, что все израз­цы, составлявшие надпись, одного размера — это плоские прямоли­нейные изразцы высотой 65 см и длиной 36 см; размерами они напо­минают фризовые изразцы, но поставленные на ребро.

По цвету поливы и технике изготовления изразцы встречаются двух видов: 1) буквы рельефные, плоские, приподнятые над плоскостью фона на 0,5—0,8 см; цвет поливы: букв — лимонно-желтый, фон — ярко-голубой; 2) буквы обычные — в одной плоскости с фоном; цвет поливы: букв — светло- и темно-охристый, фон — темно-синий. Среди букв этого вида встречаются фрагменты с сероватыми буквами по сине-серому фону.

По количеству сохранившихся фрагментов число изразцов первого вида значительно больше, почему первый вид и следует считать основ­ным, а немногие изразцы второго вида, скорее, попали в надпись при реставрации, а, может быть, и при переделках текста. Эти изразцы как по цвету поливы, так и по качеству выполнения почти идентичны из­разцам с охристыми буквами по темно-синему фону из надписи в Воскресенской церкви, почему не исключается их связь и с реставра­цией И. Мичурина, но до восстановления всей надписи говорить об этом преждевременно.

В настоящее время из всей массы фрагментов собрано целиком несколько изразцов, ввиду чего всесторонний анализ начертаний букв невозможен. Бесспорным является лишь то, что общий стиль надписи геометрический, и начертания отдельных букв такие же, как и во фризовых. Буквы также писаны между двумя линиями графьи, встречаются в тексте и «просодии» в виде знаков препинания, вынос­ных букв и титл.

Размер букв по высоте 51 см, по ширине от 24 до 50 см, толщина 5,5 см, так что на каждый изразец приходится одна или полторы буквы.

Надписи на алтарных иконостасах

По имеющимся материалам, относящимся непосредственно к строительству монастыря, установлено, что в Воскресенском соборе было не менее десяти керамических иконостасов, из которых до нас­тоящего времени сохранилось семь:

—       в церкви Успения Богородицы (Гефсимания);

—       в приделе муч. Лонгина;

—       в приделе Разделения Риз;

—       в приделе Поругания (Тернового венца);

—       в церкви св. Иоанна Предтечи;

—       в приделе Архангела Михаила;

—       в церкви Всех Святых (под колокольней).

Три иконостаса — в церкви Распятия (Страстей Господних) на Гол­гофе, в церкви св. Царицы Елены и Царя Константина и в пределе иконы Утоли моя печали были разобраны в разное время за ветхостью и заменены другими, не керамическими.

За исключением церкви Всех Святых под колокольней и придела Ар­хангела Михаила, на всех существующих иконостасах имеются надписи. Изразцы с надписями прекрасной сохранности — можно с уверенностью сказать, что надписи за все время с момента постройки не переделывались.

Надписи почти однотипны, имеют написание в одну строку и распо­ложены по линии верхнего тябла первого яруса икон («местных»), при­чем на прямолинейных иконостасах они не имеют разрывов — во всю длину тябла от стены к стене, и только в церкви св. Иоанна Предтечи, где иконостас в центре (на месте царских врат) имеет углубление, над­пись разобщена на углах и как бы заключена в четыре отдельные рамки.

На вопрос, были ли надписи на разобранных иконостасах, пока по­ложительно можно ответить только в отношении Голгофского алтаря. Основанием этому могут служить найденные в завалах пруда фрагменты изразцов с иконостасными надписями, на одном из которых сохрани­лись нижние части букв «офо», надо полагать, из слова «Голгофа». Что же касается других иконостасов, то это можно будет установить после раз­борки всех фрагментов и прочтения на них хотя бы отдельных слов[13].

По форме изразцы прямолинейные, надписи выполнены горель­ефными буквами, за исключением церкви Успения Богоматери, в ко­торой буквы даны в одной плоскости с фоном, как и во фризовых над­писях. Изразцы с горельефными буквами, кроме надписи в рамках (придел Архангела Михаила), по верхнему и нижнему ребрам имеют обломы в виде гуськов. Цвет поливы в этих надписях: букв — темно­синий, фон — белый, местами с зеленовато-голубоватым оттенком, об­ломы светло-зеленые. Как исключение, в церкви Успения Богоматери есть два изразца с голубой поливой букв на сероватом фоне — возмож­но, эти изразцы вставлены при реставрации (И. Мичурина?).

В начертаниях букв (рис. 7) в надписях на фризах иконостасов пре­обладают характерные особенности так называемого «штамбованно­го» (фрактурного) стиля вязи, хотя в одной и той же надписи, наравне с полными штамбами, в начертаниях целого ряда букв допускаются и округлости. Более детальный разбор начертаний букв не входил в тему данной работы.

Изразцы с надписями из завалов пруда

В завалах пруда при раскопках, начатых в [первые] послевоенные годы и продолжавшихся до 1959 г., было обнаружено большое количество фрагментов изразцов. Среди основной массы изразцов с растительны­ми орнаментами из декора собора были найдены и фрагменты с буква­ми от надписей.

Все надписи на найденных фрагментах можно классифицировать, так же, как и соборные, тремя типами: 1) надписи иконостасные, 2) наружная надпись вокруг главы и 3) (условно) фризовые. Первые два типа во всем тождественны соборным, на последних же, ввиду большого разнообразия типов, придется остановиться особо.

 Рис. 6

 Рис. 7

 Рис. 8

Прежде всего, надо отметить: если на фрагментах первых двух ти­пов есть все признаки, что они находились в кладке (следы извести и т.п.), то на изразцах, отнесенных к третьему типу этих примет нет, и можно с уверенностью сказать, что они никогда не были установлены на месте. На фрагментах этих изразцов нет также мелких сколов по ли­нии разломов, а румпы хорошей сохранности, что вряд ли возможно, если бы они были выбиты из кладки. Кроме того, в завалах фрагменты каждого типа лежали более или менее вместе и, независимо от их ко­личества, сравнительно легко подбирались в целые изразцы[14], от чего создается впечатление, что они были расколоты после того, как попа­ли в завал, а если и выбрасывались разбитыми, то отдельными парти­ями. Вместе с разбитыми изразцами при раскопках были найдены и несколько целых - это исключительно наугольные изразцы.

Учитывая вышеизложенное, можно считать, что изразцы этого типа являются отходами производства в виде брака: техническим — когда заго­товленные изразцы не соответствовали месту их установки по габаритам или форме, и графическим — когда были допущены ошибки в порядке на­писания слов или отдельных начертаний букв. Также не исключена воз­можность, что за время производства изразцов текст надписи изменялся, в результате чего некоторые изразцы оказывались лишними. Предпола­гать же, что здесь мы имеем изразцы с текстом какой-то заготовленной, но не использованной в строительстве надписи, пока нет оснований.

Как уже говорилось ранее, надежды найти в завалах пруда фрагменты сбитых изразцов надписи из ротонды не оправдались. Среди завалов нет и строительных отходов от лепных работ, в силу чего, надо полагать, или пруд был засыпан до перестройки собора архитектором Бланком, или поз­же, но для этого был использован строительный мусор из старых свалок.

Приведем описание изразцов, условно отнесенных к третьему типу.

По форме они встречаются трех видов: округлые (выгнутые по дуге радиусом 85 см), наугольные (двухсторонние — для наружных углов) и плоские (прямолинейные).

Изразцы первых двух видов имеют размеры для каждого вида, рав­ные размерам аналогичных изразцов из надписи в крестовой части. По высоте они также совпадают с нею, но сильно разнятся по длине. Всего встречено до пяти разновидностей — это полные изразцы дли­ной 69 см и укороченные — длиной 47, 39, 30,5 и 24 см. Среди изразцов третьего вида, кроме перечисленных, были найдены фрагменты трех изразцов высотой 41,5 см и длиной 53,5 см[15], аналогий которым нет ни в надписи из ротонды, ни в надписи из крестовой части.

Большинство изразцов покрыто поливой, по цвету и качеству очень близкой к поливе надписи из крестовой части — это изразцы с желтой поливой для букв и синей — для фона. Причем на некоторых изразцах эти основные цвета поливы имеют разные оттенки. Напри­мер, беловато-серые буквы на темно-синем фоне и желтые — на зеле­новатом. Особенно выделяются фрагменты с беловатыми и сероваты­ми буквами на черно-синем фоне. Имеется несколько укороченных изразцов с грязно-сероватой поливой — возможно, брак при обжиге.

Начертания букв на изразцах из пруда во многом повторяют стиль надписи из крестовой части со всеми характерными его особенностями, а именно: формы и размеры букв, применение «просодий» и употребление приемов вязи. В последнем случае интересно отметить, что помимо ха­рактерного приема для геометрического типа вязи — сокращения — здесь впервые были найдены фрагменты и с растительными украшениями в ви­де цветов и листьев, применяемыми в природном типе вязи, который до сих пор не был встречен ни в одной из описанных надписей (рис. 8).

К наиболее различным начертаниям букв, в сравнении с надписью из крестовой части, надо отнести двойное написание буквы у, а также начертания букв на изразцах высотою 42 см и фрагментах с беловаты­ми буквами по черно-синему фону, у которых меньше толщина мачт.

Среди слов, прочтенных на собранных изразцах из пруда, есть аналогии со словами из реставрируемого отрезка текста надписи из крестовой части, но, вместе с тем, есть и слова, которые в ней не встре­чаются. В то же время, если одинаковое слово в одном случае прихо­дится на округлый изразец для колонн, то в другом — оно на плоском прямолинейном. Кроме этого, не совпадает и размещение букв на изразцах. Так, например, в надписи из крестовой части одно из одина­ковых слов помещается на одном изразце, а на изразце из пруда — это же слово начинается со второй или третьей буквы и после него стоят одна или две букв следующего по тексту слова и наоборот.

Проведение детальных исследований надписей, сохранившихся на месте, одновременно с поисками в архивах более ранних списков этих надписей, могут дать веские основания как в решении некоторых сом­нительных мест при составлении проекта реставрации, так и в уточне­нии отдельных моментов истории этого сооружения.

Н.И. Новиков

Из сборника «Вопросы эпиграфики. Выпуск 1», 2006


[1] Публикуемая работа, несмотря на почти 45-летний «возраст» не потеряла научного значения, так как до сих пор является единственным комплексным исследованием, посвященным типологии и палеографии надписей на израз­цах из Ново-Иерусалимского монастыря. Статья публикуется по рукописи (машинопись с авторской правкой), хранящейся в архиве Историко-архитек­турного и художественного музея «Новый Иерусалим». Издателями уточнены ссылки на литературу, эпиграфические термины, внесены незначительные сокращения и небольшая стилистическая правка. Примечания, сделанные нами, отмечены в сносках сокращением «Изд.». А.Г. Авдеев, Г.М. Зеленская.

[2] В дальнейшем под Воскресенской церковью мы понимаем центральную крес­товую часть собора, в отличие от Воскресенского собора — храма в целом.

[3] Леонид, архим. Историческое описание ставропигиального Воскресенского, Новый Иерусалим именуемого, монастыря. М., 1876. С. 100.

[4] Открытие подлинного списка описи Ново-Иерусалимского монастыря, про­водившейся в 1685 г., оставляет этот вопрос открытым, так как основой публи­кации архимандрита Леонида была монастырская опись, а в редких случаях — визуальные наблюдения. — Изд.

[5] Автор пользуется термином «прочерк». — Изд.

[6] Именно это прочтение дает опись 1685 г. — Изд.

[7] По словам С.В. Демидова, отдельные части надписи были открыты во время архитектурных зондажей в ротонде — Изд.

[8] Текст надписи приведен в описи 1685 г. См. также статью С.И. Барановой, пос­вященную этой надписи: Баранова С.И. Керамическая надпись из ротонды Воскресенского собора Ново-Иерусалимского монастыря // Никоновские чтения в музее «Новый Иерусалим». М., 2002. — Изд.

[9] Подобная лигатура букв «г» и «w» вообще типична для русской эпиграфики XVII в. - Изд.

[10] Надпись восстановлена в начале 80-х гг. ХХ в. — Изд.

[11] Леонид, архим. Историческое. С. 100—101. — Изд.

[12] Данная надпись, вероятнее всего, появилась на барабане Воскресенской церкви во время строительных работ И. Мичурина, в пользу чего свидетельствуют имеющие­ся в ней арабские цифры. По описи 1685 г. на барабане размещалась стихотворная надпись с датой окончания строительства собора (июнь 1682 г.). Возможно, отдель­ные входившие в нее изразцы были вторично использованы И. Мичуриным. - Изд.

[13] Опись 1685 г. содержит надписи на изразцах только в трех приделах — Разде­ления Риз, Поругания и Надписания Титл. Остальные надписи, надо пола­гать, появились в конце XVII в. — Изд.

[14] Один изразец собран почти целиком из более чем 30 фрагментов.

[15] Из таких высоких изразцов один собран почти целиком с буквами «ПАТРИА» — неполное слово «патриарх».

]]> Плита с латинской надписью со Спасской башни и титул государя всея Руси https://secrethistory.net/779-plita-s-latinskoy-nadpisyu-so-spasskoy-bashni-i-titul-gosudarya-vseya-rusi.html https://secrethistory.net/779-plita-s-latinskoy-nadpisyu-so-spasskoy-bashni-i-titul-gosudarya-vseya-rusi.html 779 Mon, 26 May 2014 18:36:59 +0300 native-yes В фондах музеев Кремля хранится уникальная плита с латин­ской надписью, которой посвящена обширная литература[1]. Упоминания о плите включались в общие работы по истории Кремля и русского зодчества. Отдельные статьи, посвященные непосредственно этому памятнику, касались в основном текста плиты и ее палеографических особенностей. В то же время исто­рическое значение латинской надписи и причины ее появления оставались за рамками исследований. В нашей работе главное внимание уделяется историческому значению этого памятника.

Плита с латинской надписью была выбита в честь закладки Спасской башни в 1491 г. и находилась на отводной стрельнице башни над северной проездной аркой под рамкой киота. В совет­ское время (вероятно в 1930-е гг.) плиту пытались уничтожить: была стесана профилированная рамка, а также сбит почти весь текст на лицевой стороне, после чего ее забелили. По словам ар­хитектора А. И. Хамцова, когда во время реставрации Спасской башни в 1949 г. была смыта побелка, выяснилось, что уникальный памятник сильно поврежден. Тогда было принято решение заме­нить плиту. В том же году поврежденный подлинник был снят с башни, а на его месте помещена копия, которую под руковод­ством профессора Б.Н. Гракова выполнил мастер-белокаменщик Б.Н. Яковлев.[2] Плита была обнаружена автором в 1978 г. в Судной палате под Архангельским собором и перевезена в фонд Архитек­турного декора, где и хранится в настоящее время.

Памятник представляет собой тонкую плиту прямоугольной формы. По толщине плита Спасской башни приближается к толщине надгробных плит. По краям плиты расположены квадрат­ные углубления, в которые вставлялись скобы для крепления плиты к стене. Первоначально плиту окаймляла высокая профи­лированная рамка, относительно которой текст был углублен. По продольным сторонам плиты в кладку были вделаны тре­угольники. Внутри рамки помещается текст. Текст плиты состоит из восьми строк. Буквы текста неглубоко врезаны в камень. Плита сохранила остатки покраски — розовый фон и темно-синие буквы[3]. В этом оформлении ее текст легко читался даже на большой высоте. Все дореволюционные авторы изучали текст на расстоянии в бинокль. Это привело к многочисленным ошибкам и неправильному прочтению текста. Впервые полусбитый текст самой плиты исследовал Д.А. Дрбоглав, ему же принадлежит по­следнее, наиболее точное прочтение плиты, а также ее перевод[4].

На южном фасаде Спасской башни расположена строи­тельная плита с русским текстом, являющимся переводом латин­ского текста[5]. В отличие от северного фасада, проездная арка юж­ного оформлена небольшими пилястрами с антаблементом, вероятно позднего происхождения. Плита с русским текстом помещена во фризе антаблемента над замковым камнем, что явно указывало на вторичность ее местоположения. Все исследо­ватели считали, что обе плиты — латинская и русская — были вы­полнены одновременно. При этом никаких аргументов не приво­дилось. Однако на плитах указывается разная дата: мартовские календы на латинской и июль — на русской. При сопоставлении текстов латинской и русской плит исследователи обнаружили определенные различия: в русской плите дата была перенесена в начало плиты, выполнена в буквенном обозначении, в русской говорится об одной стрельнице, не совпадает порядок наимено­ваний титула, опущена фамилия «Солари»[6]. Внешне русская пли­та также отличается от латинской: она больше ее по высоте, отсутствуют боковые треугольники, профилировка мелкая, текст резан неровно. Любопытно отметить, что резчики плиты при разметке текста допустили ошибку, в результате чего последняя строка надписи оказалась не заполнена. Несомненно, латинский памятник послужил образцом для русской плиты, однако текст переводили неточно, с довольно вольными изменениями. Такие выражения как «града Медиолана», «бысть», «государя всея Руси» явно указывают на то, что текст плиты резал русский мастер. Разная форма плит и профилировки, отсутствие харак­терных треугольников, вольный перевод, и ошибки в разметке, — все это указывает на то, что плита была вырезана без руководства итальянского зодчего. Исследователи справедливо указывали, что латинская плита была выбита в честь закладки башни, а рус­ская — в честь ее завершения. Уже это обстоятельство свидетель­ствует о том, что русская плита появилась позднее латинской. Не исключена вероятность того, что русская плита могла быть вы­полнена и в более позднюю эпоху. Во всяком случае, датировка русской плиты остается проблематичной.

Следует отметить, что Московский Кремль был выстроен по основным принципам европейского фортификационного искусства. Он представлял собой крепость, предназначенную, прежде всего для обороны города. Этой цели были подчинены основные членения стен и башен: высота, форма, ширина прясел. Первоначально крепостные башни были увенчаны невысокими деревянными шатрами, а зубцы стен покрыты деревянной кровлей. Окруженный со всех сторон водными преградами, которые состояли из двух рек и выкопанного рва, связанный с окружающим миром посредством подъемных мо­стов, Кремль казался приезжим иностранцам не городом, а крепостью. Не удивительно, что иностранцы часто называли кремлевскую цитадель «замком»; колокольня же Ивана Великого казалась им башней, своеобразным донжоном этого большого замка. Функциональное назначение кремлевской цитадели определило и его внешний вид, поэтому первона­чально башни Кремля имели довольно суровый облик. Глухие кремлевские башни фактически не имели никакого декора. Цоколь трех угловых башен был скупо декорирован белока­менными витыми валиками. Замки арок проездных башен были архитектурно выделены: у Спасской башни это были де­коративные кронштейны (не исключена вероятность, что они были значительно изменены в более позднее время) и так называемый «ездец» у Боровицкой башни[7]. Кроме того, на пла­не «Кремленаград» у Спасской башни над проездной аркой изображена квадратная рамка киота, вероятно, для иконы. Возможно, что подобные киоты украшали фасады и других проездных башен. В таком виде Московский Кремль просуще­ствовал почти двести лет и только в конце XVII в. его башни получили каменные надстройки с шатрами, которые имели уже больше декоративное, чем военное значение.

На фоне суровых башен кремлевской цитадели резко выделя­лась латинская плита — единственный иноязычный памятник эпиграфики эпохи. Латинская плита служила своеобразной деко­ративной вставкой, несколько сгладившей суровый облик глав­ной проездной башни Кремля. Следует отметить, несмотря на то, что в Москве было обнаружено довольно много иноязычных надгробных плит XV—XVII вв., однако с латинским текстом было найдено всего три плиты, которые относились ко второй полови­не XVI в.[8] В настоящее время это единственная строительная плита с латинским текстом в России.

Этой плитой итальянский зодчий подчеркнул особое значение главных ворот Кремля — резиденции великого князя Москов­ского. Плита Спасской башни стала эпохальным памятником грандиозным фортификационным работам в Кремле, продолжав­шимся около 20 лет. Однако этими историческими свидетельства­ми не исчерпывается вся важность уникального памятника. Сам текст плиты имел особое значение.

Среди письменных источников следует отметить грамоту ве­ликого князя в Кафу и верительную грамоту послу в Германию, где впервые отражена титулатура великого князя Московского[9]. Латинская плита была единственным монументальным памятни­ком эпиграфики эпохи Ивана III, где приведен полный титул великого князя. Помещенный на главных воротах столицы, он наглядно свидетельствовал о величии и могуществе московского князя. В титуле юридически зафиксировано объединение рус­ских княжеств под эгидой Москвы и присоединение к Москов­скому княжеству Новгорода и других земель, бывших ранее неза­висимыми. Также впервые в надписи было отражено образова­ние нового государства. В титуле это понятие подчеркивается специальным определением «всея России государь». Это опреде­ление употребляется впервые в контексте обобщения разных на­именований титула великого князя. Следует отметить, что в кон­це XV в. понятие «всея России государь» не соответствовало дей­ствительности: в тексте перечислены всего 9 наименований, что охватывало менее половины территории России. Подобным об­разом великий князь не только подчеркивал свою гегемонию над другими русскими князьями, но и обосновывал претензии Московского государства на дальнейшие приобретения. Не уди­вительно, что в дальнейшем эта формула стала главной в титуле и была перенесена в его начало.

Разумеется, памятник столь высогоко государственного зна­чения мог появиться только по заказу великого князя или его ближайшего окружения. Об этом свидетельствует торжествен­ный стиль надписи, содержание текста, посвященное целиком великому князю; его имя, поставленное впереди; прямое указа­ние на волю государя. Хотя имя итальянского зодчего и упомяну­то в тексте, но оно имеет явно второстепенный характер: он про­сто исполнитель воли великого князя. В связи с этим непонятно, почему текст плиты высечен на латинском, а не на русском язы­ке. Исследователи не обращали на этот факт внимания, считая само собой разумеющимся, что итальянский зодчий просто пов­торил традиционные формулы и стиль итальянских эпиграфиче­ских памятников XIV—XV вв., большинство которых было выполнено на латинском языке[10]. Нам представляется, что вос­произведение титула великого князя «всея Руси» на латыни име­ло более серьезные причины, чем просто прихоть итальянского зодчего. Следует отметить, что кремлевская цитадель и кремлев­ский дворец имели подчеркнуто европейский облик. Подобным путем великий князь хотел показать, что московская столица ма­ло чем отличается от других европейских столиц. Плита с латин­ским текстом подчеркивала европейский характер столицы Руси. Как известно, основной идеей нового государства была идея «Москва — третий Рим». Возможно, латинский текст наглядным образом утверждал эту идею[11]. Кроме того, Спасские ворота были главными, парадными, воротами столицы, предназначенными для торжественных въездов важных особ, в том числе и европей­ских послов. Для последних титул государя всея Руси на русском языке был бы совершенно непонятен. Другое дело — латынь, ко­торая на протяжении многих веков была международным языком науки, медицины, юриспруденции и дипломатии. Читая плиту на известном им языке, иностранцы должны были осознавать вели­чие и могущество московского государя. В пользу этого пред­положения говорит тот факт, что, когда была вытесана плита с русским переводом, то она не заменила латинскую, а была уста­новлена на второстепенном фасаде Спасской башни — видимо, московское правительство стремилось выделить парадный фасад главных ворот столицы именно плитой с латинским текстом.

Остается загадочной причина изготовления плиты. Конечно, латинская плита выделяла главные ворота Москвы, однако пред­ставляется странным, почему не была отмечена аналогичными памятными знаками закладка других башен Кремля, не было за­фиксировано завершение грандиозного строительства цитадели (тем более, продолжавшееся около двадцати лет!). В связи с этим допустимо предположить, что появление плиты могло быть вызвано другими обстоятельствами, лишь отчасти связанными со строительством Спасской башни. Здесь очень любопытно уточнение в тексте о том, что плита была высечена в 30-й год пра­вления Ивана III. На первый взгляд, особой необходимости в этом уточнении не было: через строчку в тексте указана точная дата закладки башни. Но появление этой уточняющей формули­ровки в таком важном государственном памятнике не могло быть случайным, тем более что оно приводилось сразу же после пол­ного титула великого князя. Кроме того, латинская плита была задумана явно раньше завершения постройки башни. В связи с этим можно предположить, что плита была выбита в честь юби­лея княжения московского государя, а закладка новых башен лишь послужила поводом для этого.

В последующее время ряд памятников Московского Кремля был также украшен надписями с полным титулом государя всея Руси. Вероятно, первым таким титулом была надпись, располо­женная во фризе Грановитой палаты. В источниках сохранилось любопытное упоминание о ней: «Майя 22 день (1684 г. — А.Г.) приказал боярин князь Василий Васильевич Голицын на Грано­витой полате подпись, что подписана по медным листам, спи­сать, в то время как будут подвязаны подвязи, а в котором месте подписи учинилась поруха и списать ее будет немочно и те рухо- мые места описать...»[12].

По документам следовало, что эта надпись шла по периметру Грановитой палаты и ее сеней. «Порухи» свидетельствуют о древнем происхождении надписи. Вероятно, она была также вы­полнена под руководством итальянцев: фризовые надписи явля­ются характерной чертой многих архитектурных памятников итальянского Возрождения[13]. Истоки этой традиции можно ус­мотреть в надписях на зданиях и триумфальных воротах древне­го Рима. Неизвестно, на каком языке была выполнена надпись на Грановитой палате: русском или латыни. Последний вариант весьма возможен, учитывая прямое влияние итальянских зод­чих. К сожалению, текст надписи не сохранился, однако о его содержании можно судить по тексту другой надписи, которая располагалась на фризе Средней палаты великокняжеского дворца. Вместе с другими обветшавшими частями дворца Сред­няя палата была снесена во второй половине XVIII в. К счастью, сохранилось подробное описание утраченного фриза с надпи­сью. Он был выполнен золотыми буквамина медных листах и помещен на фасаде палаты по распоряжению Ивана Грозного в 1561 г. Фриз содержал 11 наименований полного титула и кро­ме наименований был также украшен декоративной росписью[14]. Все наименования титула написаны по-русски, по русской тра­диции, дата имеет буквенное обозначение. Видимо, первона­чально фриз никаких украшений не имел. Место расположения надписи и ее техника свидетельствуют о том, что титул Ивана Грозного подражал надписи Грановитой палаты, находившейся в непосредственной близости. Следовательно, можно заключить, что и надпись Грановитой палаты представляла собой полный государев титул. Судя по размерам фриза, надпись Грановитой палаты была высотой более 40 см. Такой титул был хорошо раз­личим с земли.

Титул государя Всея Руси подчеркивал особое назначение Грановитой палаты - главного тронного зала кремлевского двор­ца. Титул служил ярким свидетельством величия и могущества русского государя. Также уместно было выделение титулом Сред­ней палаты, которая по царскому церемониалу занимала второе место после Грановитой. Надпись на фризе Средней палаты бы­ла выполнена, вероятно, в память завершения большого ремонта дворца после пожара 1557 г. Также она повторяла схему надписи Грановитой, подчеркивая преемственность традиции великокня­жеской власти. Надписи на фризах палат зримо свидетельствова­ли о властных прерогативах великого князя.

Исследователи неоднократно упоминали о надписи на коло­кольне Ивана Великого, однако вопрос об истоках ее происхож­дения не ставили. Между тем, надпись выполнена в той же технике, что и надписи Грановитой и Золотой палат дворца, схема текста — близка надписи Средней палаты. Надпись на ко­локольне Ивана Великого подражала надписям Грановитой и Золотой палат дворца. Зодчий Бориса Годунова, надстраивав­ший колокольню в 1600 г. подчеркнул, таким образом, преем­ственность новой династии и в тоже время связал между собой наиболее важные постройки Соборной площади[15]. В то же вре­мя, надпись на колокольне значительно отличается от образца: она имеет сокращенный царский титул без наименований и рас­положена в виде трех лент.

Последняя надпись с титулами государя всея Руси принадлежа­ла фризу Запасного дворца и была выполнена из резного белого камня в конце 70-х гг. XVII в. К сожалению, надпись дошла до нас частично, во фрагментах, однако первоначально фриз с титулом государя представлял собой торжественный, монументальный памятник[16]. Он стал своеобразным заключительным аккордом кре­млевских монументальных титулов.

Таким образом, главные постройки Кремля были выделены надписями с полным царским титулом. Это подчеркивало госу­дарственное значение Кремля — резиденции государя Всея Руси. В соответствии с ростом Русского государства изменялся и госуда­рев титул: он увеличился с 9 наименований до 35. Традиция разме­щения царского титула на памятниках архитектуры Кремля просу­ществовала в течение двух веков, что соответствовало расцвету Русского государства и кремлевской резиденции царя. С перене­сением столицы империи в Петербург, государственный титул пе­рестал употребляться в оформлении памятников архитектуры.

А.В. Гращенков

Из сборника «Вопросы эпиграфики. Выпуск 1», 2006


[1] Снегирев И.М. Памятники московской древности с присовокуплением очерка монументальной истории Москвы. М., 1841—1845. С. 328; Забелин И. История города Москвы. М., 1905. Ч. 1. С. 139; Бартенев С.П. Московский Кремль в старину и теперь. Т. 1. М., 1912. С. 129; Хрептович-Бутенев К.А. Латинская надпись на Спасских воротах и их творец Петр-Антоний Солари // Сборник статей в честь гр. П.С. Уваровой. М., 1915. С. 217—218; Повести о начале Москвы. Исследование и подготовка текстов М.А. Салминой. М.; Л., 1964. С. 180, 187; Белоброва О.А. Латинская надпись на Фроловских воротах Московского Кремля // ГММК. Материалы и исследования. Вып. V: Новые атрибуции. М., 1987. С. 51—57; ДрбоглавД.А. Камни рассказывают... Эпиграфические латинские памятники. XV — первая половина XVII в. (Москва, Серпухов, Астрахань). М., 1988. С. 12—16.

[2] Дрбоглав Д.А. Камни рассказывают... С. 20.

[3] Исследование покрасок проводились В.Н. Ярош, Р.В. Лобзовой и М.Г. Безруковым.

[4] Дрбоглав Д.А. Камни рассказывают. С. 13.

[5] [Орешников А.В, Трутовский В.К.]. Русская надпись на Спасских воротах // Сборник статей в честь гр. П.С. Уваровой. М., 1915. С. 229—230; Белоброва О.А. Латинская надпись. С. 51.

[6] Белоброва О.А. Латинская надпись... С. 52.

[7] Бартенев С.ДМосковский Кремль...

[8] Дрбоглав Д.А. Камни рассказывают. С. 24—28.

[9] СГГД. Ч. 2. М., 1819. С. 24-25. № 20; С. 25. № 21.

[10] Дрбоглав Д.А. Камни рассказывают... С. 16

[11] Эта мысль была высказана Д.В. Вальковым в беседе с автором.

[12] Козлитина Э.М. Документы XVII в. по истории Грановитой палаты Московского Кремля // ГММК. Материалы и исследования. Вып. I. М., 1973. С. 108.

[13] Forcella V. Iscrizioni delle chiese e degli altri edifice di Milano. Milano, 1889-1893. V. I-XII.

[14] Забелин И.Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. М., 1990. Кн. 1. С. 174.

[15] Гращенков А.В. Царский титул на фризе дворцов Московского Кремля // ГИКЗМК. Материалы и исследования. Вып. XV. М., 2003. С. 166.

[16] Гращенков А.В. Царский титул. С. 162—166.

]]> Латинские надписи из генуэзских колоний в Крыму https://secrethistory.net/494-latinskie-nadpisi-iz-genuezskih-koloniy-v-krymu.html https://secrethistory.net/494-latinskie-nadpisi-iz-genuezskih-koloniy-v-krymu.html 494 Tue, 08 Apr 2014 15:00:02 +0300 native-yes Для Керченского съезда август 1926 г.

Прочтено 6 IX 1926 пон. вечером (приписка карандашом — Л.К.)

Недолгий, но оживленный, порой даже блестящий период гос­подства Генуи на крымском побережье оставил по себе многочислен­ные развалины укреплений и некоторое количество эпиграфического материала. Эти последние памятники — тяжелые, холодные камни с краткими, сжатыми надписями могут иногда казаться очень некрас­норечивыми рядом со стенами и башнями Каффы, Солдайи или Чем­бало. Тем не менее, в них скрыта правда строгого, хотя и скупого сви­детельства, из которого, не менее, чем из других источников и памят­ников, воссоздается скрытая без этого жизнь. Крымским генуэзским надписям, давно привлекавшим внимание — о них упоминал ещё Броневский в XVI в., а в конце XVIII в. была сделана первая попытка издать их — я посвящаю мой доклад и считаю себя польщенной тем, что могу представить на съезде этот ценный материал, давно ожидаю­щий надлежащей обработки.

Сравнивая высокую разработанность античной эпиграфики с её установленными приёмами изучения надписей, с точными пра­вилами для изданий и с громадным количеством уже опублико­ванного материала, приходится признать, что положение средне­вековой эпиграфики гораздо скромнее. Сведенных в общее целое исследований, особых методов и крупных критических изданий по средневековой эпиграфике вообще — пока нет, или если соблюсти осторожность относительно того, что могло появиться в самое последнее время и не дойти до пределов нашего государства — почти нет. Тем не менее, элементы её, разбросанные в разных ученых работах или изданиях отдельных памятников, во многом восполняют этот пробел, и ими приходится отчасти руководствоваться при разработке интересующего нас материала. Однако, войдя в изучение средневековых надписей, невольно приходишь к выводу, что нечего особенно жалеть об отсутствии специальной средневековой эпиграфи­ки. Действительно, трудно утверждать, что средневековые надписи, при всем их отличии от античных, в большинстве случаев в сторону упрощения или меньшей строгости формы и языка, требовали бы совершенно особых методов по сравнению с тем, что принято для этих последних. Во всяком случае, учение о средневековой эпиграфике, по большей части, должно опираться на уже выработанное в области ан­тичной эпиграфики и едва ли смогло бы представить что-либо абсо­лютно новое и доселе неслыханное. Не в этом, конечно, состоит и цель предлагаемого доклада. Новым и ценным в нем должно быть стрем­ление — не мне судить, удачное ли, охарактеризовать известную группу памятников со стороны их общих черт, которые для них будут уже определенными признаками, и со стороны их отдельных, наиболее интересных или резко выраженных представителей.

Дошедшие до нас и наиболее известные генуэзские надписи вооб­ще распадаются на три группы, соответственно территории, не считая того, что может быть встречено в виде отдельных плит повсюду, куда проникали генуэзцы. Эти группы следующие: 1) надписи из самой Генуи и близлежащих местностей, 2) надписи из Перы и 3) надписи из Крыма, т.е. из двух важнейших генуэзских колоний на Востоке.[1]

Оставив в стороне две первые группы, т.е. надписи Генуи и Пе- ры, которые в ходе работы послужили дополняющим и сравнитель­ным материалом, сосредоточим внимание на крымских надписях. Среди них большинство относится к постройкам, и лишь некоторую часть составляют надгробия; общее количество, числом пятьдесят пять, образует вполне самостоятельную и цельную группу памятни­ков, достаточно многочисленных и своеобразных, чтобы дать отраже­ние роста генуэзских городов и их укреплений. Надписи позволяют установить перед глазами историка и археолога ряд небольших, но четких и крепко стоящих вех, которые освещают предмет лучше дру­гих источников, в общем скудных для таких отдаленных и глухих мест, каким было северное побережье Черного моря. Наряду с офи­циальными документами, надписи создают твердую основу, скрепля­ющую наивернейшим образом все наши сведения относительно гену­эзских поселений в Крыму.

Итак, наши камни с надписями, являясь предметом научного ис­следования, имеют двоякое значение — историческое и археологи­ческое, в основе, конечно, тесно связанные друг с другом. Но в архе­ологическом значении они могут быть в свою очередь рассмат­риваемы с двух точек зрения: 1) непосредственно сами по себе как один из видов памятников материальной культуры или же 2) посредственно как источник, освещающий ту же материальную культуру, в данном случае выраженную строительством генуэзцев.

Обратимся к этим двум сторонам археологического значения на­ших плит. Материалом для них служил либо песчаник, либо пре­имущественно местный известняк, обыкновенно светлого тона и довольно мелкозернистый, но иногда темный и грубый. Реже употреблялся привозный мрамор, который шел, по-видимому, в исключительных случаях и пока обнаружен только среди каффских надписей. Размеры плит довольно разнообразны, но не превышают

1,5                  м в длину и 1 м в ширину. Шрифт вполне определенный, хотя и дающий некоторые изменения на протяжении почти 130 лет, считая от самой ранней из сохранившихся надписи 1342 г. до последней от 1474 г. Это письмо близко к так называемому готическому майюску- лу, состоящему, как известно, из больших заглавных букв готического алфавита. Я предлагаю называть его просто эпиграфическим пись­мом позднего средневековья. В XIV в. оно вполне вырабатывается, освобождаясь от смешения с капитальным шрифтом.

Признаками названного эпиграфического письма в его устано­вившейся форме по надписям XIV и частью XV в. надо считать на­чертание следующей серии из 6 букв:

С — (Е ; Е — (£; Н — & ; М — Ш ; N — И ; U — If;

Не менее характерно также чрезмерное удлинение обычно более коротких хаст в следующих 4-х буквах:

D— JO; F— JL; L— V ;Т — Ж.

В конце XIV в. буквы растут в длину и уменьшаются в шири­ну.[2] Иногда концы черт заворачиваюся и оканчиваются завитками или пестрящими по всей поверхности камня точками.[3] Со средины XV в. буквы опять становятся короче и шире,[4] и иногда готические начертания отбрасываются в пользу капитального письма.[5]

Сокращений, применяемых в наших надписях, немного, и они не представляют каких-либо чрезвычайных особенностей. Это обычные значки вместо окончаний is (virginis, consulis — № 8) в виде малого крючка, или завитки, перечеркивающие последнюю букву и заменяющие некоторые другие окончания. Конечное m сокращается горизонтальной чертой над концом слова (egregiorum virorum dominorum, № 11, 1389); также сокращается буква n посреди слова (cфsulis, № ). Слог con, cum изображается знаком в виде обратного начертания буквы С (cum ista turris и consulatus — № 11, 1389, condam — № 13, 1402). Над римскими цифрами года ставится ма­ленькое о окончания творительного падежа — millesimo trecentesimo и т.д. В обыкновенных и часто употребляющихся словах встречается контракция: tpre — tempore, dni — domini и т.д. Для союза et иногда употребляют знак или в виде курсивного r или не перечеркнутого J. Лигатур мало, и они получаются путем примыкания одной буквы к другой в таких сочетаниях, как например, an (— 13, 1402) или ar (—).

Как и в античных надписях, генуэзцы соблюдали интерпункцию. Слова разделялись одной, двумя или тремя точками, иногда крючками или же рисунком в виде листочка. Строки нередко оста­вались необозначенными, но иногда подчеркивались насеченными горизонтальными линиями (№ 11 — 1389; № 17 — 1467).

Неотъемлемой составной частью плиты с надписью нашего пери­ода являются насеченные на них изображения гербов. Эти геральди­ческие знаки, понятные в то время гораздо больше, чем теперь, дополняли текст, представляя собой те лица и города, о которых упоминала надпись. Расположение гербов на плите довольно разнообразно: или в один ряд над или под надписью (первый прием очень част в Пере, в Судаке же применялся исключительно второй, т.е. гербы вытянуты в ряд всегда внизу, под надписью), или симметрично по сторонам надписи, или же наконец, по одну сторону надписи, как это встречается на больших феодосийских плитах 1383­84 гг. (№ 8), где 6 гербов располагаются двумя рядами по 3 в каждом углу слева текста. На этом последнем примере выступает принцип иерархического расположения гербов, причем каждому определено известное место и соответственно перемещению должностей перемещаются и гербы. Об этом речь будет дальше, при разборе отдельных плит. Если изображено много гербов, то помимо гербов упоминаемых в надписи должностных лиц, конечно на главном месте высекаются гербы Генуи, дожа и колонии.[6] Гербы раскрашивались, что понятно, т.к. цвет частей наряду с рисунком, имел геральдическое значение. Следы такой раскраски еще сохранились на нескольких плитах (например № 1). Кроме гербов плиты бывают украшены рель­ефными изображениями святых, например, св. Магдалина, поддер­живаемая ангелами на плите 1352 г. или изображением агнца, не­сущего labarum (1363 г. № 7). Между гербами — орнамент.

Содержание текста надписей кратко и довольно однообразно. За исключением небольшого числа надгробий, они все гласят о возведении какой-нибудь постройки, в большинстве случаев той или иной части укрепления, с указанием даты и имени консула, при котором эта постройка была закончена. Изредка попадаются плиты, свидетельствующие об участии богатых граждан в обустраивании города. Точное определение сооружения обыкновенно отсутствует, будучи заменено общим выражением hoc opus; иногда даже это опус­кается и дается только год и имя правящего лица, а то и просто одни гербы, по которым должно быть ясно имя консула и, следовательно, год его правления.[7] Изредка все же постройка точно определяется как, например ista turris, menia, hoc opus reparacionis turris et murorum, hoc portale cum ista turri iuxta mare и т.д.

Язык надписей — средневековая латынь, с обычными для нее нео­жиданными неправильностями; иногда попадаются уже итальянские формы слов. Отвлеченно обычная и простая формула текста строится следующим образом: A.D. illud factum fuit tempore illius или в активе Ille illud fecit A.D. Для первой формулы подойдет как пример надпись 1342 г. № 1: “...anno millesimo trecentesimo quadragesimo secundo hoc opus factum fuit tempore domini iohannis de scaffa consulis ianuensium in Caffa”. Для второй: “batista de franchis honorabilis consul Caffe et nobiles et egregii domini antonius spinula et andreas panzanus provisores et masarii hoc opus construi fecerunt anno millesimo quadringentesimo tredecimo die prima marcii” (1413, № 14). Отступления встречаются редко, но в силу неумело-причудливых и витиеватых свойств, конечно, не поддаются правилам. Примером может служить надпись № 16 1467 г., подходящая под определение “почетных”:

quantum kalocius guisulfus consul urbem caffe solerti cura decoravit et tutam reddidit et proximi fontis ornatus et muri huius fabrica ceteraque eiusdem digna et laboriosa opera eternis laudibus posteris nostris testamentur

Значение надписей — облик и отстраивание города

(написано карандашом — Л. К.).

Историко-архитектурное значение надписей заключается в том, что они сообщают нам точные даты, отражают административную систему города и уясняют его внешний вид, свидетельствуя об его постройках. Все эти сведения, конечно, не могут быть приняты совершенно отдельно и самостоятельно. Научная обработка должна сочетать их с данными из хроник и документов и уже из этого сопос­тавления делать выводы во всей их доступной нам полноте. Поэтому и мы, разбирая эпиграфический материал и исходя в настоящем док­ладе только из него, не можем не привлечь летописного и архивного материала для усиления, дополнения и связанности всей картины архитектурной и административной Каффы. <...>

Крымский эпиграфический материал происходит преимущественно из Каффы, но, несомненно, надписи украшали генуэзские сооружения и других мест. Из Солдайи до нас дошли довольно полно её представ­ляющее собрание плит, надписи Чембало менее многочисленны. Судак­ские надписи, в большинстве оставшиеся на первоначальных местах и до сих пор смотрящие на нас со стен полуразрушенных башен, особенно наглядно выступают в том значении, которое придавали им самим генуэзцы: от главных ворот, украшенных несколькими плитами, к западу и востоку тянутся стены, прерываемые башнями. На каждой башне в её боковую стену, так чтобы было видно всякому, продвигающе­муся вдоль стен по внутрикрепостной стороне, вставлена известняковая плита с надписью и гербами, гласящая о времени построения и о кон­суле, который завершил постройку. При взгляде на эти надписи, уце­левшие на своих местах в полном слиянии с теми сооружениями, для которых они были высечены, с ясностью рисуется картина постепенного роста крепости, год за годом раскидывавшей свои башни в определенном порядке по обрывам скалы и соединявшей их стеною.

Можно сказать, что с падением Константинополя в 1453 г. почти закончилась интенсивная торговая жизнь в итальянских владениях Крыма, хотя она и дотянулась до 1475 г., [подавляемая] всё возрас­тавшим турецким могуществом. В отношении занимающего нас вопроса об архитектурном облике города, время господства банка св. Георгия выделяется в особый период. <...>

Крымский эпиграфический материал хранится преимуществен­но в музеях, но в некотором количестве надписи остались еще на сво­их первоначальных местах. Наибольшее число надписей находится в настоящее время в Феодосийском музее, куда поступают и новые на­ходки (например, № 13); ему не уступает небольшое, но весьма ценное собрание Павловского дворца, составленное из прекрасных образцов генуэзской эпиграфики. Эти надписи, вывезенные в качестве трофеев из покоренной русскими Каффы — последнее обстоятельство делает понятным, почему в Павловске оказались лучшие экземпляры — про­следовали через всю Россию и долгое время украшали Павловский парк, пока не были перенесены в помещение дворца-музея, где нахо­дятся и по сей день. Шесть надписей хранятся в Одесском музее, по одной имеют музей г. Симферополя и Исторический музей в Москве; плита с рельефным изображением Христа затерялась в одном из под­московных поместий, очевидно привезенная туда также после русских побед в Крыму, подобно Павловским камням. После Крымской кам­пании 1855 г. итальянцы вывезли в Геную четыре балаклавские пли­ты, из которых две с надписями. Вне музеев плиты или до сих пор продолжают пребывать там, куда их поместили сами генуэзцы, или заброшенные, а то и скрытые под землей, ждут того дня, когда их подберут, раскопают или извлекут из стен позднейших построек и перенесут в музей. Такая работа по отысканию генуэзских камней начата теперь в Феодосии, и местный музей обогатился некоторыми приобретениями. <...>

Что касается судакских надписей, то многие из них интересны своей сохранностью in situ. Не тронутые никуда с первоначальных мест, они, за малым исключением, почти совсем не повреждены. Судя по гербам, высеченным на плитах, Солдайя не имела своего отдельно­го герба; при надписях изображены гербы Генуи и правящего дожа и герб упоминаемого солдайского консула.[8] Что особенно обращает внимание на судакских плитах — это богатый и разнообразный орнамент, вьющийся между гербами. Эта деталь в исполнении при­надлежит к местной мастерской — т.к. на каффских плитах такого орнамента нет. Он подчеркивает большое воздействие восточных мотивов на художественные вкусы генуэзцев.

По содержанию судакские надписи кратки и довольно однооб­разны. Чтение их теперь установлено окончательно и в новом виде зна­чительно полнее и отличается от прежнего. Однако и среди немного­численных судакских плит некоторые достойны особого рассмотрения.

Надпись Guarco (№ 46) на 12-й башне нижней стены крепости, относящаяся к 1394 г., по правильном впервые прочтении оказывает­ся метрической, хотя размер не выдержан до конца. Заказчик, по-ви­димому, имел в виду приукрасить обыкновенное свидетельство о по­стройке башни; звездочки после некоторых слов заставляют читающего обратить внимание на ритм фраз; по сторонам текста, на четырехугольных полях симметрично высечены невысоким рельефом две женские фигуры в широких, длинных одеяниях, схваченных поясом. На одеждах слабо заметны гербы со львами. Женщины изображены в профиль, лица их неумело обращены на зрителя, волосы стянуты чем-то вроде нитки жемчуга. Фигура в левом поле в обеих поднятых руках держит ожерелье, фигура в правом поле одной рукой указывает на круглый проткнутый стрелой (?) предмет в другой руке. В углах полей видны короны и растительный орнамент.

Ныне твердо установленное, новое чтение надписи гласит следу­ющее:

condita sublimis turris presensque decora consule Guarcho Rumbaldo de stirpe virili estitit sola fabricata tolitur omnis labor in agendis turribus urbe tuta 1394 die prima iullii

Надпись 1392 г. (№ 45) на 5-ой башне нижней стены крепости обычного содержания, о том что башня была сооружена при консуле П. Джудиче, замечательна тонкостью работы на грубом известняке. Плита прекрасно сохранилась и передает всю остроту и четкость первоначального нареза; особенно хорош не встречавшийся до сих пор на других плитах разнообразный орнамент между гербами, весь из причудливых завитков и плетенки.

Надпись Fiesco 1409 г. на 3-й башне нижней стены крепости име­ет, при обычной формуле текста, еще упоминание о некоем Вар­фоломее de Illionibus, кроме консула Fiesco; кроме того, она украшена большим числом гербов, расположенных двумя рядами по три герба посередине плиты под надписью и маленькими фигурками святых в нимбах, стоящих под меньшего размера гербами в углах плиты. Эта надпись находится в опасности, так как часть стены, в которую она вложена, обвалилась, и правая сторона плиты торчит без опоры в воздух и подвергается обветриванию. Кроме того и сама башня (№ 3, Fiesco) — раскололась сверху донизу громадной трещиной, идущей по средней, северной стене.

В разборе отдельных надписей с общими указаниями на новое чтение их текста или на их характерные черты можно ограничиться сделанными краткими описаниями; в приведенных примерах даны наиболее замечательные эпиграфические памятники всей крымской группы, преимущественно однако феодосийские, т.к. Каффа, в силу своего первенствующего положения, обладала самыми яркими образцами.

Крымские генуэзские надписи издавались неоднократно, но да­леко не все издания отвечают современным научным требованиям. Старейшими издателями были Одерико, который еще в конце XVIII в. напечатал несколько рисунков, весьма приблизительно пере­дающих гербы, и некий узор, составляемый строками непонятого им шрифта, и Ваксель, также весьма неясно передавший несколько надписей.193 Среди страдающих дефектами изданий более позднего времени я, конечно, не имею в виду эпиграфических работ академика В.В. Латышева, который при всех глубоких знаниях, не мог, однако, уделять много внимания не входящим в круг его интересов поздним латинским надписям и издавал их случайно в очень небольшом числе. Точно также нельзя не признать достоинств за изданиями от­дельных надписей, сделанными Ретовским и генуэзскими исследова­телями Remondini и Belgrano. Но все это частичные разработки слу­чайного эпиграфического материала, не сложившиеся в целое собра­ние крымских латинских надписей. Полнейшим из существующих яв­ляется издание Юргевича, выпущенное еще в 1863 г. в V т. Записок Одесского общества и дополненное им же в VII, IX, XI и XIV томах тех же Записок. За некоторыми исключениями оно охватывает почти весь крымский эпиграфический материал, относящийся к итальянским колониям, но в настоящее время уже не может считаться удовлетво­рительным ни со стороны чтения и комментария, ни со стороны при­ложенных воспроизведений надписей.

На смену ему должно идти новое издание, которое представит все без исключения известные до сих пор крымские генуэзские над­писи, даст новое их чтение, сопроводит их вновь проработанным ком­ментарием и точными воспроизведениями с фотографических сним­ков. Время выпустить это критическое и исчерпывающее издание как раз подошло, и я надеюсь, что мои занятия генуэзскими надписями, ныне уже по мере сил завершенные, приведут к появлению в печати такого издания одной из групп крымских памятников, когда вообще оживает во всех направлениях работа над археологией Крыма.

Inscription, inroduction, p. 27: Leningrad, janvier 1926.

Е.Ч. Скржинская

Из книги «Судакская крепость. История — археология — эпиграфика», 2006


[1]          Для Генуи — Remondini. Iscrizioni medioevali della Liguria в XII т. Atti della Societa Ligure 1874 (до 1282 г.).

Для Перы — Belgrano. Documenti riguardanti la colonia di Pera в XIII т. Atti della Societa Ligure 1888 (от 1335 до 1452 г).

[2]         № 1 (1342); № 12 (1396); № 13 (1402); № 28 (1370); судакские надписи.

[3]         См. № 7 (1363) и № 8 (1384).

[4]         № 14 (1413), № 17 (1467), № 25 (1462?).

[5]         № 16 (1467), № 20, 21, 22 (1474).

[6]         Герб Генуи — крест, концами доходящий до краев щита; герб Каффы — татарская тамга Золотой Орды. Судак, повидимому, не имел своего герба.

[7]          Например, плита с гербами на стене доковой башни в Феодосии, или плита на западной башне судакских ворот.

[8]            Однако за неимением достаточно полного справочника, не удалось окончательно установить некоторые гербы на судакских плитах.

]]> Древнетюркские рунические памятники (письмо, орхонские тексты, классификация) https://secrethistory.net/492-drevnetyurkskie-runicheskie-pamyatniki-pismo-orhonskie-teksty-klassifikaciya.html https://secrethistory.net/492-drevnetyurkskie-runicheskie-pamyatniki-pismo-orhonskie-teksty-klassifikaciya.html 492 Tue, 08 Apr 2014 13:37:47 +0300 native-yes РУНИЧЕСКОЕ ПИСЬМО

Первые попытки объяснить происхождение знаков сибирской руники относятся ко времени, предшествовавшему дешифровке орхонских памятников. Уже Г. И. Спасский[1], М. А. Кастрен и Г. Вамбери обрати­ли внимание на сходство письмен приенисейских скал с родовыми зна­ками сибирских татар. Такого рода догадки были обобщены Н. А. Ари­стовым, который предположил, что «существовавшие с глубочайшей древности родовые тамги были позднее употреблены в качестве букв в орхоно-енисейском алфавите»[2]. Гипотезу Н. А. Аристова поддержалН.Г. Малицкий[3].

При дешифровке рунической письменности В. Томсен отметил бли­зость некоторых рунических знаков буквам «семитско-пехлевийского алфавита»[4]. Позднее он вполне определенно указал на генетическую за­висимость 23 из 38 рунических знаков от арамейских букв. Арамейский алфавит, переработанный и приспособленный к звуковому строю тюрк­ского языка, пополнился также несколькими знаками неарамейского про­исхождения[5]. Та же гипотеза была изложена О. Доннером, выделившим как посредствующее звено между арамейским и руническим алфавитами шрифт легенд аршакидских (парфянских) монет II—III вв. н. э.[6]

Гипотеза Аристова и Малицкого была подвергнута критике и отверг­нута П. М. Мелиоранским и Д. Н. Соколовым, поддержавшими выводы Томсена и Доннера. Не исключалось, однако, что тамги могли послужить образцами для рунических знаков, прототипы которых отсутствуют в ара­мейском алфавите. Более того, сами арамейские буквы приобрели извест­ную геометричность начертаний под влиянием привычных для создате­лей древнетюркского алфавита форм родовых тамг[7].

Гипотеза Томсена-Доннера не только фиксировала сходство близких по начертаниям знаков, но и указывала на определенный источник заим­ствования тюрками самой идеи фонетического письма, не вполне, впро­чем, свободного от влияния идеографических и силлабических систем. Если о воздействии силлабических систем свидетельствует консонант­ный дуализм древнетюркской руники, то идеографическое происхожде­ние нескольких знаков было установлено лишь много позднее Е. Д. По­ливановым[8]. Однако слабой стороной гипотезы «арамейского источника» была ее историко-хронологическая необоснованность. Разрыв в четыре- пять столетий между последними аршакидскими монетами и первыми датированными руническими памятниками, усугубленный разрывом тер­риториально-политическим, породил своеобразный horrorvacui, обусло­вивший появление ничем не оправданного исторического построения Е. Блоше. В одной из своих работ этот исследователь пытался доказать, что руника была заимствована тюрками через посредство жужан у гун­нов, в свою очередь перенявших один из северосемитских (арамейских) алфавитов[9]. Реальный исторический фон удачной палеографической ги­потезы начал проясняться лишь благодаря новым открытиям древних письменностей Центральной Азии.

В 1906 г. А. Стейн обнаружил на крайней западной оконечности Ве­ликой китайской стены, в сторожевой башне близ Дуньхуана, огромное скопление документов. Более семисот из них были написаны на китай­ском, остальные — на неизвестном языке, письмом, арамейское проис­хождение которого не вызывало сомнений. Археологические данные, так же как и даты самых поздних из найденных в башне китайских докумен­тов, изученных Э. Шаванном, казалось, давали достаточные основания отнести весь архив к середине II в. н. э.[10]

В 1911 г. Р. Готьо и А. Коули доказали, что неизвестные документы, найденные в комплексе с китайскими, написаны на согдийском языке согдийским письмом — одной из разновидностей арамейского алфави­та". Согдийские документы, представляющие собой частную переписку, получили известность в литературе как «старые согдийские письма». Сразу же после атрибуции согдийского алфавита Готьо, консультирова­вшийся с Томсеном, пришел к выводу, что именно этот алфавит послу­жил моделью древнетюркского рунического письма[11]. В 1922 г. Томсен подтвердил этот вывод, отметив, что между тюркским и согдийским пись­мом «существуют ясные и неоспоримые соответствия»[12]. Вместе с тем для Томсена оставался необъяснимым хронологический разрыв между обеими системами письменности. Датировка палеографически более ар­хаичных енисейских и семиреченских рунических надписей VI—VII вв. порождала новые гипотезы, но не давала ответа на старые вопросы1,1.

В 1948-1959 гг. Ф. Альтхейм, основываясь на своих предположени­ях относительно происхождения и ранней истории гуннов, в несколько иной форме возродил идеи Блоше[13]. Несостоятельность взглядов Альт- хейма уже была отмечена в литературе раньше[14]. О другом возможном пути проникновения к тюркам согдийского алфавита и переработки его в руническое письмо говорит С. В. Киселев: «Если не подлежит сомне­нию арамейская основа большинства таласо-енисейских литер, проник­шая на восток через Среднюю Азию, через согдийское и хорезмийское письмо, то Семиречье, связанное с Хорезмом, колонизованное в значи­тельной части согдийцами и в то же время в VI-VII вв. занятое запад­ными тупо, становится наиболее вероятным местом первого примене­ния рунической письменности, приспособившей арамейский алфавит к тюркской речи»[15].

Далее С. В. Киселев предполагает, что из Семиречья руническое пись­мо попало в Восточный Туркестан к племени ягма, которое оставило ру­нические документы на бумаге; от ягма письменность заимствовали кар- луки, а от них — енисейские кыргызы. Орхонские тюрки восприняли руническое письмо непосредственно у западных тюрков, но древнейшие тексты VI-VII вв. на Орхоне еще не выделены.

Если гипотеза Киселева о семиреченском центре происхождения древ­нетюркской руники представляется весьма интересной, то намеченный им путь передачи алфавита на восток не подтверждается приводимыми фактами. Восточнотуркестанские памятники рунического письма никак не могут быть приписаны ягма и отнесены к VI—VIII вв. Они совершенно отличны по своему облику как от семиреченских, так и от енисейских надписей и твердо датируются временем не ранее середины IX в., т. е. временем массового переселения в Восточный Туркестан уйгур, сохра­нявших традиции рунического письма.

Предположение о семиреченском происхождении руники высказано также А. М. Щербаком, по мнению которого это письмо, «по-видимому, возникло где-то в районе Таласа в результате заимствования или преоб­разования какого-то другого алфавита и распространялось оттуда в двух противоположных направлениях: на восток (орхонское, енисейское и другие виды письма) и на запад (печенежские руны)»[16].

Таким образом, установлено, что сама идея буквенного письма и его образец, послуживший моделью древнетюркского рунического алфави­та, заимствованы тюрками у своих западных соседей — ираноязычных народов Средней Азии, пользовавшихся алфавитами арамейского проис­хождения. Наиболее вероятным источником заимствования является со­гдийский алфавит, точнее та разновидность согдийского письма, которой написаны «старые согдийские письма» из Дуньхуана.

В процессе приспособления к тюркскому языку согдийский алфавит претерпел существенные изменения: а) курсивное написание отдельных знаков было заменено раздельным написанием; б) под влиянием форм существовавших у тюрков родовых знаков (тамг) и идеографических сим­волов, а также, возможно, под воздействием фактуры (камень, дерево, металл) плавные закругленные начертания согдийских букв были заме­нены геометризованными начертаниями; в) поскольку фонетические си­стемы согдийского и тюркского языков различны, не все знаки согдий­ского алфавита были восприняты, а фонетическая символика рунических знаков не всегда совпадает с фонематической символикой сходных со­гдийских букв; вместе с тем рунический алфавит был обогащен новыми, отсутствующими в согдийском письме знаками, частью идеографическо­го, частью буквенного характера.

Вопрос о месте и времени возникновения рунического письма, тес­но связанный с проблемой его палеографической периодизации, оста­ется неразрешенным. Согласно существующим представлениям, руни­ческий алфавит пережил по меньшей мере три этапа развития, которым соответствуют три устава письма: а) архаический, широко представлен­ный памятниками Семиречья (VI-VII вв.) и Енисея (VI-X вв.); влияние этого устава особенно заметно в Онгинской надписи; б) классический, которым исполнены многочисленные памятники второго Тюркского ка­ганата (первая половина VIII в.); в) поздний, представленный в памятни­ках эпохи Уйгурского каганата (вторая половина VIII—IX в.) и в «рунах на бумаге» из Восточного Туркестана (IX в.)[17]. Некоторые реминисценции архаического начертания рунических знаков можно отметить в Суджин- ской надписи (середина IX в.), которая, однако, является памятником ени­сейского круга.

Как уже доказано, енисейские иадписи не могут быть отнесены ко вре­мени ранее VII в., а в большинстве датируются IX-X вв.[18] Следовательно, палеографическая архаичность не является достаточным основанием для ранней датировки надписей и может быть охарактеризована как региональ­ный признак. Вопрос о нижней дате рунических памятников Семиречья остается, таким образом, открытым, а гипотеза о семиреченском центре возникновения рунического письма — неподтвержденной[19]. Особое поло­жение среди среднеазиатских рунических памятников занимает надпись на бронзовом перстне из комплекса погребения в «муг-хона» (Северная Фергана). Погребения в «муг-хона» (или «курумах») датируются достаточ­но широко (II в. до н. э. — VIII в. н. э.)[20]. Однако семнреченские руники (памятники Таласа) ныне надежно датированы 716-739 гг.[21]

Сведения нарративных источников о письменности у тюрков неопре­деленны. Первое сообщение такого рода принадлежит Менандру Про­тектору, «История» которого была завершена в 583-584 гг.; рассказывая о приеме тюркского посольства во главе с согдийцем Маннахом визан­тийским императором Юстином II (568), Менандр упоминает послание от кагана, написанное «скифскими письменами» το γρμματώ Σκνθικόν[22]. Нельзя, однако, утверждать безоговорочно, что эти «скифские письме­на» — рунические знаки; скорее, послание было написано по-согдийски. Использование какой-либо третьей системы письма сомнительно. Полу­легендарное сообщение, сохраненное арабо-персидской традицией, о написанном по-китайски послании тюркского кагана Хосрову Анушир- вану (531-579)[23] опровергается свидетельством китайских источников, отрицающих употребление тюрками иероглнфики[24].

Более определенно по сравнению со сведениями западных авторов со­общение «Чжоу шу»: «Письмена тюрков напоминают письмена народа ху (согдийцев)»[25]. Из этого сообщения явствует, что уже во второй половине VI в. тюрки обладали самостоятельной письменностью, связь которой с письменностью согдийцев бросалась в глаза. Была ли это руническая пись­менность или так называемое «уйгурское» курсивное письмо?

Уйгурское письмо едва ли не до монгольского времени почти ничем не отличалось от позднего согдийского курсива, сформировавшегося лишь на рубеже VII—VIII вв.[26] Поэтому было бы возможным полагать, что в «Чжоу шу» речь идет именно о руническом письме в его наиболее ран­нем и наиболее близком к старому согдийскому алфавиту варианте. Бли­зость руники именно к старому согдийскому письму уже была отмечена в литературе24. Нельзя исключить, однако, что в «Чжоу шу».

Можно предположить, что приспособление старого согдийского ал­фавита к тюркскому языку началось очень рано, возможно, в период оби­тания племени ашина (турк) в Гаочане и других оазисах Восточного Тур­кестана, колонизованных согдийцами (V в.). Как теперь установлено, согдийские письма из Дуньхуана датируются не II в. н. э,, а IVм; тем са­мым смущавший В. Томсена хронологический разрыв между старыми согдийскими и тюркскими руническими памятниками практически исче­зает. Не исключено, что процесс формирования рунического алфавита нашел завершение уже после образования каганата и после овладения тюрками Средней Азией. Однако следует оговориться, что высказанная здесь гипотеза о времени и месте возникновения рунического письма может быть доказана только открытием в Восточном Туркестане руни­ческих памятников, ранняя дата которых не будет вызывать сомнений. Ныне проблема происхождения тюркской руники и ее историография подробно обсуждена А. М. Щербаком (Тюркская руника. Происхожде­ние древнейшей письменности тюрок, граница ее распространения и осо­бенности использования. СПб., 2001).

Terminus ad quem рунической письменности не столь спорен, как terminusaquo. Наиболее поздние рунические тексты из Монголии и Восточного

Туркестана датируются серединой IX в. Есть основания полагать, что руническое письмо было известно там и в первой половине X в. В хрони­ке династии Ляо («Ляоши») сообщается, что основатель киданьской им­перии Абаоцзи (Тайцзу) во время посещения древней уйгурской столи­цы на Орхоне летом 924 г. приказал соскоблить надпись с каменной стелы в честь уйгурского Бильге-кагана и заменить ее надписью о своих деяни­ях, выполненной «киданьскими, тюркскими (туцзюэ) и китайскими пись­менами»[27]. «Тюркскими письменами» здесь могли быть названы только древнетюркские руны, так как уйгурский курсив назван «письменами хой- ху» («уйгурские письмена»),

И. Маркварт, сомневавшийся в достоверности этого сообщения, по­лагал, что в X в. употребление рунического алфавита маловероятно[28]. Отметим, однако, что вплоть до середины X в. тюркские племена — носители традиций рунической письменности — упоминаются в китай­ских источниках, что позволяет отнестись к сообщению «Ляоши» с боль­шим доверием. Никаких достоверных данных о бытовании в Централь­ной Азии рунического письма позднее X в. нет. Однако есть все основания полагать, что к концу X в. оно было полностью вытеснено уйгурским курсивом[29]. Лишь на Енисее, куда не проникло уйгурское письмо, возможно, руника еще была в употреблении и в XII в.[30] Опуб­ликованная в 1956 г. древнетюркская руническая надпись с именем Чин- гис-хана[31] является современной подделкой и не может быть использо­вана в качестве аргумента при определении верхней границы существования рунического письма в Центральной Азии[32]. Своеобраз­ный вариант рунического письма пережиточно сохранился в X-XI вв. у некоторых тюркоязычных племен Восточной Европы, и, возможно, по­служил моделью древневенгерского письма (так называемые «древне­венгерские резы»), памятник которого был впервые найден в Констан­тинополе и описан как litterae incognitae немецким путешественником Г. Дерншвамом (1494-1569)[33].

ПАМЯТНИКИ ДРЕВНЕТЮРКСКОЙ РУНИЧЕСКОЙ ПИСЬМЕННОСТИ И ИХ КЛАССИФИКАЦИЯ

В.В. Радлов, которому принадлежит первая классификация древне­тюркских языков Центральной Азии, объединил в одной диалектной группе все тексты, написанные руническим шрифтом. Эту группу он обозначил как «северный диалект» древнетюркского языка, или «язык тюрков-сиров», в отличие от «южного диалекта» — «уйгурского язы­ка». Третьим диалектом В. В. Радлов считал язык манихейских и некото­рых буддийских текстов, в котором нашли отражение особенности се­верного и южного диалектов — «смешанный диалект»[34].

Тезис В. В. Радлова о языковом единстве текстов, написанных руни­ческим письмом, воспринят и современными исследователями. «Общим, стандартным, эпитафийно-руническим» языком называл язык древней тюркской письменности С. Е. Малов[35]. Характерным в этом отношении является мнение И. А. Батманова, который отмечает, что язык енисейских и орхонских памятников «носил межплеменной характер»[36].

Речь идет, таким образом, о едином литературном древнетюркском языке, распространенном в VI1-X вв. на территории Монголии, Южной Сибири и Семиречья (основная территория Тюркского каганата) и свя­занном с определенной системой письма. Возможно предположить, что в основе этого языка лежал племенной диалект ашина (турк), преврати­вшийся в государственный язык Тюркского каганата и сохранивший зна­чение своего рода литературного койнэ в течение известного времени после падения государства орхонских тюрков.

В литературном и историографическом отношениях рунические па­мятники не столь едины, как в отношении языка и шрифта. Наиболее су­щественной для историографического изучения руники является класси­фикация памятников по их региональной, историко-политической (этнической) и жанровой принадлежности.

Несмотря на огромную территорию распространения (от Орхона до Дуная, от Якутии до Гоби), известные к настоящему времени памятники группируются в сравнительно ограниченных районах — культурно-поли­тических центрах древнетюркских племенных объединений; по региональ­ному признаку могут быть выделены следующие семь групп памятников:

1.   Памятники Северной Монголии, сосредоточенные главным обра­зом в бассейнах рек Орхона, Толы и Селенги. К этой группе относятся крупнейшие из известных рунических текстов — памятники в честь Биль- ге-кагана и Кюль-тегина (Кошоцайдамские стелы), памятник Тоньюкуку, Онгинская надпись, памятник в честь Кули-чора, Селенгинский камень, Карабалгасунская надпись, Суджинская надпись, а также 10 надписей Хойто-Тамира, две надписи Ихе Асхет, Кентейская надпись, мелкие над­писи с Хангая и из Гоби. Обычно эту группу надписей называют «орхон- скими памятниками». Ныне установлено, что руническое письмо на тер­ритории Монголии распространено повсеместно.

2.   Памятники долины Енисея возможно разделить на две подгруппы — тувинскую п минусинскую, — к которым относится около 150 открытых к настоящему времени надписей на намогильных камнях, скалах, золотых и серебряных сосудах, монетах.

3.   Ленско-Прибайкальская группа памятников насчитывает 37 крат­ких надписей на скалах, чтение которых крайне затруднительно, и не­сколько надписей на мелких бытовых предметах (пряслица, альчики). Число наскальных надписей может быть увеличено, если считать за ру­ническое письмо руноподобные знаки, зарегистрированные во многих пунктах Прибайкалья и верхнего течения р. Лены.

4.   Алтайские памятники весьма немногочисленны, их несколько де­сятков на скалах и стелах и несколько надписей на серебряных сосудах, найденных в захоронениях.

5.   Памятники Восточного Туркестана включают четыре надписи на стене древней постройки в Турфане и несколько крупных текстов на бу­маге из Мирана и Дуньхуана.

6.   Среднеазиатская группа памятников может быть разделена на две подгруппы: семиречепскую, к которой относятся надписи на намогильных камнях (14 надписей из долины Таласа), монетах, бытовых предметах и деревянной палочке, и ферганскую, состоящую из нескольких кратких над­писей на керамике и металле. Особое положение в ряду среднеазиатских памятников занимает документ на коже из архива г. Муг. Несмотря на име­ющуюся попытку его чтения, тюркская языковая принадлежность текста оспаривается[37].

7. Памятники Восточной Европы таюке возможно разделить на две под­группы: донецкую, к которой следует отнести надписи на двух баклажках из Новочеркасска, знаки Маяцкого городища, знаки на кирпичах из Сарке- ла, и дунайскую, к которой принадлежат надписи иа серебряных сосудах из Надь-Сен-Микпош и некоторые мелкие надписи на металле. Исследо­ваны А. М. Щербаком руноподобные знаки, открытые на Северном Кавка­зе; свод этих надписей ныне содержится в ряде работ И. JL Кызласова[38].

Если согласиться с трактовкой Э. В. Шавкунова, опубликовавшего как памятник рунического письма небольшую надпись на гальке (11 знаков), найденную близ г. Уссурийска, следовало бы выделить новую дальневос­точную провинцию рунической письменности[39]. Однако возможность чтения Уссурийской надписи как памятника рунического письма кажется нам сомнительной.

Региональной группировке памятников соответствует их историко­политическая (этническая) классификация:

1.   Памятники Восточнотюркского каганата, к которым относится боль­шая часть надписей Северной Монголии (орхонские тексты) и, возмож­но, памятники Алтая, могут быть определены как собственно тюркские памятники или, точнее, как памятники тюркского племенного союза. Все датируемые надписи относятся к VIII в., но не исключено, что некоторые малые надписи могут быть отнесены к VII в.

2.   Памятники Кыргызского государства представлены надписями до­лины Енисея и Суджинской стелой. По Л. Р. Кызласову, они датируются VII-XII вв.

3.   Памятники племенного союза курыкан (VIII-X вв.) включают Лен­ско-Прибайкальскую группу надписей.

4.   Памятники Западнотюркского каганата включают как семиречен- ские, так и ферганские надписи. Дата большинства этих памятников оп­ределяется достаточно четко — 716-739 гг.[40]

5.   Памятники Уйгурского каганата в Монголии, к которым принадле­жат Селенгинский камень и Карабалгасунская надпись, датируются вто­рой половиной VIII — началом IX в.

6.   Памятники Уйгурского государства в Восточном Туркестане, дати­руемые IX-X вв., включают как тексты на бумаге, так и четыре настен­ные надписи из Турфана.

7.   Памятники хазаро-булгарской руники распространены на сравни­тельно обширной территории. К ним относится восточноевропейская руника, деревянная палочка из Семиречья и, возможно, северокавказ­ские руноподобные надписи.

Жанровая принадлежность памятников весьма разнообразна и позво­ляет выделить не менее шести групп надписей:

1.   Историко-биографические тексты — как мемориальные, так и при­жизненные восхваления деяний виднейших представителей тюркской, уй­гурской и кыргызской знати, прежде всего членов каганского рода или близких им лиц, составленные их ближайшими родственниками или ими самими.

Такого рода надписи, к которым относятся Кошоцайдамские стелы, надпись Тоньюкука, надпись в честь Кули-чора, Онгинская надпись, Тер- хинская надпись, Тэсинская стела, Селенгинский, Карабалгасунский и Суджинский памятники, Сэврэйский памятник, сочетают описание исто­рических событий, к которым в той или иной степени был причастен ге­рой надписи или его предки, с изложением социальных и политических взглядов автора текста, своего рода декларациями, программное и в ка­кой-то степени агитационное значение которых несомненно.

2.   Эпитафийная лирика — намогильные надписи Енисея и Семире­чья, охарактеризованные С. Е. Маловым как «кладбищенская поэзия» древнетюркской эпохи. Эти, как правило, недлинные, надписи написаны по определенному стандарту и содержат упоминание имени и титулов героя, его возраста, нескольких важнейших событий его жизни (без опи­сания обстановки, с которой связаны эти события) и жизненных благ, которыми «не насладился» покойный.

3.   Памятные надписи на скалах, камнях и строениях, отмечающих какое-либо событие в жизни их автора (надписи Хойто-Тамира, Чарыш- ская надпись, Кентейский памятник, надпись на мавзолее Тоньюкука, не­которые другие мелкие надписи). Иногда такого рода надписи содержат лишь несколько слов, называющих предмет или отмечающих отношение к нему автора (надписи на Сулекской писанице).

4.   Магические и религиозные тексты, к которым относятся восточно­туркестанские «руны на бумаге» — «Книга гаданий», трактат о магиче­ских свойствах камней, фрагменты трактата манихейского содержания.

5.   Юридические документы на бумаге из Мирана и Турфана.

6.   Метки на бытовых предметах — надписи на металлических сосу­дах и зеркалах, на керамике, на монетах. Такого рода метки содержат обычно имя владельца или мастера, благопожелания или сведения, свя­занные с функциональным назначением предмета (указание на вмести­мость сосуда или курсовое значение монеты).

Эти классификации ясно показывают сюжетную неоднородность и историографическую неравноценность памятников рунической письмен­ности. Если благодаря сравнительному единству языка рунические тек­сты допускают унифицированный лингвистический подход к их изуче­нию, то исследование памятников как исторического источника возмож­но лишь при выделении таких надписей, которые относятся к одной историко-политической группе и по своим сюжетно-жанровым особен­ностям дают достаточный для анализа материал.

В наибольшей степени этим требованиям отвечают орхонские памят­ники, которые без колебаний можно охарактеризовать и как главный ис­точник для истории второго Восточнотюркского каганата, и как главный документ для изучения социальной, культурной и религиозной жизни тюрков той эпохи.

ОРХОНСКИЕ ТЕКСТЫ — СТИХИ ИЛИ ПРОЗА

Вопрос о литературной традиции, об особенностях орхонских и ени­сейских текстов как литературных памятников'’5 неизбежно обособился уже на первом этапе их изучения. Если П. М. Мелиоранский обозначил памятники как образцы эпиграфийной прозы[41], то Ф. Е. Корш, разрабо­тавший теорию силлабо-тонического стихосложения как древнейшего в тюркской народной поэзии, выделил ритмические отрывки в разных над­писях, в том числе и в надписи в честь Кюль-тегина, возводя силлабо- тонику тюркского фольклора к древнейшим памятникам письменности[42].

О стихотворной форме орхонских и особенно енисейских памятников писал А. Н. Бернштам, а вслед за ним и М. И. Богданова[43]. Впрочем, в оценке орхонских памятников А. Н. Бернштам не был последователен. Отмечая стихотворный характер отдельных отрывков, он определяет стиль больших надписей как стандартный стиль официального повествования44. М. И. Богданова^ а впоследствии М. Ауэзов и М. А. Унгвицкая, касаясь только енисейских и семиреченских памятников, рассматривали их как произведения народной поэзии, сближая с различными традиционными фольклорными жанрами киргизов, казахов, хакасов. «Енисейские и та- ласские киргизские надписи, — писала М. И. Богданова, — почти все построены в духе устных народных причетов, поминальных песен, а так­же прижизненных од и других панегирических жанров народного по­этического творчества. Эпические и лирические традиции, лежащие в их основе, известная стабилизованность языка и стиля дают основание счи­тать их древнейшими литературными памятниками киргизского народа»[44].

С близкими к енисейским надписям по теме обрядово-бытовыми жан­рами — казахскими и киргизскими кошоками (обрядовыми плачами) и керезами (завещаниями) — сопоставляет эти тексты Мухтар Ауэзов: «Над­писи составлены или в стиле керез, от лица умершего, или в виде кошо- ка, от лица ближайшего родственника — отца, матери»[45].

М. А. Унгвицкая, сближая енисейские эпитафии с жанрами хакасско­го фольклора, в частности с плачами-причитаниями (сыытами) и лири­ческими песнями (тахпаками), делает следующие выводы: «Эпитафии, будучи жанром древнетюркской лирической поэзии, представляют собой первые образцы древней литературы предков современных хакасов, ал­тайцев, тувинцев, киргизов. Эти эпитафии органически связаны с песен­ным фольклором названных народов, образцы которого творчески пере­рабатывались и переосмыслялись безымянными авторами. Отличительной чертой эпитафийной лирики является ее дидактизм. Эти выводы кажутся нам бесспорными»[46]. Далее других авторов утверждений о стихотворной форме енисейских, орхонских и восточнотуркестанских рунических па­мятников пошла И. В. Стеблева. Она рассматривает все эти тексты как образцы стихотворной речи с характерными для тюркской поэзии осо­бенностями: тонико-темпоральным стихосложением, аллитерационной системой, параллелизмом, наличием постоянных словесных формул, эм­фатической интонацией, обилием риторических вопросов, обращений, восклицаний. И. В. Стеблева сближает орхонские надписи с устным ге­роическим эпосом тюркских народов, определяя их как «историко-геро­ические поэмы» (а енисейские — как «эпитафийную лирику»), которые были «созданы в русле единой литературно-поэтической традиции под влиянием или в связи с традицией дружинного эпоса»[47].

Позднее, в ходе возникшей полемики, И. В. Стеблева повторила свое утверждение о наличии в орхонских эпитафиях моделей тонико-темпо- рального логаэдического стиха[48].

Идею о стихотворной форме орхоно-енисейских памятников подверг критике еще Т. Ковальский[49]. Вернувшись к этой же теме, отрицает нали­чие стихотворной формы в орхоно-енисейских памятниках Т. Ганджеи, определяя их как прозу высокого стиля с наличием ритмических элемен­тов[50]. Сходную позицию занял А. М. Щербак[51]. Наиболее последователь­ному и полному критическому разбору подверг изложенные выше кон­цепции В. М. Жирмунский. Касаясь опытов определения рунических памятников как стихотворных произведений, В. М. Жирмунский писал: «Рассмотрение этих надписей как образцов древнетюркской народной эпической поэзии получило у нас в послевоенное время известный авто­ритет под влиянием романтического понимания идеи народности в фольк­лористике и истории литературы»[52]. После подробного разбора стили­стических и формальных особенностей памятников В. М. Жирмунский замечает далее: «В отличие от И. В. Стеблевой, я полагаю, что орхонские и другие древнетюркские рунические надписи представляют тексты не стихотворные, а прозаические. Я думаю, что надписи представляют со­бой особый литературный жанр, письменный, а не устный, и что “пение и речитатив” не имеют к ним никакого отношения»[53]. Столь же реши­тельно возражает В. М. Жирмунский и против сближений орхонских над­писей с героическим (дружинным) эпосом[54].

ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ОРХОНСКИХ ПАМЯТНИКОВ

В отличие от всех других рунических памятников, не исключая и со­хранившиеся древнеуйгурские орхонские надписи, древнетюркские ор­хонские тексты содержат, взаимно дополняя друг Друга, связное изложе­ние истории Восточнотюркского каганата от его создания до начала упадка, рассказанное от имени крупнейших деятелей этого государства. Политическая тенденциозность каждого из таких повествований не только не снижает, но, напротив, значительно повышает ценность источника, так как сопоставление программных деклараций и дискуссионных суждений относительно тех или иных событий позволяет лучше увидеть социальные конфликты и политические противоречия внутри каганата, чем это воз­можно при знакомстве с протокольным описанием «исторических про­исшествий» в китайских анналах.

Историографические аспекты анализа орхонских текстов могут быть различны. Памятники как источники для политической и социальной ис­тории Тюркской империи фиксируют внимание на событиях внутренней истории каганата, а также его взаимоотношениях с Китаем и другими центральноазиатскими государствами. Здесь велико значение согдоязыч- ной Бугутской стелы.

В крупнейших памятниках Орхона немалое место занимают упоми­нания, затрагивающие события среднеазиатской истории, анализ кото­рых позволяет наметить пути исследования целого комплекса историко­географических, историко-политических и этнологических проблем. В этом плане следует выделить памятники, представляющие непосред­ственный интерес для темы нашего исследования. К ним относятся са­мые значительные из орхонских надписей — памятник в честь Кюль- тегина, памятник в честь Бильге-кагана, памятник Тоньюкука, памятник в честь Кули-чора и в меньшей степени Оигинская надпись. Другие древ­нетюркские тексты, содержащие вспомогательный материал, будут оха­рактеризованы по мере их привлечения.

Бугутская надпись

В 1956 г. монгольский археолог Ц. Доржсурэн обнаружил к северо- западу от Бугута (Арахангайский аймак) погребальный комплекс древне­тюркского времени[55]. На невысокой прямоугольной земляной насыпи (35 х 16 X 0,5 м) был сооружен каменный курган (диаметр 10 м, высота 7 м), к юго-востоку от которого стояла стела из бурого песчаника, а да­лее, за пределами насыпи, тянулась цепочка балбалов, в которой насчи­тывалось немногим более 270 камней. Стела была установлена на спине каменной черепахи, которая ко времени раскопок оказалась погружен­ной в землю. Общая длина стелы — 1,98 м, ширина — 0,7 м, толщина — 0,2 м. Верхняя половина стелы частично обломана. Все четыре грани сте­лы покрывали надписи. При раскопках были обнаружены основания ше­сти деревянных столбов, поддерживающих над стелой черепичную кры­шу; серая, слабого обжига, черепица найдена тут же. Раскопки кургана казались малоперспективными ввиду наличия грабительской воронки в его насыпи.

В 1968 г. академик Б. Ринген издал фотографию части нескольких строк надписи на лицевой стороне стелы, причем буквы оказались ис­каженными ретушью. Сам текст был определен как «уйгурская над­пись»61. В том же году мне удалось ознакомиться со стелой в музее, сде­лать ее описание и фотографии. По этим фотографиям В. А. Лившиц установил, что курсивная надпись, вырезанная на одной широкой (лице­вой) и двух узких (боковых) гранях стелы, — согдийская. В 1969 г. я вновь обследовал стелу и вместе с новыми фотографиями изготовил эстампа- жи надписи63. В следующем году стела была обследована В. А. Ливши­цем6'’.

В дальнейшем изложении стела сокращенно обозначается Б (Бугут- ская), а ее грани соответственно: Б I — левая боковая, Б II — первая ши­рокая (лицевая), Б III — правая боковая, Б IV — вторая широкая.

Согдийская надпись на Б I—II—III начертана по вертикали (сверху вниз), счет строк — слева направо. При таком расположении надписи начало ее нужно, очевидно, искать на Б I. Действительно, на этой грани обнаруже­но согдийское слово, обозначающее стелу, — так же как сообщение о ее установлении. Вся надпись содержит 29 строк: 5 строк по Б1,19 строк по Б II, 5 строк по Б III. Длина каждой строки около 120 см.

На грани БI строки 1-4 в начальной, поврежденной в результате эрозии части содержали от 10 до 30 букв (15—40 см длины каждой строки). 5-я строка разрушена еще больше, здесь повреждена и середина строки. На грани Б II уцелели части 19 строк. Зона эрозии и многочисленные выбои­ны захватывают в строках 1-8 около половины текста; в каждой строке уничтожено или повреждено примерно 35-45 букв. В строках 9-19 нача­ло (до 0,5 строки) уничтожено в результате отлома правой верхней части стелы. Зона эрозии в строках 14-19 захватывает середину строк, так что здесь можно различить лишь отдельные буквы. На грани Б III сохрани­лась вторая половина строк 1-4, начало отломано. В строке 5-й можно различить лишь следы букв. Таким образом, о содержании согдийской надписи на Б I—II—III в настоящее время приходится судить лишь по срав­нительно небольшим фрагментам, сохранившим, как правило, лишь за­ключительные части строк.

Грань Б IV содержит остатки более чем 20 строк санскритской надпи­си, написанной вертикальным брахми. Акшары этой надписи невелики и вырезаны не очень глубоко. Надпись настолько разрушена, что возмож­ность ее дешифровки вызывает сомнение.

Rintchen В.Les dcssigns. P. 75.

65 По результатам этого обследования была подготовлена первая публикация надписи: Кляшторный, Лившиц. Согдийская надпись из Бугута. С. 121-146. ωKfyastorny, Livshic.TheSogdianinscription. P. 69-102.

 

Согдийский текст надписи вырезан опытной рукой. В размерах букв на протяжении всей надписи соблюден определенный ритм: высота зна­ков около 1,5 см, ширина — от 1 до 2 см. Форма букв согдийского курси­ва свидетельствует не только о хорошей профессиональной выучке рез­чика, но и о сравнительно ранней дате надписи.

Бугутская стела заметно отличается от известных до сих пор намо­гильных памятников, воздвигнутых в честь тюркских и уйгурских кага­нов и виднейших политических деятелей VIII—IX вв., хотя сам погре­бальный комплекс, в состав которого входила стела, укладывается, по классификации Б. Я. Владимирцова, в тип «ханских погребений»[56]. В ча­стности, как и в других каганских погребальных сооружениях, стела ус­тановлена на черепахе, что свидетельствует о принадлежности погребен­ного к каганскому роду. Между тем на стеле отсутствует родовой знак каганов второй тюркской династии (691-742) — схематическое изобра­жение горного козла[57].

Бугутский памятник. 582 г. Архангайский аймак. Краеведческий музей в г. Цэцорлэг. Монголия

 

 

Барельефное навершие Бугутской стелы сохранилось не полностью, однако ясно, что оно совершенно отлично от наверший ранее известных памятников. Барельефы, выполненные на обеих широких гранях стелы, одинаковы по сюжету и технике исполнения, более того, была сделана попытка (впрочем, незавершенная) соединить барельефы на боковых гра­нях и таким образом превратить их в единое скульптурное изображение. Главная часть навершия — изображение волка или волчицы, легендар­ной праматери рода (племени) Ашина, стилизованное под характерное для китайских императорских надгробий изображение дракона.

Бугутская надпись открывается словами (Б I): «(1) Эту стелу установи­ли тюркские цари из племени Ашина...» В дальнейшем повествовании, наполовину разрушенном эрозией, упоминаются имена тюркских госуда­рей — Буман-кагана, Муган-кагана, Таспар-кагана и Нивар-кагана. Судя по контексту надписи, стела установлена в честь Таспар-кагана, умершего в 581 г., его соправителем и наследником Нивар-каганом. В 572-581 гг. он носил титул «малого кагана» и именовался в китайских источниках Эрфу- кэхань, а с восшествием на престол принял тронное имя Ишбара-кагана (Шаболло-кэхань из китайских источников, 581-587)[58].

Памятники Кюль-тегину и Бильге-кагану были открыты H. М. Ядринцевым в 1889 г. в урочище Кощо-Цайдам, на берегу Кокшин-Орхона, в 400 км западнее Улан-Батора, в 25 км южнее оз. Угей-нор и в 40 км север­нее развалин Карабалгасуна. В 1890 г. памятник был обследован экспе­дицией Г. Гейкеля, в 1891 г. — экспедицией В. В. Радлова. В 1902 г. па­мятник осмотрел и описал английский консул в Учжоу К. Кемпбелл, а в 1909 г. — французский путешественник де Лякост[59]. В 1912 г. памятники были освидетельствованы В. Л. Котвичем64. В I960 г. памятники были вновь осмотрены Е. И. Убрятовой и В. М. Наделяевым. В 1968-1969 гг. Кошоцайдамские памятники обследовались С. Г. Кляшторным.

Стелы с надписями находятся на расстоянии около одного километра друг от друга и входят в комплекс других погребальных сооружений.Кошо-Цяйдам. Монголия

В.В. Радлов произвел небольшие раскопки холма, который был им пер­воначально принят за могильный курган Бильге-кагана; впоследствии ока­залось, что там были обнаружены руины заупокойного храма[60]. Погре­бальный комплекс, связанный с памятником Кюль-тегину, впервые был подвергнут подробному, хотя и незавершенному, археологическому об­следованию лишь в 1958 г. монгольско-чехословацкой экспедицией; рас­копками руководил чешский археолог Л. Йисл[61]. Результаты работ этой экспедиции, а также сведения китайских источников и самих надписей позволяют составить некоторое представление о первоначальном виде погребальных сооружений и их истории.

Клоль-тегин умер на 47-м году жизни, 27 февраля 731 г.[62] В мае этого года Бильге-каган обратился к императору Сюаньцзуну с просьбой при­ять китайских мастеров и художников для строительства храма и изготовления изображения Кюль-тегина[63]·’. Сюаньцзун исполнил просьбу: «Император отправилполководца Чжан Цюй-и и сановника Лю Сяна с эдиктом за государственнойпечатью для выражения соболезнования и принесе- жертвы. Император повелел иссечь слова [эпитафии] на каменной плите и предписал также воздвигнуть храм и статую, на четырех стенах храма изобразить виды сражений [Кюль-тегина]. (Кроме того), было указ ο шести известнейшим художникам отправиться [к тюркам]; они написали картины столь живо и естественно, что (тюрки) единодушно ре­шили, что подобного еще не бывало в их царстве»[64]. В «Цзю Тан шу» отмечено также, что эпитафию Кгаль-тегину написал сам император.

О работе китайских мастеров сообщает и памятник в честь Кюль-те- «Китайский каган прислал мне своих „внутренних“ мастеров. Им япоручил устроить особое здание, внутри и снаружи я повелел покрыть [стены] особой резьбой и воздвигнуть камень» (КТм, 12). Чжан Цюй-и и Лю Сян (Исьи и Ли-кенг тюркского текста — КТб, 52) выехали из Чана- ни в декабре 731 г.; 1 августа 732 г. была установлена стела с надписью; постройка храма была завершена лишь к концу 733 г.[65] Этот, казалось бы, большой срок работ объясняется при знакомстве с сооружениями, откры­тыми археологическими раскопками.

Погребальные памятники расположены на прямоугольной площадке, вытянутой по линии запад-восток. Площадка (67,25 X 28,85 м) вымоще­на квадратным сырцовым кирпичом (0,33 х 0,33 м) и обнесена рвом глу­биной до 2 м, шириной в верхней части около 6 м, по дну — 1,2 м. Сразу за рвом возвышалась стена из сырцового кирпича. Вход на площадку — с востока, где ров не был прокопан. Прямо от входа начинались, вытя­нувшись на восток, две цепочки камней (балбалов), в начале которых были установлены две грубо высеченные каменные фигуры; всего кам­ней 169 — по числу врагов, убитых Кюль-тегином. По обе стороны от входа — две мраморные фигуры баранов. В 8 м на запад от входа найде­на огромная мраморная черепаха (ее длина — 2,25 м), на спине которой первоначально была установлена стела с надписью. При падении стела пострадала мало: откололось лишь два небольших куска с руническими знаками, найденные Л. Йислом при раскопках.

От входа к заупокойному храму вела аллея, вдоль которой были уста­новлены мраморные фигуры людей; сейчас сохранились, хотя и в повреж­денном виде, одна стоящая женская фигура с платком в руке, одно изоб­ражение стоящего мужчины с мечом, две фигуры коленопреклоненных мужчин (третью такую же статую В. П. Котвич вывез в 1912 г. в Петер­бург) и мужской торс. Посреди двора на фундаменте из обожженного кирпича (13 х 13 м) возвышался храм (10,25 х 10,25 м), оштукатуренные стены которого были покрыты снаружи узорами, сделанными красной краской. Стены украшали также лепные изображения — маски драко­нов. Шестнадцать деревянных колонн на каменных основаниях поддер­живали черепичную крышу. Внутренние стены храма были украшены несохранившимися фресками, сюжет которых — подвиги Кюль-тегина.

В середине храма находилось святилище (4,4 х 4,4 м), огороженное внутренней стеной. Вход в святилище, как и вход в храм, — с востока. В святилище найдены нижние части двух сидящих фигур — портретные изображения Кюль-тегина и его жены. Голова статуи Кюль-тегина и часть головы второй фигуры найдены тут же, в углублениях перед статуями, где первоначально, по погребальному обряду, стояли горшки с ритуальной пищей. В углублениях были найдены также обломки керами­ки. Голова Кюль-тегина в тиаре из пяти щитков с рельефным изоб­ражением распластавшего крылья орла — лучшее портретное изоб­ражение, когда-либо найденное в Центральной Азии. К западу от храма стоит жертвенник — ог­ромный гранитный куб, в верх­ней части которого проделано уг­лубление. Каких-либо следовзахоронения не обнаружено, так же как они не были обнаружены на по­гребальной площадке Бильге-кагана[66].

Статуя в комплексе памятника Бильге-кагану. VIII в. Кошо-Цаидам. Монголия

Статуя в комплексе памятника Бильге-кагану. VIII в. Кошо-Цаидам. Монголия

 

 

Раскопками Л. Иисла установ­лено, что заупокойный храм и дру­гие сооружения вскоре после того, как они были воздвигнуты, подверг­лись разрушению. Затем храм был вновь восстановлен. Иисл предпо­ложил, что храм разрушили уйгуры (745) или кыргызы (840)[67]. Если вер­но первое предположение, то оно позволяет выдвинуть гипотезу, объясняющую позднейшую рес­таврацию храма. После разгрома Уйгурского каганата кыргызами район Карабалгасуна не был цент­ром степных империй Централь­ной Азии вплоть до монгольской эпохи. Возможно, тюрки после миг­рации уйгуров в Восточный Турке­стан вновь заняли свои прежние территории, хотя бы и на правах вассалов кыргызского хана, и час­тично восстановили свои старые святилища. В пользу этого предпо­ложения говорит как будто и то, что посетивший в 924 г. район Карабалгасуна киданьский император Аба- оцзи приказал высечь свою надпись тюркским руническим письмом. Китайский источник сообщает, что еще во время Хубилая (1260-1294) памятник Кюль-тегину был хорошо известен; по крайней мере, он от­мечается как одна из достопримечательностей вблизи построенного Угэдэем (1228-1241) города Хорина[68].

Стела с надписью имеет форму усеченной пирамиды, высота кото­рой — 3,15 м, ширина в основании — 1,24 м, толщина —· 0,41 м. Верхуш­ка плиты высечена в форме пятиугольного щита, обрамленного изобра­жениями драконов. На одной из сторон щита изображена каганская тамга; на другой стороне — китайская надпись, содержащая дату сооружения памятника — 1 августа 732 г. Правее китайской надписи вырезаны две строки рунического письма, каллиграфически значительно уступающие основному тексту. Как предположил В. В. Радлов, эти строки, содержа­щие апологию Кюль-тегина, были нанесены на камень ту шью самим Биль- ге-каганом, а резчик вырезал их, подражая почерку кагана79. Основная поверхность плиты с этой же стороны покрыта китайской надписью. Три другие поверхности, а также подтесанные на ребрах плоскости заполне­ны руническими текстами. На основной поверхности плиты 40 строк надписи, продолжением которой служат 13 строк на правой боковой по­верхности; это так называемая «большая надпись» (КТб). На левой боко­вой поверхности (Ка) помещена «малая I надпись» (КТм) — 13 строк. Все четыре грани каменной пирамиды стесаны, и на образовавшихся плоскостях помещены четыре маленькие рунические надписи, из кото­рых сохранилось три (К I, К II, К III). Несмотря на отдельные лакуны, общая сохранность текста на памятнике Кюль-тегину значительно лучше, чем на остальных.

 

” Радлов, Мелиоранский. Дрсвнстюркскис памятники. С. 10. Описание Кошоцайдам- ских памятников даетея по этой работе

 

Стела в честь Бильге-кагана, найденная в таком же погребальном ком­плексе, по внешнему виду совершенно аналогична стеле в честь Кюль- тегинаво. При падении на землю каменная плита разбилась на три части. Ее общие размеры — 3,45 х 1,74 х 0,72 м. Так же как и стелу Кюль- тегина, ее увенчивает пятиугольный щит, окруженный статуарными изоб­ражениями лежащих драконов. На одной из сторон щита — плохо сохра­нившаяся руническая надпись (Хс), под которой на основной поверхности находится китайский текст, также пострадавший в результате эрозии кам­ня. На другой стороне щита — каганская тамга[69]; ниже, на основной по­верхности — 41 строка рунического текста (X), продолжением которого служат 15 строк на левой боковой стороне (Ха). «Малая надпись» из 15 строк нанесена на правую боковую поверхность (Хв). Четыре грани памятника также стесаны и покрыты руническими надписями, но сохра­нились лишь две из них (XI и XII).

Бильге-каган умер «в год Собаки, в десятый месяц, двадцать шестого (дня)» (Ха 10), т. е. 25 ноября 734 г., и был похоронен «в год Свиньи, пятый месяц, в двадцать седьмой (день)» (Ха 10), т. е. 22 июня 735 г. На похоронах присутствовало китайское посольство во главе с Ли Цюанем (Лисюн тюркского текста — Ха 11), которое выехало из Чанани в февра­ле 735 г.[70] Китайская надпись, составленная историографом Ли Жуном и каллиграфически переписанная самим императором, ко времени похо­рон уже была вырезана на стеле, так же как, вероятно, была закончена постройка храма, где китайскиепослы «установили» погребальные ку­рительные свечи и сожгли благовония (Ха 11).

Композиция обеих надписей совершенно аналогична; более того, зна­чительные части надписей текстуально совпадают: КТм, 1-11 = БКм, 1-7; КТб, 1-30 =БКб, 3-23. Повествование ведется от имени Бильге-кагана;

надписи (bitig)— это его «слово», его «речь» (sab),обращенная к «тюрк­ским бегам и народу», к «бегам и народу токуз-огузов», к покорившимся племенам.

В «малых надписях», которые являются не только введением, но и резюме «больших», Бильге-каган, кратко упомянув о дальних походах, совершенных им «для блага тюркского народа», предостерегает внима­ющих ему против «злобных людей», польстившихся на богатые дары китайского императора и советующих тюркам переселиться на юг, т. е. подчиниться Китаю. Он напоминает недавнее прошлое, когда «тюрк­ский народ» «совершенно изнемог и изнурился» под властью «кагана народа табгач». Лишь в Отюкенской черни, недоступной для китайских войск, тюрки могут чувствовать себя спокойно и поддерживать с Кита­ем дружественные отношения, получая оттуда богатые дары. Для того чтобы «тюркский народ» помнил, как он, Бильге-каган, «неимущий на­род сделал богатым, немногочисленный народ сделал многочисленным», чтобы «тюркский народ» знал, чего ему следует опасаться, а чему сле­довать, «речь» кагана запечатлена на «вечном камне»: «О тюркские беги и народ, слушайте это! Я вырезал здесь, как вы (беги и народ), собрав тюркский народ, созидали (свое) государство, как вы, погрешая, дели­лись, я все здесь вырезал. Все, что я (имел) сказать, я вырезал на веч­ном камне. Смотря на него, знайте (учитесь) вы, теперешние беги и на­род!» (КТм, 10-11).

«Большие надписи» обоих памятников посвящены историческому повествованию, которое Бильге-каган начинает с давних времен: «(1) Когда вверху возникло голубое небо, а внизу — бурая земля, меж­ду (ними) обоими возникли сыны человеческие. Над сынами челове­ческими воссели мои предки Бумын-каган, Истеми-каган. Сев (на цар­ство), они создавали и поддерживали государство и установление тюркского народа. (2) Четыре угла света все были им врагами; высту­пая (в поход) с войском, народы четырех углов света они все покори­ли... (3) Так они царствовали... устанавливая порядок среди голубых тюрков, не имевших до того ни господина, ни (организации по) „Стре­лам“. Они были мудрые каганы, они были мужественные каганы, и их буюруки были, надо думать, мудрыми, были, надо думать, мужествен­ными, и их беги и народ были прямы (единодушны). Поэтому-то, надо думать, они и правили столь долго государством и, управляя государ­ством, устанавливали законы. Затем (4) они скончались... После них стали каганами их младшие братья, (5), а потом стали каганами их сыновья. После того так как младшие братья не были подобны стар­шим, а сыновья не были подобны отцам, то сели (на царство), надо думать, неразумные каганы, (6) и их буюруки были также неразумны, были трусливы. Вследствие непрямоты (неверности кагану) бегов и народа, вследствие обмана и подстрекательств обманывающих из ки­тайского народа и их козней, из-за того, что они ссорили младших бра­тьев со старшими, а народ — с бегами, тюркский народ привел в рас­стройство свое до того времени существовавшее государство (7) и навлек гибель на царствовавшего кагана; китайскому императору стали они рабами своими крепкими сыновьями, рабынями — своими чистыми до­черьми» (КТб, 1-7).

Так повествует Бильге-каган о создании и упадке, подъеме и круше­нии первого тюркского государства, время возникновения которого каза­лось в VIII в. легендарно далеким. Традицию, сохранившую через два сто­летия память о минувших событиях, можно было бы назвать скорее эпической, нежели исторической, еслн бы за лаконичным текстом памят­ника не чувствовался отзвук больших общественных потрясений, а в раз­меренном ритме былинного повествования не проступала столь отчетливо патетика политической декларации, прославляющей то новое социальное устройство, которое дали «тюркскому народу» далекие предки царствую­щего кагана.

Божественная воля, проявлением которой является власть кагана, верность кагану бегов и народа, подчинение народа бегам, —таков лейт­мотив идей, пронизывающих обе надписи, таковы основные условия су­ществования «вечного эля». Как бы резюмируя преподанный своим слу­шателям и читателям урок истории, Бильге-каган в другом месте надписи подводит итог сказанному: «Если ты, тюркский народ, не отделяешься от своего кагана, от своих бегов, от своей родины... ты сам будешь жить сча­стливо, будешь находиться в своих домах, будешь жить беспечально» (БКм, Хв 13-14). В этих строках ясно выражена сущность идеологии ари­стократической верхушки Тюркского каганата, в надписи настойчиво зву­чит требование абсолютной покорности народа кагану и бегам — и вме­сте с тем весь текст памятников должен служить, по мысли автора, обоснованием и подтверждением этой идеи. Благополучие «тюркского народа» есть результат подчинения кагану, который вместе с бегами из Отюкенской черни посылает войска в победоносные походы, награждает народ добычей и данью покоренных племен: «...их золото и блестящее серебро, их хорошо тканные шелка, их напитки, добытые из зерна, их верховых лошадей и жеребцов, их черных соболей и голубых белок я добыл для моего тюркского народа!» (БКм, Хв 11-12).

Семь первых строк «больших надписей» в честь Кюль-тегина и Биль­ге-кагана посвящены первому Тюркскому каганату. Династийные распри и борьба народа против бегов привели к гибели последнего кагана, кото­рый, как и ближайшие его предшественники, не проявил ни достаточного ума, ни достаточного мужества. Гибель кагана, каков бы он ни был, привела в конце концов «тюркский народ» на грань гибели (КТб, 8-10), но Небо сжалилось и послало ему спасителя — Ильтериш-кагана, отца Бильге-кагана. В жестоких сражениях Ильтериш возродил тюркский эль (КТб, 11-16). Наследовавший его Капаган-каган еще более поднял могу­щество и благосостояние «тюркского народа». Однако народ не оценил своего счастья — он впал в смуту, допустил гибель кагана, вновь превра­тился в народ «жалкий и низкий» (КТб, 16-26). Став каганом в такой обстановке, Бильге «не спал ночей и не сидел (без дела) днем». Двенад­цать раз он ходил в походы и возродил эль и славу «тюркского народа», «поднял к жизни готовый погибнуть народ, снабдил платьем нагой на­род, сделал богатым неимущий народ, сделал многочисленным малочисленный народ» (КТб, 26-29). Бли­жайшим соратником и сподвиж­ником Бильге-кагана был его брат Кюль-тегин.

О битвах и походах, в которых участвовал Кюль-тегин, о его делах и подвигах, о его смерти и похоро­нах, о скорби Бильге-кагана расска­зывается в 30-53-й строках надпи­си. Эта часть повествования начата описанием первого похода, в ко­тором участвовал 16-летний кня­жич, — похода против «согдаков» в 701 г., а в 44-50-й строках пове­ствуется о самых славных деяниях витязя — его битвах с токуз-огузами в 724 г., когда Кюль-тегин спас ставку и семью кагана. Впрочем, описание успешных сражений, происходивших после 716 г., т. е. после вступления на престол Бильге-кагана, перенесено в основном в надпись самого кагана (БКб, 30-50); своим подвигам до восшествия на престол каган уделяет лишь шесть строк (БКб, 24-29).

В 51-й строке большой надписи в честь Бильге-кагана (Ха 10) «речь» от лица Бильге-кагана прерывается; строки 51-56 (Ха 10-15), так же как и плохо сохранившаяся надпись на щите памятника, написаны от имени сына и наследника Бильге-кагана (вероятно, Тенгри-кагана). Возможно, ему же принадлежат надпись на одной из стесанных граней памятника

(XII) и надпись на щите (Хс). В 51-56-й строках содержатся даты смерти

и похорон Бильге-кагана, описание поминальных даров, иерархия бегов, стоявших вокруг каганского трона.

Таковы вкратце содержание и композиции обеих надписей.

Налайха. Монголия

 

 

В памятниках подчеркивается, что все написанное — «сердечная речь» Бильге-кагана, его подлинные слова,высеченные по его прика­зу китайскими резчиками на «вечном камне»: «Я вечный камень... от китайского кагана привел мастеров и поручил (им) выполнить резьбу. Они не изломали (не исказили) моей речи!.. Сердечную речь мою... знайте, смотря на него (на памятник)!» (КТм, 11-12). В аналогичных по содержанию строках «малой надписи» Бильге-кагана содержится указание, что памятник был создан еще при жизни Бильге (ХЬ 14-15), а в другом месте упоминается, что его знали «тюркские беги и народ», «чтившие этот обелиск» (Ха 15). Очевидно, текст, написанный от име­ни сына Бильге-кагана, был нанесен на уже установленную или подготовленную к установке плиту; это обстоятельство подтверждается также наблюдением В. В. Радлова, отметившего, что последние стро­ки правой боковой надписи стелы написаны явно отдельно от основ­ного текста[71]. Таким образом, можно считать, что оба памятника на­писаны по приказу Бильге-кагана, под его наблюдением и контролем, выражают его мысли и, возможно, в какой-то мере запечатлели его собственные слова. Однако каждый памятник — достаточно сложное композиционно литературное произведение и одновременно историчес­кая хроника, с высокой точностью перечисляющая события, которые пред­ставляются достойными упоминания ее автору. Текст написан исключи­тельно ясным и четким языком, палитра художественных приемов чрезвычайно разнообразна, а о традиционном характере стиля говорят многочисленные трафаретные выражения и характеристики. Все это сви­детельствует о том, что текст надписей — не просто запечатленный на камне устный рассказ, а творение мастера, обладавшего незаурядным ли­тературным дарованием и тонким чувством языка, историографа и пане­гириста царствующей династии второго Восточнотюркского каганата. Наконец, отработанная орфография и палеографическая безукоризнен­ность текстов указывают, что китайские граверы выполняли лишь послед­нюю стадию работы — вырезали предварительно нанесенные на камень знаки.

Автор сам назвал свое имя, трижды запечатлев его в надписи Кюль- тегина и один раз — в надписи Бильге-кагана: «Столько надписей напи­савший я, родственник Кюль-тегина, Иоллыг-тегин, это написал. Два­дцать дней просидев (за работой), на этот камень, на эту стелу (это) все я, Йоллыг-тегин, написал» (К II, ср.: КТм, 13, К I). «Надпись Бильге- кагана я, Иоллыг-тегин, написал. Столь многие здания, украшения и художества я, родственник тюркского Бильге-кагана, Иоллыг-тегин, проведя (за работой) месяц и четыре дня, покрыл надписями и укра­сил» (X I)«.

К сожалению, ни надписи, ни китайские источники не сообщают ка­ких-либо дополнительных сведений о Йоллыг-тегине. Член каганского рода и его герольд, Йоллыг-тегин был, как он сам заявляет, автором мно­гих надписей, пожалуй, первым известным нам по имени писателем, пи­савшим на тюркском языке. Это он своей рукой нанес на камень (проца­рапал или написал тушью) текст надписей, высеченный затем китайскими резчиками. Ему принадлежали также не сохранившиеся надписи на сте­нах заупокойных храмов. Несомненно, что памятник как литературное произведение и образец древнетюркской историографии был написан им. Однако вряд ли следует преувеличивать самостоятельность поли­тического мышления Йоллыг-тегина и приписывать ему разработку тех политических взглядов, которые отражены в памятниках[72]. Йоллыг-те- гин писал то, что соответствовало мыслям, словам и действиям его сюзе­рена и родича — Бильге-кагана; недаром все политические формулировки изложены от лица Бильге-кагана с указанием, что резчики не исказили его «речи».

Кошоцайдамские надписи являются крупнейшими памятниками древ­нетюркской рунической письменности. Их значение для древнетюрк­ской филологии и истории невозможно преувеличить. Наблюдения, сде­ланные при изучении этих двух текстов, давно уже стали нормативными, а сами памятники превратились в своеобразные эталоны, с которыми сравнивают чуть ли не все другие рунические надписи. Несмотря на длительную историю, изучение обоих текстов еще далеко не заверше­но. Лингвистов и литературоведов, историков и этнографов, обратив­шихся к этим памятникам, ждет немало неожиданного.

Надпись Тоньюкука

Надпись Тоньюкука открыта E. Н. Клеменц в 1897 г. В 1898 г. были сделаны эстампажи и фотографии надписи, по которым В. В. Радлов осу­ществил публикацию памятника и первый перевод текстов. Позднее па­мятник был обследован Г. Рамстедтом (1909)[73], Б. Я. Владимирцовым (1925)[74], П. Аалто (1957)8S, Е. И. Убрятовой и В. М. Наделяевым (1960), С. Г. Кляшторным (1968, 1969).

Памятник расположен в урочище Баин-Цокто, в 66 км к юго-востоку от Улан-Батора, между населенным пунктом Налайха и правым берегом р. Тола. Как и в Кошо-Цайдаме, надпись является частью погребально­поминального комплекса, к которому относятся также руины заупокой­ного храма, квадратный саркофаг (2,60x2,60 м, высота — 1,50 м) из на­половину врытых в землю мраморных плит, украшенных орнаментом, малый саркофаг (1,50 х 1,50 м), восемь высеченных из камня человече­ских фигур и цепочка камней (балбалов), примыкающих к храму с восто­ка. Небольшие раскопки произвел здесь Б. Я. Владимирцов, обнаружив­ший, что погребальная площадка была вымощена сырцовым кирпичом. В 1957 г. памятник вновь подвергся археологическому обследованию. Работавшие здесь монгольские археологи не опубликовали отчеты, но, по сообщению JI. Иисла, были найдены золотые украшения конской сбруи и золотые бляхи[75]. Особый интерес представляют найденные тогда же лепные украшения (маски демонов) и фрагменты штукатурки со стен за­упокойного храма; на десяти кусках штукатурки сохранилась небрежно процарапанная руническая надпись (16 знаков), рисунок которой опуб­ликовал археолог Сэроджав[76]. Эта надпись не имеет отношения к памят­нику Тоньюкука.

Надпись Тоньюкука вырезана на двух врытых в землю каменных стол­бах, прямоугольных в сечении, расположенных друг против друга па­раллельно восточной стене храма, в нескольких метрах от нее. Высота южного столба, содержащего начало надписи (строки 1-36), — 1,70 м. Северный столб (строки 37-62) несколько ниже — 1,60 см. Строки распо­ложены вертикально и идут слева направо. Сохранность знаков не везде хорошая; особенно велики лакуны в надписи северного обелиска. Оформ­ление памятников, как и всего комплекса, значительно скромнее, чем в Кошо-Цайдаме.

Каких-либо сведений об авторе или исполнителе надписи в тексте нет, но в 58-й строке сообщается, что надпись сделана по приказу Тоньюкука: «Я, мудрый Тоныокук, приказал написать (это) для народа тюркского Бильге-кагана». Судя по тому, что в надписи отсутствуют какие-либо при­писки, указывающие на смерть или похороны Тоньюкука, памятник был изготовлен еще при жизни его героя и позднее включен в комплекс поми­нальных сооружений.

По сравнению с Кошоцайдамскими текстами надпись Тоньюкука об­ладает некоторыми графическими и языковыми особенностями. Стиль надписи менее торжествен, чем стиль Кошоцайдамских памятников, ав­тор гораздо шире использует такой литературный прием, как диалог, усна­щает рассказ притчами и поговорками, что делает повествование эмоци­ональным и непринужденным. Последний исследователь надписи Р. Жиро высказал предположение, что две части надписи — преамбула и заклю­чительные строки — написаны стихами, как бы оформляя ритмическую прозу основного рассказа[77]. К подобным же выводам пришли и первые исследователи памятников Кюль-тегину и Бнльге-кагану42.

По своему содержанию надпись — написанная в панегирических то­нах автобиография Тоньюкука, рассказанная на фоне исторических собы­тий, активным участником которых он был. Вместе с тем надпись содер­жит не только описание, но и трактовку этих событий, их политическую оценку.

В 1-й строке Тоныокук сообщает, что он родился или получил воспи­тание (qylyn-) в Китае, в то время когда весь «тюркский народ» был «в подчинении у китайского государства». Далее рассказывается история великого восстания тюрков, в результате которого возник второй Восточ­нотюркский каганат (строки 2—19). Строки 20-48 — живое описание войн с кыргызами и тюргешами и похода в Согд. Заключительные строки над­писи (48-62) — apologiaprovitasua, безудержное восхваление собствен­ных дел и заслуг, без которых, по мнению Тоньюкука, возникновение и существование тюркского государства было бы невозможным.

Существует мнение, что надпись была написана Тоньюкуком в тот период, когда он находился во временной опале, т. е. около 716 г., или сразу же после этого времени, когда Тоньюкук вновь стал советником кагана, но положение его было все еще неустойчиво. Именно этим объяс­няется неумеренная апологетика надписи, сочетающаяся с изъявлениями преданности новому государю. Во всяком случае, упоминание имени Биль- ге-кагана делает 716 г. terminusaquoнадписи. JI. Базен датирует памят­ник 726 г.

Несмотря на появившиеся в последние годы новые переводы, надпись Тоньюкука является одним из трудных и малоизученных памятников, что отчасти объясняется недостатками существующих воспроизведений тек­ста, а отчасти — серьезными трудностями, с которыми сталкивается ис­следователь при интерпретации многих мест надписи. В историографи­ческом отношении надпись Тоньюкука неотделима от Кошоцайдамских памятников.

Памятник Кули-чору

Памятник Кули-чору открыт в июле 1912 г. Монгольской экспедици­ей Русского комитета Международной ассоциации по изучению Сред­ней и Восточной Азии, возглавляемой В. J1. Котвичем43. В 1962 г. памятник повторно исследовал польский тюрколог Э. Триярский, изго­товив при этом новые эстампажи и фотографии44. Ныне материалы В. JT. Котвича хранятся в Санкт-Петербургском филиале Института во­стоковедения РАН.

Памятник Кули-чору. VIII в. МонголияПамятник находится в местности Ихе Хушоту (по-монгольски «мес­то, где имеется большой памятник, стела»; хошоо — «памятник», «сте­ла»), в 200 км к юго-западу от Улан-Батора, в 30 км к северу от поселка Делгрхан-сомон (Центральный аймак), в обширной долине, ограничен­ной с востока и запада невысокими горными хребтами.

Памятник является составной частью обширного погребального ком­плекса, подробно описанного В. JI. Котвичем, отметившим сходство это­го комплекса с каганскнми погребальными сооружениями Кошо-Цайда- ма[78]. Поминальные сооружения обнесены невысоким (или сглаженным в течение веков) земляным валом площадки по линии восток-запад 40 м, ширина — 30 м. В западной стороне площадки, в 17 м от стелы, находит­ся частично разрушенный саркофаг, образованный четырьмя большими каменными плитами, внешняя поверхность которых покрыта орнамен­том; в орнаменте преобладают стилизованные растительные и анималис­тические мотивы. Центр саркофага разрушен большой грабительской воронкой. Стела с надписью расположена в восточной части площадки, в 8 м от ее восточного борта; стела в отличие от каганских памятников укреплена не на спине черепахи, а между двумя плоскими плитами, имеющими посередине выемку для крепления штыря стелы. С востока к стеле при ее сооружении примы­кала аллея, вдоль которой были рас­положены каменные фигуры людей и животных, в частности лежащих львов. Сохранились четыре фигуры животных (две фигуры львов), с отбитыми головами и частично разрушенные. Сохранилось таюке шесть поврежденных человеческих фигур: две крупные (высота 0,74 м, ширина 0,55 м), с отбитыми голо­вами и руками, изображающие лю­дей, сидящих на подогнутых ногах; две — меньших размеров (высота 0,43 м), с отбитыми головами и ка­ким-то предметом (сосудом?) в ру­ках, сложенных на груди; две дру­гие фигуры сохранились лишь в обломках. Тут же — два квадратных в сечении каменных столба высо­той более метра, вкопанных в зем­лю. На восток от площадки вытя­нулась длинная цепочка каменных столбиков-балбалов длиной более 1 км; В. Л. Котвич насчитал в ней:153 камня, ио часть камней повалена или выдернута. Саркофаг, стела, фи­гуры львов и цепочка балбалов расположены по одной оси восток-запад.

Стела с надписью представляет собой блок серого гранита высотой 1,94 м, шириной 0,6 м, толщиной 0,16 м (обмеры Э. Триярского). Стела ориентирована широкими сторонами по линии запад-восток. Начальная строка надписи — на западной стороне, где имеются еще одиннадцать строк; на восточной стороне — строки 13-25; на южной стороне — три строки и короткая поперечная приписка. В. J1. Котвич считал, что перво­начально на северной стороне также была надпись, от которой сохрани­лись отдельные выветренные знаки, однако Э. Триярский отмечает, что он не заметил на этой грани стелы следов надписи. Всего сохранилось 28 строк и одна короткая поперечная.

Сохранность надписи неудовлетворительная; навершие степы, где обычно расположена тамга, отсутствует; повреждены также начальные части почти всех строк, многочисленные лакуны имеются в центральных частях западной и восточной сторон.

Строки отделены друг от друга прямыми линиями. Палеография обыч­ная орхонская, знаки высотой от 2 до 4 см, в среднем в строке по 79 знаков. По замечанию JI. Базена, палеографически знаки надписи отмечают сту­пень эволюции между знаками Оигинской надписи и надписи Тоньюку­ка[79]. Дж. Клосон и Э. Триярский констатируют наибольшую палеографи­ческую близость знаков памятника к знакам памятника Тоньюкука[80].

Памятник впервые издан и дешифрован А. Н. Самойловичем[81]. Хотя сам А. Н. Самойлович считал свою работу лишь «попыткой дешифров­ки»[82], последующие переводы X. Оркуна[83], С. Е. Малова[84] и Т. Текина[85] мало изменили интерпретацию текста. Лишь выполненные по более со­вершенным эстампажам и фотографиям Э. Триярского, с привлечением и старых эстампажей В. JI. Котвича, издание и перевод надписи позволи­ли предложить ее существенно новую интерпретацию103.

По замечанию А. Н. Самойловича, стиль надписи прост, а словарь невелик[86]. Однако плохая сохранность текста и несовершенство прежних копий весьма затрудняли понимание надписи[87]. Имя автора надписи в прежних изданиях не было установлено и зафиксировано лишь по но­вым эстампажам в последнем издании: «(27)... Bäntir (Bintir) bänim (28) bilmäz biligin biltiikimin ödükimin bunca bitig bitidim (поперечная строка) / kü/Ii cor biti/g/ bi/ti/dim»,D6, «Я, Бинтир (Бентир?), столь много надписей написал и о том, чего я сам не знал, и о том, что я сам знал и помнил. Надпись Кули-чора я (тоже) написал»[88]. Отметим, что автор надписи ссы­лается на какую-то дополнительную информацию, устную или письмен­ную, о событиях, которые он не знал или не помнил. Такого рода констата­ция пока единственная в древнетюркской литературе, и она несомненно свидетельствует о наличии историографической традиции и о существова­нии людей, которые эту традицию сохраняли.

Надпись не содержит никаких календарных дат, которые могли бы послужить отправной точкой для ее датировки. Поэтому в качестве ос­новных датирующих признаков использовались а) имена упомянутых в надписи каганов; б) излагаемые события и в) упоминания Кули-чора в других памятниках.

А.   Н. Самойлович без достаточных оснований восстанавливает в 3-й строке надписи (западная сторона) имя Эльтерис-кагана[89], чем дает по­вод для ранней датировки событий, описываемых в памятнике. В последу­ющих изданиях эта необоснованная реконструкция была повторена. На­против, Л. Базен, отмечая неправомерность гипотезы А. Н. Самойловича, предложил вместо имени Эльтерис-кагана читать имя Бильге-кагана и да­тировать надпись 720-725 гг.[90] Л. Н. Гумилев датирует смерть Кули-чора 742 г., временем падения Второго Тюркского каганата; восьмидесятилет­ний герой погиб, по его мнению, в последнем бою: «Здесь, в надписи, ис­точенной временем и обезображенной врагами, сохранилось сообщение о той доблести, которая бросала голубых тюрок на борьбу с жестоким вра­гом за свою отчизну. Глубокий старик кидается в сечу, теряет коня, но не мужество. Пусть надпись дефектна, но в ее отрывочных словах, как сквозь степное марево, сквозят силуэты, на горизонте появляются отовсюду всад­ники... и это все враги. Карлуки на севере, на юге и на западе; надо отхо­дить, а сзади дом, хан. Но вот хан убит, его семья в плену, и тогда престаре­лый богатырь, видя, что больше беречь нечего, бросается в свалку и дает врагам растоптать, раздавить его тело. Он, свидетель рождения Второго каганата, не хочет пережить его конец; именно такие тюрки, как Кули-чор, были страшны соседям, которые потому и пошли на войну, чтобы их боль­ше никогда не тревожили богатыри»[91].

Л. Н. Гумилев в своей датировке упускает из виду только одно обсто­ятельство — описываемые в памятнике похороны его героя, да и само сооружение памятника, могли состоятся только до разгрома каганата, а никак не после его падения, когда, по мнению самого Л. Н. Гумилева, памятники в честь тюркской знати не сооружались, а разрушались. По­этому теряет смысл все приведенное выше рассуждение.

Несомненным датирующим признаком является упоминание в надпи­си Бильге-кагана имени Кули-чора, который во главе тардушских бегов присутствовал при интронизации Бильгея-кагана (716)"', что является terminuspost quem надписи Кули-чора.

А.   фон Габен на основании своей реконструкции 10-й (по ее нумерации 9-й) надписи Тайхир-чулу (Хойто-Тамира), где говорится о гибели героя «в год Обезьяны» (709, 721, 733), пришла к заключению, что Кули-чор погиб во время похода в Табчиг(?), в 721 г.,!г

Между тем при новом издании надписи удалось реконструировать имя кагана в 3-й строке памятника: qa/pa/γα/η/ qayan älintä qaryp ädgü bäni körti... uliiy küli cor säkiz onyasap joq bol/ty/. «Состарившись в эле Капаган-кагана, он видел добрую радость (счастье)... В возрасте восьмидесяти лет Кули- чор умер»113. Тем самым возможность присутствия Кули-чора при интро­низации наследника Капагана Бильге-кагана как будто исключалась.

Согласовать, казалось бы, противоречащие друг другу факты помогло другое открытие обоих издателей — Дж. Клосона и Э. Триярского: в над­писях излагались биографии не одного лица, а трех, носивших имя или титул Кули-чор и наследственно возглавлявших «бегов тардушей». Оба ученых полагают, что старший (uluy) Кули-чор, носивший также личное имя Тоньюкук, второй Кули-чор и третий Кули-чор были связаны прямыми родственными отношениями: дед — отец — сын (внук). В таком случае надпись Кули-чора не представляет исключение — в трех из четырех боль­ших надписей в памятниках Кюль-тегину, Бильге-кагану и Онгинской над­писи в той или иной форме упоминаются предки героев, а об их родителях сообщаются довольно подробные сведения. Лишь надпись Тоньюкука Кули-чора посвящена исключительно ее автору, его жизни и деяниям.

Таким образом, в 1-3-й строках надписи кратко рассказано о деде — Ишваре Чыкан Кули-чоре, который в восемьдесят лет умер в царствова­ние Капаган-кагана, т. е. до 716 г. В 4— 17-й строках сообщается о подви­гах его сына Чавуш Бильге Кули-чора, упоминаются его битвы с токуз- огузами, поход за Жемчужную реку (Сыр-Дарью) (712-719), татабы (722-723); именно он присутствовал во главе тардушских бегов при вос­шествии на престол Бильге-кагана, участвовал в четырех сражениях под Бешбалыком — об этом упоминается и в надписях Тайхир-чулу (Хойтом- Тамира): «С Кули-чором тардушским мы пойдем в Бешбалык, так пусть счастлив он будет!»'1'1

В 18-23-й строках — жизнеописание младшего Кули-чора, его пер­вые детские подвиги — в семь лет он убил горного козла, в девять лет — дикого кабана; его сражения с карлуками и его смерть в бою. В 24—27-й строках описываются его похороны; в похоронных обрядах участвовали младший брат Бильге-кагана Эдьчор-тегин, еще четыре тегина и сын Кули- чора Йеген-чор; тут же сообщается о строительстве погребальных соору­жений.

Упоминание имени Бильге-кагана дает основание считать terminusantequem надписи 734 г. Очевидно, что памятник был сооружен после 723 г. (война с татабами) и до 725 г., когда окончились войны с токуз-огузами, союзниками которых были карлуки (или вскоре после 725 г.). Эти даты в общем совпадают с хронологическими расчетами Дж. Клосона, Э. Три­ярского и Л. Базэна.

Реконструкция и новый перевод надписи из Ихе Хушоту, несомненно, меняют ее историографическую оценку в ряду других больших орхон­ских памятников. Если раньше неясность изложения хода событий, кото­рые связывали с биографией одного лица, допускала немало произволь­ных предположений, то в результате новой интерпретации текста достаточно уверенно определяются хронологические рамки повествования и их связь с событиями, упоминаемыми в Кошоцайдамских стелах, в памятнике Тоньюкуку, в надписях Тайхир-чулу.

Онгинский памятник

Онгинский памятник был открытН. М. Ядринцевым в августе 1891 г."5 и повторно обследован Э. Триярским в 1962 г.И6 Памятник расположен в 17 км на юго-запад от Уянга-сомона, на открытой равнине, на правом берегу ручья Мантиня-гол, впадающего в р. Дарамалыйн-гол. правый при­ток р. Онгин (Увэрхангайский аймак МНР). С севера долина ограничена невысокой горной грядой (по H. М. Ядринцеву — горы Маниту).

Само место памятника местными жителями называется Мантин-хошу (монг. хэшоо «памятник»)[92]. Онгинский памятник расположен примерно в 180 км к югу от Кошоцайдамских стел, вместе с Чойрэнской надписью является самым южным из собственно «орхонских» памятников, тесно связанных между собой общей эпохой и сюжетом.

Онгинский памятник, так же как и другие орхонские стелы, является частью монументального погребального комплекса. К сожалению, в ар­хеологическом отношении этот комплекс первоначально был исследован очень поверхностно, его описание составлено слишком бегло. При по­вторном обследовании Э. Триярским выявить первоначальные конструк­ции оказалось затруднительно, так как за прошедшие 70 лет сама стела была разбита и частично перевезена в краеведческий музей в г. Арбайхэ- рэ; фигуры, входящие в комплекс, подверглись дальнейшему разруше­нию, а площадка изрыта огромными ямами; по местной информации, собранной Э. Триярским, ламы близлежащего монастыря организовали здесь в 1920 г. грабительские раскопки (были найдены какие-то серебря­ные предметы), после чего погребальный комплекс оказался совершенно разрушенным ш.

usTryjorsky. The present state. P. 467.

Судя по чертежу Э. Триярского, погребальный комплекс располагался на прямоугольной площадке, огороженной невысоким валом, ориентиро­ванной длинными сторонами по линии восток-запад; размеры площадки — 64 х 42 мт. Вот как описывает H. М. Ядринцев внешний вид памятника в 1891 г.: «Он представлял вид памятника в виде столба или плиты, закруг­ленной вверху, четырехгранной формы с руническими письменами на двух сторонах, передней и боковой; памятник был вделан в пьедестал, подобие плиты, занесенной землею. О форме пьедестала судить поэтому было не­возможно, впереди его находились гранитные фигуры львов с отбитыми головами. Львы находились к востоку, на западной стороне в 10 шагах сто­яли четыре гранитные фигуры без голов, изображающие людей в сидячем положении с подогнутыми ногами. Изображения эти были оригинальны. Одна фигура имела в руках какой-то предмет овальной формы, поднимаю­щийся от земли, другие две фигуры были со сложенными на груди руками и третья, опиравшаяся рукой на бедро. Могильник имел до 50 шагов дли­ны, и ему предшествовал ряд предстоящих камней в внде аллеи на рассто­янии более 500 шагов»[93].

Остатки Онгинского памятника. VIII в. Увэрхангайский аймак. Монголия

 

 

Н.М. Ядринцев ничего не пишет о саркофаге, но о нем упоминаетВ.В. Радлов[94], его рисунок помещен в «Атласе древностей Монголии» (табл. XIV, I). Саркофаг состоял из четырех огромных плит, образующих своего рода «ящик». Осколок одной из этих плит, покрытый раститель­ным орнаментом, сфотографировал Э. Триярский[95].

По наблюдениям Э. Триярского, изваяния людей (центральная группа комплекса) были расположены перед каменной плитой, своего рода алта­рем. Рядом со статуями помещался столб (примитивная фигура) с каган- ской тамгой — стилизованным горным козлом. Высота статуй — 0,68 м. В восточной части могильника, в цепи балбалов, H. М. Ядринцевым был обнаружен еще один каменный столбик с каганской тамгой и короткой рунической надписью, изданной В. В. Радловым вместе с основной сте­лой в «Атласе древностей Монголии» (табл. XXXIII, 5). Цепочка балба­лов, как и в других могильниках, примыкала к ограде с востока.

Сама стела, обнаруженная H. М. Ядринцевым insitu, представляла собой прямоугольный в сечении гранитный столб высотою в 2 м, с за­кругленным навершием. Надпись нанесена по лицевой стороне (8 строк) и одной из боковых граней (4 строки); по той же боковой грани, вверху, располагалось еще 7 коротких поперечных строк надписи. На навершии, по лицевой стороне, выгравирована каганская тамга (стилизованный гор­ный козел) и две дополнительные тамги. Надпись частично разруше­на лакунами. Эстампажи надписи были впервые опубликованы в «Ат­ласе древностей Монголии» (табл. XXVI, XXXIII).

Первое издание и перевод над­писи осуществил В. В. Радлов[96].

Золотой субурган в монастыре Эрдени-цзу. С. Г. Кляшторный и шофер К. ШишкинОтсутствие иных эстампажей и хороших фотографий сделали за­труднительным ревизию этого изда­ния, и В. Томсен, определив надпись как одну из наиболее дефектных и темных, не изменил установленно­го В. В. Радловым текста в своих попытках анализа ее отдельных мест[97]. Текст и перевод В. В. Рад- лова были повторены X. Оркуном[98] и С. Е. Маловым[99] с незначитель­ными изменениями. Новый опыт реконструкции, анализа и перево­да текста осуществлен Дж. Кло­соном VIII в.[100]. Последняя попытка установить текст и перевод надписи предпринята Т. Текином[101], который сделал ряд существенных уточ­нений, важных для понимания над­писи.

Палеографически Онгинская над­пись несколько отличается от Кошо- цайдамских текстов, и, по мнению

В.       В. Радлова, в палеографии надписи есть элементы, сближающие ее с енисейским вариантом руники[102].

Неясности в толковании надписи из-за малых возможностей реконст­рукции текста вызвали немало противоречивых суждений относительноее содержания и атрибуции. Наиболее спорными оставались три вопро­са: а) в честь кого сооружен памятник? б) кто его автор? в) когда установ­лен памятник или когда написан текст?

По чтению В. В. Радлова, герой надписи — Йльтериш-каган (Кутлуг), который также именуется Тачам. Упомянутый в надписи год Дракона — это год смерти Ильтериш-кагана (692). Следовательно, памятник постав­лен в честь Ильтериш-кагана в следующем, 693 г.[103] Эта атрибуция очень долго сохранялась в специальной литературе, подвергаясь лишь незна­чительной корректировке; Онгинский памятник считали самым ранним из орхонских текстов[104]. Так, А. Н. Бернш-там, уточняя гипотезу Радлова, считал, что автором надписи был младший брат Кутлуга Мочжо (Капа- ган-каган), который соорудил памятник в 704 г.[105]

Критика концепции В. В. Радлова была начата П. Пельо, установив­шим, что Ильтериш-каган умер не в 692 г. (год Дракона по двенадцати­летнему циклу), а в 691 г. (год Зайца)[106].

Особо выделяется мнение японского ученого Хидеми Оногава, пере­ведшего на японский язык Онгинскую надпись; по его мнению, она была воздвигнута после 716 г., в честь Мочжо (Капаган-каган) его сыном Ду- сифу[107].

Между тем старое предположение В. В. Радлова не было оставлено, и А. фон Габен, а вслед за ней и Лю Мао-цзай сохранили прежнюю атрибу­цию Онгинской надписи как поминального памятника Ильтериш-кагану, поставленного после его смерти его младшим братом Мочжо (Капаган- каган)535. То, что в надписи содержится указание об авторе надписи — им был не брат, а сын покойного, А. фон Габен отнесла за счет особых «вы­ражений респекта» по отношению к умершему. Непонятное имя кагана tacam А. фон Габен объясняет как уменьшительно-ласкательную форму «мой батюшка» (atacyra).

В 1957 г., после нового прочтения надписи, Дж. Клосон установил: а) памятник воздвигнут в честь одного из соратников Ильтериш-кагана, Элетмиша-ябгу, его сыном; б) Элетмиш умер не в год Дракона, а в год Овцы. Вслед за тем Дж. Клосон предположил, что год создания памятни­ка, который, по его мнению, имел образцом надпись в честь Кюль-теги­на, следует отнести к 732-734 гг. (год Овцы — 731 г.)[108].

По мнению Л. Н. Гумилева, в общем принявшего трактовку Дж. Кло­сона, памятник поставлен в 728 г. в честь умершего в 719 г. Алп Элет- миша137.

Л. Базэн, принимая, с некоторыми поправками, перевод и интерпрета­цию Дж. Клосона, полагает, что надпись, относящаяся ко времени прав­ления Бильге-кагана и датируемая по времени смерти героя — Элетми- ша-ябгу, 719 или 731 г., из-за архаичности графики предпочтительно должна быть отнесена к 719-720 гг.135

Т. Текин не предлагает новых датировок, но уточняет чтение 4-й стро­ки, содержащей имена автора и героя надписи: «... /Я/ — Бильге Ишбара Тамган-таркан, сын Элетмиш-ябгу и младший брат Ишбара Тамган-чор- ябгу»ш. Далее в переводе фиксируется, что памятник поставлен в честь отца героя надписи, умершего в «седьмой месяц года Овцы», но памят­ник воздвигнут в год Дракона.

Анналы или манифест

Благодаря реконструкциям и новой интерпретации текста, осущест­вленной в работах Дж. Клосона и Т. Текина, этот «запутанный» и «тем­ный», по мнению многих исследователей, памятник, несмотря на некото­рую неопределенность даты его создания (720-732?), становится важным источником для исследования эпохи возникновения второго каганата и первых двух десятилетий его истории.

Важнейший методический вопрос при историографическом истолко­вании любого памятника — вопрос о степени достоверности его как ис­точника. Точность и полнота в учете и отображении важнейших событий — таковы лишь главные из критериев оценки источника, но и точность, и полнота, и само понимание важного, достойного упоминания, и второсте­пенного зависят от социального и политического мышления автора, опре­деляемого эпохой и средой, от его симпатий и антипатий, от его культу­ры, ума, таланта.

Как уже отмечалось, Йоллыг-тегин обладал высоким литературным дарованием, а скрупулезность, с которой он описывал .события, происхо­дившие несколько десятков лет назад, дает возможность предполагать наличие историографической традиции. Но надписи — не сухой пере­чень фактов, в них нет и тени беспристрастия. Те строки, которые Иол­лыг-тегин «вырезал на вечном камне», преследовали вполне определенную цель — так изложить ход истории каганата, чтобы убедить читаю­щего надпись в правильности политической линии царствующего дома, в божественной непогрешимости кагана, в прямой зависимости личного благополучия каждого кочевника-тюрка от крепости зля, возглавляемого каганом, от непоколебимости поддерживаемых каганом «установлений и законов». Все военные и политические неудачи изображены как резуль­тат измены, неповиновения кагану «бегов и народа», а все успехи рису­ются как проявление мудрости и мужества кагана и близких ему лиц.

Естественно, такая историографическая концепция определенным об­разом лимитировала и направляла отбор событий, достойных упомина­ния в мемориальных надписях кагана и его брата. Узок и временной диапазон памятников —· он охватывает в основном события, связанные с историей Второго каганата. Однако Кошоцайдамские памятники об­ладают значительными достоинствами. К их числу относится аутентич­ность — автор писал о том, что происходило на его глазах или в недав­нем прошлом, о фактах, которые ему, члену наганского рода, были хо­рошо известны. Вместе с тем эти факты были известны и его читате­лям, мнение которых было совсем небезразлично и Бильге-кагану, пока он был жив, и Иоллыг-тегину. Этим объясняется стремление тщатель­но, иногда до мелочей точно, описывать каждое происшествие. Так, исключительно подробно передаются события военной истории, непре­менными участниками которых были Бильге-каган или Кюль-тегин. Здесь автор очень редко позволяет себе поэтические отступления — в большинстве случаев он информирует, а не воспевает, констатирует факты, а не украшает их. Внутри разделов, посвященных анналистике, события излагаются в ненарушаемой хронологической последователь­ности, в стройной логической связи.

Все сказанное о слабых и сильных сторонах Кошоцайдамских памят­ников как исторического источника относится и к надписи Тоньюкука с той только разницей, что целевая установка автобиографического опуса, написанного этим крупнейшим деятелем Второго каганата, была иной. С той же страстью, какая побуждала Бильге-кагана и исполнителя его воли Иоллыг-тегина прославлять подвиги представителей каганского рода, То- ньюкук убеждает читателя, что без его помощи ни один каган не смог бы править государством, а все славное и дельное не обошлось без его учас­тия и руководства. Даже то, что Ильтериш стал каганом, произошло не столько по воле божества, сколько благодаря его, Тоньюкука, желаниям и действиям (Тон., 6-7). Возможно, что строки Кошоцайдамских надписей, описывающие возвышение и интронизацию Ильтериша как результат не­посредственного вмешательства Неба, были своего рода ответом на заяв­ление Тоньюкука — полемика между Кошоцайдамскими памятниками и надписью Тоньюкука в каких-то пределах отнюдь не исключена.

Случаи разногласий и полемики между Бильге-каганом и Тоньюку- ком отмечены и китайскими источниками; в частности, Тоньюкук резко возражал против намерения Бильге-кагана принять буддизм[109]. Вообще надписи дают обильный материал для освещения различных политичес­ких течений внутри правящего класса каганата; Бильге-каган неодно­кратно упрекает бегов в склонности «погрешать» и «отделяться» — оче­видно, сепаратистские тенденции были весьма сильны. Существовала и прокитайская группировка знати, нередко апеллировавшая для достиже­ния своих целей к помощи империи; от этой группировки, наиболее не­навистной Бильге-кагану, отмежевывается Тоньюкук: «...на этот (свой) тюркский народ я не направлял вооруженных врагов и не приводил сна­ряженную конницу» (Тон., 54).

Такая разница позиций при описании одних и тех же событий весь­ма облегчает задачу взаимной проверки Кошоцайдамских памятников и надписи Тоньюкука. В свою очередь высокая точность информации, со­держащейся в рунических памятниках, подтверждается перекрестной про­веркой ее данными китайских и, как будет видно ниже, арабских ис­точников.

Вместе с тем композиционная стройность надписей, определенная последовательность и строгая выдержанность изложения, лаконичность эпиграфического текста, обусловившая применение трафаретных обозна­чений и формулировок, нарушение которых означает изменение смысла фразы, единообразие этнической, политической и топонимической но­менклатуры, параллелизм в построении описания однородных событий и другие особенности такого рода — все это позволяет широко приме­нять при исследовании памятников и другой метод, основанный на ана­лизе внутренней логики самого текста, на изучении закономерностей построения однотипных характеристик и единообразных описаний. Этот аналитический метод в отличие от широко используемых компаративист­ских приемов открывает возможность более интенсивного исследования, лишает основы произвольные сравнения и сопоставления, позволяет уточ­нить и дополнить, а иногда и полностью изменить понимание даже тех мест памятников, которые, казалось бы, уже были достаточно подробно исследованы.

Средняя Азия в орхонских текстах

Изучение орхонских памятников как источников для истории Сред­ней Азии было начато Бартольдом и Марквартом. Оба исследователя ог­раничили свои задачи сопоставлением сведений руники с некоторыми сообщениями арабских источников. Главная заслуга в этом отношении принадлежит Бартольду. В первой работе Бартольд, опиравшийся на не­верную хронологию (с ошибкой на десять лет), первоначально предло­женную переводчиками надписей, не сделал, естественно, выводов, ко­торые могли бы сохранить свое значение.

После открытия системы летосчисления памятников, честь которого принадлежит Бангу и Маркварту, Бартольд, критически пересмотрев как свои прежние, так и вновь предложенные Марквартом отождествления и датировки, нашел основные точки соприкосновения данных арабских ис­точников и древнетюркских памятников1,11. В последующие годы указанный аспект историографического изучения орхоники специально не раз­рабатывался.

Все сообщения орхонских памятников, относящиеся к истории и ис­торической географии Средней Азии, можно разделить на три группы.

I. Сообщения о западной границе каганата в разные периоды его истории:

1.   Упоминание Железных ворот (Tämir qapyy— крайнего предела рас­селения тюрков во времена Бумын-кагана и Истеми-кагана (VI в.)) (КТб, 2; БКб, 4).

2.   Упоминание Кенгю-Тарбана (Kat/ii tarban)— западной границы вто­рого Восточнотюркского каганата в конце царствования Капаган-кагана — до 716 г. (КТб, 21; БКб, 18).

И. Сообщения о посольствах, прибывших в ставку тюркских каганов из Средней Азии и стран, расположенных к западу от нее:

1.   Упоминание народов а пир и апурум (вар.: пурум), которые, «придя, стонали и плакали» во время похорон первых тюркских каганов (КТб, 4; БКб, 3).

2.   Упоминание послов от народов sogd bärcäkär buqciraqulusНек- сенгуна и Огул-тархана (ncik sä>]ün ογιιί tarqan).прибывших на похороны Кюль-тегина (КТб, 52).

III. Сообщения о походах на запад, содержащиеся в памятниках. За исключением одного неопределенного упоминания, все они содержат описания походов, предпринятых героями надписей:

1.   Упоминание похода на запад до Железных ворот между 630-680 гг. (КТб, 8; БКб, 8).

2.   Упоминание похода Бильге-кагана на запад с переправой через Жем­чужную реку (Yäncii iigiiz) и достижением Железных ворот (VIII в.) (КТм, 3-4; Б Км, 3).

3.   Рассказ о походе Кюль-тегина и Бильге-кагана на altycubsoydag (VIII в.) (КТб, 31; БКб, 24-25).

4.   Рассказ о походе Кюль-тегина и Бильге-кагана в Согд с переправой через Жемчужную реку и достижением Железных ворот (VIII в.) (КТб, 38—41).

5.   Рассказ о походе Тоньюкука в Согд с переправой через Жемчужную реку и достижением Железных ворот (Тон., 43-48).

6.   Рассказ о походе Кули-чора на запад с переправой через Жемчуж­ную реку и достижением Железных ворот (КЧ, 36).

Сообщения, касающиеся тюргешей и «народа десяти стрел», особо не выделяются, так как история Западнотюркского каганата рассматривается в связи с общим ходом событий, затрагивающих как Среднюю Азию, так и Восточнотюркский каганат. Неопределенное упоминание в надписи Тонью- кука (Тон., 14) о курданах (Курдан?), угрожавших государству Ильтериш- кагана с запада в начале 80-х гг. VII в., вряд ли относится к Средней Азии. Не имеет отношения к Средней Азии и упоминание посольств апар и пурум.

Первый этноним передает самоназвание авар, точнее, судя по сведе­ниям Феофилакта Симокатты, псевдоавар[110]. Гипотеза о тождестве авар с жужанами, получившая в последние годы новое обоснование[111], очевид­но, ни в коей мере не может быть применена к псевдоаварам, появи­вшимся в восточноевропейских степях в середине VI в. и разгромлен­ным там тюрками в 60-х гг. этого столетия[112]'14. Не исключено, впрочем, что первое сообщение об аварах в греческих источниках (нападение авар на савир к северу от Кавказа в 461-465 гг.) связано с появлением в Ев­ропе собственно авар[113]. Возможно, что псевдоавары принадлежали к числу огузских племен — Феофилакт называет их огорами[114]. Судя по китайским источникам, сведения которых относятся к VII-VIII вв., пле­мя або (апар) входило в состав огузской конфедерации (теле)[115]. Упомяну­то имя авар (апар) и в Чарышской рунической надписи (Северный Алтай)[116].

Вопросы, связанные с разъяснением и идентификацией имени пурум, подробно рассмотрены в работах П. Пельо, А. фон Габен и Б. Огеля[117]. Установлено тождество этого названия с одним из вариантов наименова­ния Римской империи, а позднее — Византии, употреблявшимся в ее во­сточных провинциях — Rom (армянское Hrom, среднеперсидское Нгот, согдийское From, тибетское Phrom, китайское Фулинь). Возможно, над­писи сохранили воспоминание о посольстве мечника Валентина (576), принявшего участие в поминальных обрядах, устроенных каганом Турк- санфом в честь незадолго до того умершего своего отца, кагана Сильзи- була (Истеми-кагана)[118].

Топонимы и этнонимы, встречающиеся в перечисленных сообщени­ях надписей, могут быть суммированы в следующих таблицах.

Древнетюркские рунические памятники Топонимика

Руническое

написание

Транскрипции

Перевод

Упоминание

Датироика упоминании о тексте

Значение Топонима в памятниках

WSYSÄ

bänligäk lay

Гора Бян- глнгяк

Той,, 44

Не опреде­лена

Ставка «сына Тинсн»

)W №

känü tarban

Keuno

Тарбан

БКб, 13; КТб, 21

715-716 гг.

Западная граница каганата

 

SOyd

Согд

КТб, 52

732 г.

Страна, откуда прибыл посол на похороны Кюль-тегина

гН$|ч fW

jäncü ügüz

Жемчужная

река

КТм, 3 БКм, 3 Тон., 44 КЧ. 16 КТб, 39

Не опреде­лена

712-713 гг.

Восточная граница Согда

virf m

tämir qapyy

Железные

ворота

КЧ, 2 БКб, 4

VI в.

Западная граница расселения тюрков в VI в.

 

 

 

КТм, 4 БКм. 3 КТб, 17 Тон., 44 КЧ, 16

Не опреде­лена

Западный предел походов Кюль-тегина, Бнльгс-кагаиа, Тоньюкука и Кулн-чора

 

tämir qapyy

 

КТб. 39

712-713 гг.

Западный предел похода Кюль-тегина я Бнльге-кагана

 

Этнонимика

Руническое

написание

Транскрипция

Перевод

Упоминание

Датировка упоминания в тексте

Территория

ir-n

känäräs

Кенгересы

КТб, 39

712-713 гг.

Не определена

Wh

täzik

Арабы

Тон., 45 КЧ, 16

Не опреде­лена

Согд

Ч1Ъ

toqar

Тохары

Тон., 45

Не опреде­лена

Согд

rfHHW

buqaraq

Бухарцы

КТб, 52

732 г.

Не определена

 

soydaq

Согдннцы

КТб, 39 Тон., 46

712-713 it.Не опреде­лена

Согд

Согд

d>Ar*J

>mw

ally cub soydaq

Согдннцы шести чубов (?)

КТб, 31 БКб, 24

701—702 гг.

Не определена

 

Наиболее часто упоминаются два географических названия» которые встречаются чуть ли не во всех сообщениях надписей, касающихся Сред­ней Азии, — Jäncii ügiiz и Tämir qapyy.

Отождествление названий Jäncü ügüz — «Жемчужная река» принад­лежит И. Маркварту, который обратил внимание на то, что в китайском тексте Карабалгасунского памятника та же река носит название Чжень- чжу-хэ — «река истинного жемчуга», а оба названия вместе являются переводами местного названия реки, транскрибированного в китайских источниках как йо-иш* йок-шат (Яксарт), т. е. современной Сырдарьи,SI. Название JaxartesΊαξϋρτηζ Ίαξϋρταί, которое река носит в античных источниках, этимологизируется на древнеиранском языковом материа­ле как *jaxsarta, *jaxsa-arta, «истинный жемчуг»[119].

Однако нет оснований полагать, что так обозначалось все течение Сырдарьи. В античных источниках наименование Jaxartesотносилось пер­воначально к отрезку реки, где действовали отряды Александра Маке­донского, т. е. примерно к району между современными Ходжентом и Ташкентом; это название восходит к местной согдийско-ферганской ин­формации. Распространение названия Яксарт на всю реку — явление позд­нейшей литературной традиции.

Китайские источники в описании событий VII-VIII вв. прямо указы­вают, что р. Йоша именно здесь называется Жемчужной рекой[120]. К это­му же району относится древнетюркское Ианчу угуз. Наиболее поздние упоминания имени Яксарт (Йахшарт, Хашарт) как бытующего названия реки встречаются у Ибн Хордадбеха (IX в.), ал-Мас’уди (X в.), ал-Бируни (973-1048), а также в «Худуд ал-алам» (X в.), в контексте, подтверждаю­щем изложенные соображения[121]"'.

Плиний (I в. н. э.) впервые отметил другое местное название реки — Silis: «Реку Яксарт, которую скифы называют Силисом (quodScythaeSilimvocant), Александр и его воины приняли за Танаис»[122]. Это же со­общение с важным для нас добавлением повторил частично зависимый от Плиния автор III в. н. э. Гай Юлий Солин: «По всей этой земле (име­ются в виду Бактрия и Согдиана. — С. К.) с той стороны прорезывает границы река Лаксат (lapsuscalami! —· C. Κ.),которую называют Лакса- том одни только бактрийцы, ибо прочие скифы зовут ее Силисом (querniaxatemsolivocantBactri: namaliiScythaeSilimnominant)». Димодамант, вождь Селевка и Антиоха, писатель довольно достоверный, перепра­вившись через эту реку, «открыл... что эта иная река, чем Танаид»[123]. Тождество форм silisи sfrне вызвало сомнений ни у Ф. Юсти, ни у Бартольда[124].

Из сообщений Плиния и Солина явствует, что реку, именуемую мест­ным населением в ее среднем течении Яксарт, скифы (саки) — кочевни­ки, населявшие нижнесырдарьинские и приаральские степи, именовали Силис. Ввиду крайней скудости античных и средневековых источников относительно топонимики Восточного Приаралья вполне естественно отсутствие других упоминаний названия Сыр, имевшего узколокальное значение. В средневековой историко-географической литературе господ­ствовал принцип обозначения реки по отдельным ее участкам именем крупнейшего города, расположенного на каждом из них (например, «река Шаша», «река Узгена» и т. п.), в связи с чем местные названия реки, за перечисленными выше исключениями, исчезают в сочинениях арабских и персидских авторов. Однако слово сыр как название района нижнего течения этой реки появляется не в XVI B.iSI!, а в XIII—XIV вв. в наименова­нии расположенной близ Дженда ставки сыновей и внуков Джучи —Сыр- Орда («Сырская ставка», «ставка на Сыре»)[125]. Таким образом, название Яксарт, впервые появляющееся в источниках, описывающих события IV в. до н. э., относится к верхнему и среднему течению Сырдарьи; название Сыр — древнее сакское имя реки — относилось первоначально к ее ниж­нему течению. На протяжении более чем двух тысячелетий это название не только сохранилось, но вместе с завоеванием Среднеазиатского меж­дуречья узбекскими кочевыми племенами приаральских степей (XV- XVI вв.) распространилось на все течение реки.

Темир капыг, Железные ворота памятников локализованы В. Томсе­ном — это проход Бузгала в горах Балх, в 90 км к югу от Шахрисябза[126]. Впервые под тем же названием, но в китайском переводе Железные во­рота упомянуты Сюань Цзаном как граница между Согдом и Тохари- станом1151. Позднее проход неоднократно упоминается в арабской и пер­сидской литературе[127]. Одно из первых упоминаний Железных ворот со­держится в географическом труде ал-Иакуби (IX в.) «Китаб ал-булдан», где проход носит персидское название Дар-и ахании, Железные воро­та[128]. Вероятно, тюркское название Телшр капыг было калькой местного топонима.

Как видно из таблиц, почти все сообщения о Средней Азии относятся к эпохе Второго Восточнотюркского каганата. Лишь упоминание Желез­ных ворот как границы расселения «тюркского народа» в VI в. и неопре­деленное сообщение о походах тюрков на запад во времена подчинения Китаю (630-680) выходят за рамки этого времени. Оба упоминания но­сят слишком общий характер и не могут быть предметом исследования по имеющемуся источнику.

 

Кляшторный С. Г.

 

Из книги «История Центральной Азии и памятники рунического письма», 2003


[1]   Спасский.Восточнаябиблиография. С. 285-303; Vamb&ry.Tiirkcnvolk. S. 34-36; Шифнер. Об этнографической важности. С. 605.

[2]  Аристов. Опыт. С. 28-29.

[3]  Малицкий. О связи тюркских тамг. С. 43 47.

[4]   Thomsen. Dechiffrcment. P. 299.

[5]  Thomsen. Inscriptions de l’Orkhon. P. 49-50.

[6]  Donner.Originc dc l'alphabet turc. P. 21 —46.

[7]  Мелчоранский. Памятник в честь Кюль-Тегина. С. 46-47; Соколов. О башкирских тамгах. С. 84-86.

[8]Поливанов. Идеографический мотив. С. 177-181. Попытку идеографического объяс­нения всех знаков рунического алфавита предпринял Ахмет Джеват Эмре (Emre.Mensegi. S. 1-54).

’ Blochet.Inscriptions. P. 356-382, 352-365.

lnStein. Serindia. Vol. H. P. 672-673.

[11]  Gauthiot.Essai. P. 5.

[12]  Thomsen. Inscriptions runiques. P. 76.

[13]  Allheim. Hunnische Runen. S. 1-31; Id. Geschichte der Hunnen. Bd. I. S. 268-289.

[14]  Maenchen-Helfen.[Рец. накн.:] Altheim F. Geschichte der Hunnen. S. 295-298.

[15]  Киселев. Древняя история Южной Сибири. С. 604-610.

[16]  Щербак. Знаки на керамике. С. 388.

[17]  Ср.: Gabam. Alttürkische Schrifttum. S. 12-14.

[18]  Кызласов. Новая датировка. С. 96-103.

[19]  С. Е. Малов по внешним признакам датировал семиреченскую рунику V-VIH вв. (Малое. Памятники Монголии и Киргизии. С. 57).

[20]  Литвинский. Изучение курумов. С. 109-130.

25  Кляшторный. Рунические памятники. С. 30-34.

[22]   Менандр Протектор. История. С. 374; Moravcsik. Byzantinoturcica. Bd. I. S. 422. Отрывок из письма тюркского кагана императору Маврикию цитирует Феофилакт Симо- кагга (Феофилакт Симокатта. История. С. 159).

[23]  Drouin.Memoires. P. 50-56.

-'"Бичурин. Собрание сведений. Т. 1. С. 229.

[25]  Liu Mau-tsai. I. S. 10.

[26]  Henning.Mitteliranisch. S. 55; Le Coq.Kurze Einführung. S. 93-109.

[27]   Wittfogel, Feng Chia-sheng. History of Chinese society. P. 99, 103; Breischneider. Mediaeval researches. Vol. I. P. 256.

[28]   Marquart. Guawai'ni’s Bericht. S. 499. Болеспозднимвременем(XI-XII вв.) пыталсядатироватьруническийколофоноднойизуйгурскихрукописейВ. Банг{Bang, Gabain, Rachmali. Türkische Turtan-Texte. S. 971. Однако сам он отметил, что чтение колофона крайне сомнительно. Следовательно, датировку, предлагаемую им по одному фонетичес­кому наблюдению, также нельзя считать обоснованной. Другие попытки чтения этой над­писи см. у М. Рлсанена и А. М. Бернштама (Räsänen.Zu dem Runenschrifteintrag. S. 1-2; Бертитам. Руническая надпись. C. 303-305).

[29]    Проникновение уйгурского курсива также и в лапидарную графику засвидетель­ствовано Уланкомской стелой, открытой монгольскими археологами в 1955 г. (Доржсу- реп. Изучение. Вклейка к с. 13; Щербак. Надпись. С. 23-25; Кляшторный. Уланкомская надпись. С. 26-28).

[30]   Кызлпсов. Новая датировка. С. 118.

[31]  Лувсандондов. Шинээр олдсон. С. 1-7.

[32]  Кляшторный. О подлинности древнетюркской надписи. С. 173-174.

[33]  Babinger. Hans Demschwams Tagebuch.

[34]  Radloff. Alttürkische Studien. VI. S. 430.

[35]  Малое.Енисейская письменность, C. 7.

JDБатманов. Язык енисейских памятников. С. 124; ср.: Баскаков. Тюркские языки. С. 189-190; Насилов. Язык орхоно-енисенских памятников. С. 7; Gabain. Alttürkische. S. 22-23.

■" Бернштам. Древнетюркский документ из Согда. С. 65-75.

4! Подробную библиографию см.: Щербак. Тюркская руннка. С. 12-31.

45Шавкунов. О письменности бохайцев. С. 82-84.

[40]   Gabain. Inhalt. S. 539.

JSНасилов, Кормушгт. За научное, глубокое изучение. С. 139.

J6Мелиоранский. Об орхонских и енисейских памятниках. С. 280. п Корги. Древнейший народный стих. С. 139-140.

JSБернштам. Истоки киргизской литературы. С. 79-84; Он же. Социально-экономи­ческий строй. С. 33-34; Богданова. Киргизская литература. С. 7-14.

■” Бернштам. Социально-экономический строй орхоно-енисейских тюрок. C. 37-3S.

[44]Богданова. Киргизская литература. С, 12.

31  Ауэзов. Киргизский героический эпос «Манас». С. 58. Элементы эпического пове­ствования находил в памятниках и Е. Э. Бертельс; см.: Бертепъс. К вопросу о традиции. С. 73-79.

5- Унгвицкая. Памятники енисейской письменности. С. 64.

55  Стеблева. Поэзия тюрок VI—VIII веков. С. 61. О сближении некоторых сюжетов ор­хонских надписей с алтайским героическим эпосом писал, но значительно осторожней, учи­тывая полную переработку эпоса в ойратское время, Гумилев (Древние тюрки. С. 346-348).

[48]  Стеблева. Еше раз об орхоно-енисейских текстах.

[49]  Kowalski. Ze studjyw nad forma poezji. S. 155-181.

[50]   Candjei.lieberblick über den vor- und frühislamischen türkischen Vcrabau. S. 142-156.

[51]  Щербак. Соотношение аллитерации и рифмы. С. 142-153; Он же. Енисейские ру­нические надписи. С. 121.

[52]  Жирмунский. О некоторых проблемах. С. 56.

5,Там же. С. 61-62; см. также: Hrebicek.Are the old-Turkic inscriptione written in verses? P. 477-482. Согласно выводам автора, осуществившего статистически вероятностную поверку «относительно равносложное™» рунических текстов, дистрибуция в надписях ничем не отличается от нормальной для прозы.

[54]  Там же. С. 68. О жанровой принадлежности памятников см. ниже (статья «Эпиче­ские сюжеты в древиетгоркских рунических памятниках»).

[55]  Описание памятника по моим исследованиям в 1982 и 1984 гг. см. выше.

[56]   Владнмирцов. Этнопого-лингвистичсские исследования. С. 42. Ср.: Gabaiu. Inhalt. S. 538-542.

6    Ср.: Радлов. Атлас древностей Монголии. Табл. XVII. См. также: Грач. Вопросы датировки и семантики. С. 316-333.

1,7 В чтение 1-й строки надписи внесена поправка, предложенная Ю. Иошида. См.: Provisional report et researches. P. 122-124.

',fl Campbell. Report; Lacoste.Ли payssacre. P. 78-79.

[60]  Радлов, Мстюранский. Древнетюркские памятники. С. 4-5.

[61]  Jisl.Vyzkum. P. 86-116; Jisl. Vorbericht. S. 65-77.

[62]   В надписях приняты две системы летосчисления — по годам жизни героя и по го- ням )2-летнего животного цикла. В надписи на одной из граней памятника в честь Кюль- ^еГина (КШ) сообщается: «Кюль-Тегин улетел (умер) в год Овцы, в семнадцатый день; в сВяТЫИ мсеяц, в двадцать седьмой день мы устроили похороны. [Надгробное] здание, езныс (изображения?) и камень с надписью (в честь) его — мы все (это) освятили в год рбезьяны, в седьмой месяц, в двадцать седьмой день. Кюль-Тегин умер сорока семи лет». £Ледовательно, Кюль-тегин умер 27 февраля 73) г., похороны состоялись 1 ноября 731 г., оСвящение храма, на котором присутствовало китайское посольство, — 1 августа 732 г. календаря, который бы фиксировал не циклическое, а протяженное время, в каганате не ‘ требляли, что свидетельствует об отсутствии длительной историографической тради- iifji; вмссте с тем все события истории второго каганата датированы чрезвычайно точно. qвремени и путях проникновения 12-летнего цикла к тюркам сведений нет, но в древне- ■jrypcKiixтекстах он носит согдийское название anxnvzn (Le Coq. Türkische Manichäica. £ ]9. Z. 2). В «Суй шу» сообщается, что тюрки определяли время «по зелени травы», ко т3й! же приводится письмо кагана Шаболио, датированное «годом Дракона (584), девя- месяцем, десятым днем» (LiuMau-tsai.I. S. 463). Китайским календарем, принятие торого считалось символом подчинения Китаю, тюрки не пользовались, хотя есть све-

 

яия, что в 586 г. император «пожаловал» тюркам календарь (Ibid.),Первые образцы ^С0Тяйсенного летосчисления в древнетюркской письменности дают древкеуйгурские ма-

npoi»‘

„хейскис тексты, где исходным пунктом является год рождения Мани. Подробно систе- 1Р летосчисления в древнетюркских памятниках описана в работе А. Габэн (Gabain. »^türkische Daticrungsformen. S. 191-203). О 12-лстнем цикле существует огромная лите- аТура; наиболее удачны сводные работы О. Турана (Turan.On iki takvimi; см. таюке: Pritsak. nylgarische Fürstenliste. S. 24-34; Захарова.Двенадцатилетнийживотныйцикл. С. 32-65) трудЛ. Базена(Bazin. Lcs systcmes chronologiques).

1       n Pellioi. Neuf notes. P. 24S.

i* Ibid. P. 245-247; Liu Mau-tsai.1. S. 228-229; Бичурин. Собрание сведений. Т. I.

с 276-277.

[65]  Pelliol. Neuf notes. P. 247-248.

[66]   О погребальном обряде тюрков и его акеессуарах существует большая литература: Киселев. Древняя история Южной Сибири. С. 509; Грач. Каменные изваяния. С. 401-431; Грач. Древнстгаркские изваяния. С. 73-94. Обычным погребальным обрядом для рядо­вых воинов-кочевников было погребение с конем, отмеченное сверху округлой каменной насыпью (курганом). Однако для тюркской аристократии был характерен другой обряд и трупосожжение с конем (LiuMau-tsai.I. S. 9-10). Лю Мао-цзай, цитируя слова императо­ра Тайцзу на, сказанные нм в 628 г., о том, что тюрки ныне не сжигают, а хоронят умерших под курганом, приходит к выводу об изменении обряда под влиянием китайцев или окру­жающих кочевых народов (Ibid. S. 464). Однако в 634 г., во время похорон кагана Хели, состоявшихся в Китае, его труп «по их (тюрков) обычаю» был сожжен, а прах погребен под курганом (Ibid. S. 197). Очевидно, обряд захоронения членов каганской фамилии не изменился; не исключено, что Бильге-каган и Кюль-Тегин были погребены по тому же обряду, что и Хели (Грач. Древнетюркскис изваяния. С. 73-94).

” Jisl. Vorbericht. S. 73.

[68]Васильев. Китайские надписи на орхонских памятниках. С. 9.

[69]  О символике каганской тамги см.: Грач. ПетроглифыТувы. С. 408-411.

[70]  Peliiot. Neuf notes. P. 229-246.

[71]  Радлов, Мелиоранский. Древнетюркские памятники. С. 5-6.

ssКазьмин. Классовое лицо «атысы»» Йоллыг-тегина. С. 259-277; Бернштам. Соци­ально-экономический строй орхоно-снисенских тюрок. С. 35.

[73]  Aalto.G. I. Ramstedt und die Inschrift von Tonjukuk. S. 19-24.

[74]  Владимирцов. Этнолого-лингвистические исследования. C. 4 ί—42.

Jisl. Vorbericht. S. 73.

[76]  Сэроджав. Шикэ олдсон. C. 1-4.

1,1  Giraud, L’inscription de Bain Tsokto. P. 123-136.

[77]  Корш. Древнейший народный стих. C. 139; Бернштам. Социально-экономический строй орхоко-енисейских тюрок. С. 33.

пKotwicz, SamoUovitch. Le monument turc. P. 60-64. В числе спутников В. JI. Котвича был известны» впоследствии монголист Ц. Жамцарано. м Tryjarsky.Thepresentstate. P. 165-166.

,5Konvicz. Description du monument. P. 66.

[79]Bazin. La litterature. P. 202.

Clauson, Tiyjarsky. The Inscription. P. 10-14.

58Kotwicz, Samoilovitch. Le monument turc. P. 92-107. Однако еще в 1914 г. А. Н. Са­мойловичем была опубликована предварительная заметка о содержании надписи (ЗВО. Т. XXII. 1914. C. VI-VII)

щSnmoilovitch. Essai de dechiffrement de i’epitaplie. P. 93.

io» Qrkun Eski türk yazitlari. S. 135-154.

!01Малое. Памятники Монголии и Киргизии. С. 25-30.

I0SClauson, Tiyjarsky. The Inscription. P. 7-33.

[86]   Samoilovitch.Essai de dechiffrement de l’epitaphe. P. 96.

[87]    Clauson, Tiyjarsky. The Inscription. P. 12.

[88]    Несколько иной перевод у Дж. Клосона и Э. Триярского: «Я, Бентир, написал всю эту надпись, (содержащую) сведения, неизвестные мне лично, и то, что я знал и помнил. Я написал надпись Кули-чора» (Clauson, Tiyjarsky.TheInscription. P. 30).

[89]    Samoilovitch.Essai de dechiffrement de l’epitaphe. P. 102.

m Bazin. La litterature. P. 202.

[91]    Гумилев. Древние тюрки. C. 365.

[92]    Ibid. P. 62.

mЯдринцев. Предварительный отчет. C. 38.

[94]Радлов, Мелиоранский. Древнетюркские памятники. С. 13.

Tryjarsky.The present state. Plate, fig.14.

[96]Radlojf. Das Denkmal am Ongin. S. 243-256.

Thomsen. Turcica. P. 3S-39.

,2SOrkun.Eski türk yazitlari. C. I. S. 127-132.

niМалое. Памятники Монголии и Киргизии. С. 7-11.

1:7Clauson. The Ongin inscription. P. 177-192.

[101]  Tekin. A grammar. P. 255-256, 291-293.

[102]  Radlojf.Das Denkmal am Ongin. S. 245.

тRadloff. Das Denkmai am Ongin. S. 246-247.

U1Ср., например: Баскаков. Введение в изучение. С. 159.

152  Бернштам. Социально-экономический строй орхоко-еннсейских тюрок. С. 38-40.

[106]  Pelliot. Neuf notes. P. 206-207.

[107]  Onogawa. Ongin inscription. P. 431^451.

m Clauson. The Ongin inscription. P. 191-192.

шБичурин.Собрание сведений. Т. 1. С. 274.

[110]   феофилакт Симокатта. История. С. 159-160.

[111]  Henning. Farewell to the khagan. P. 501.

[112]  Sinor. Autour d’une migration. P. 34-36; Haussig.Quelle. S. 21-43. О судьбе авар в Европе см. работы Н. В. Пигулевской и А. Коллаутца (Пигулеаская. Авары. С. 27-36; KoUautz. Awaren. S. 129-178).

[113]  Macartney. On the Greek sourees. P. 260-267; Czegledy.Kaukäzusi hunok. P. 121-140.

[114]  Феофилакт Симокатта. История. C. 160; о чередовании г/zв тюркских языках см. работу Л. Базена (Bazin.Structures. P. 14).

[115]  Hamilton.Oui'ghours. P. 2.

I4SТенишеа.Руническаянадпись. C. 63.

ы<|Pelliot. Nom de Fou-Iin. P. 498-500; Gabain. Fu-lin Frigs. S. 195-197; Ögel. «Fu-lin» problemi. S. 53-87. Ср.: Shiratori. Fu-lin problem. P. 165-829.

[118]   Менандр Протектор. История. C. 421-422; Moravcsik. Byzantinoturcica. Bd. I. S. 275-276.

[119]  Marquart. Chronologie. S. 5; ср., однако: Marquart. Skizzen. S. 16; Id.Provincial capitals of Eranshahr. P. 35-36; ср. замечания В. В. Бартольда (Бартольд. К истории орошения. С. 160).

[120]  Chavannes. Documents. P. 140.

,SJMarquart.Chronologie. S. 5; Minorsky. Hudiid al-’Alam. P. 210-211.

[122] C. Plinius Secundus. Nat. Hist. Lib. VI, § 49 (цит. noизд.: Латышев. Известиядрев­нихписателей. Ч. Н. С. 185).

[123]C. Julius Solinus. Collect, rerum memorabilium. Lib. 9, § 5 (цит. по: Латышев. Извес­тия древних писателей. Ч. II. С. 385).

[124]Justi. Grundriss. Bd. 2. S. 392; Barthold.Si'r-Darja. P. 468-469; ср.: Нидерман. Исто­рическая фонетика. С. 99-102.

[125]Та'рих-и Вассаф.C. 516. О местоположении ставки см.: Тизенгаузен. Сборник ма­

териалов. Т. II. С. 42.

161Julien.Memoires. Vol. 1. P. 23.

[128]Минаев.Сведения. C. 58, 60, 69-70; Barthold. Turkestan. P. 138, 186. I<i3 Ал-Йа'куби.Китабал-булдан. C. 290.

]]> Тюркские руны - эпиграфические памятники Центральной Азии https://secrethistory.net/491-tyurkskie-runy-epigraficheskie-pamyatniki-centralnoy-azii.html https://secrethistory.net/491-tyurkskie-runy-epigraficheskie-pamyatniki-centralnoy-azii.html 491 Tue, 08 Apr 2014 12:05:16 +0300 native-yes Открытие древнетюркской письменности Центральной Азии неразрыв­но связано с освоением и заселением русскими людьми огромных просто­ров Сибири, долгое время остававшейся «неведомой землей» не только для европейских космографов, но и для дьяков московских приказов. Из­учение Сибири было начато первооткрывателями-землепроходцами, кото­рые сохранили в своих «отписках», «скасках» и челобитных живые впе­чатления пытливых наблюдателей. Круг их интересов был широк — не только пути, реки, залежи металлических руд, охота, рыболовство, земле­делие, но и языки, нравы и обычаи местного населения, а также возмож­ность и выгодность торговли и взаимоотношения между местными «княз- цами»[1]. Донесения первопроходцев и многочисленные «росписи», накопленные в сибирских воеводских канцеляриях, стали основой для свод­ных карт — «сибирских чертежей», наиболее полными из которых были различные редакции «Чертежной книги Сибири», составленной «тоболь­ским сыном боярским» С. У. Ремезовым в 1696-1703 гг.[2]

ЗНАКИ НА СКАЛАХ

Ученые-путешественники уже во второй половине XVII в. получили столь значительную письменную и устную информацию, что смогли со­ставить достаточно подробные описания Сибири и некоторой части Даль­него Востока[3]. Показателен пример голландца Николаса-Корнелиссона Витсена (1641-1717), автора первого сводного труда о Сибири и Даль­нем Востоке, вышедшего двумя прижизненными изданиями 1692 и 1705 гг. и переизданного в 1785 г.[4] Еще в молодости по личной просьбе Витсен был причислен к свите нидерландского посла Якова Борееля и вместе с посольством летом 1664 г. отправился в Москву, откуда через год вернулся на родину. В научной литературе распространено мнение, что Витсен пробыл в России несколько лет и много путешествовал по стране, так как иначе было бы невозможно собрать тот огромный мате­риал, который впоследствии составил его книгу о «Северной и Восточ­ной Татарии»[5]. В действительности же почти всеми описаниями Витсен обязан своим корреспондентам, о чем он сам писал, например, 29 ноября 1690 г. президенту Королевского общества в Лондоне Роберту Соутведу: «Почти 28 лет назад я ездил в Россию, и так как я находился там только ради своего любопытства, то вошел в сношения не только с русскими, но и с татарами всех родов. Там я впервые получил сведения о положении Московии и отдаленных стран. И с тех пор я не прекращал добывать све­дения разными способами и нашел путь получения и пересылки писем из самых северных и северо-восточных частей света»[6]. В числе корре­спондентов Витсена были столь просвещенные и хорошо знакомые с ма­териалами о Сибири люди, как думный дьяк Андрей Андреевич Виниус (1641—1715)[7] и Станислав Антонович Лопуцкий, придворный живописец царя Алексея Михайловича, переславший Витсену копию первой извест­ной русской карты Сибири — «Чертеж Сибирской земли», изготовленный тобольским воеводой П. И. Годуновым в 1667 г.[8] В книге Витсена приведе­ны образцы лексики многих народов России, в том числе и тюркских[9]. Ему приписывают и первые сведения о древнетюркских надписях[10]. Действи­тельно, среди прочих сведений о Сибири Витсен сообщает, что «недалеко от Верхотурья, на утесе, найдено несколько изображений и надписей из неизвестных букв. Об этих надписях, по преданию старейших людей та­мошнего населения, полагают, что они находились в том месте до покоре­ния страны московитами (что случилось более ста лет тому назад), так как нет никаких известий, когда и кем изображения были сделаны». Далее сле­дует описание утеса, который у местных жителей носил название «Писан­ный камень», и сообщение об обычае «вогулов и других язычников» при­носить жертвы[11]. Однако нее это описание свидетельствует не о сибирских надписях, а об уральских петроглифах, ибо Верхотурье (Верхотурский го­родок, ныне город в Свердловской области), основанное в 1598 г. близ восточных отрогов Среднего Урала, в верховьях р. Туры и ставшее «глав­ными воротами в Сибирь»[12], расположено очень далеко от зоны распро­странения древнетюркской письменности. Точно так же основано на не­доразумении мнение об упоминании «орхонских» памятников на карте С. У. Ремезова[13]. Но за 15 лет до выхода книги Витсена появилось более точное свидетельство о существовании неизвестных письмен на приени- сейских скалах.

Одним из первых образованных путешественников по Сибири был Николай Гаврилович Спафарий (Милеску), родившийся в знатной мол­давской семье (сам он себя называл греком «не только по религии, но также по происхождению»), получивший образование в Константинопо­ле и в Падуе, долго живший в Германии и Швеции, а в 1671 г., по прибы­тии в Москву, определенный переводчиком «эллинского, латинского и во- лошского языков» в Посольский приказ1“1. В начале 1675 г. Н. Г. Спафарий возглавил русское посольство в Китай. По возвращении (1678) он пред­ставил в Посольский приказ несколько географических трудов, в том числе «Книгу, а в ней писано путешествие царства Сибирского от города То­больского и до самого рубежа Китайского». Этот труд был первым под­робным географическим описанием Сибири, написанным очевидцем.

Спафарий приводит здесь не только личные наблюдения, но и все­возможные расспросные сведения. Описывает он и свой двухдневный путь по Енисею, от Енисейска до устья Ангары. О верховьях Енисея ему известны лишь рассказы местных жителей: «А до Большого порогу не доезжая есть место, утес каменной по Енисею. На том утесе есть вырезано на каменю неведомо какое письмо и межъ писмом и кресты вырезаны, так же и люди вырезаны, и в руках у них булавы... а никто не ведает, что писано и от кого»[14].

РУНЫ СИБИРИ

В конце второго десятилетия XVIII в. Сибирь, в том числе и ее архео­логические сокровища, все более привлекает внимание Петра. В знаме­нитых указах о запрещении грабительских раскопок и собирании вещей для Кунсткамеры было предписано также собирать и «камни с потпи- сью» (1718)[15]. А за год до этого, в 1717 г., в Петербург по приглашению Петра приехал из Данцига тридцатидвухлетний ученый Даниил Готлиб Мессершмидт (1685-1785), которому и были поручены научные иссле­дования в Сибири[16]. Вместе с немногими сотрудниками, к которым при­соединился в Тобольске пленный капитан шведской армии Филипп Иоганн Табберт (1676-1747), получивший после пожалования ему дво­рянства фамилию Страленберг[17], Мессершмидт осуществил небывалую по объему программу научных исследований, размах которых выявляет­ся лишь в последнее время, после первого издания его подневных запи­сей[18]. Вероятно, еще до приезда в Сибирь Мессершмидт располагал ка­кими-то сведениями о существовании там древней письменности; во всяком случае, сразу по прибытии в Тобольск он просит сибирского гу­бернатора князя А. М. Черкасского дать указание всем чиновникам дос­тавлять ему среди прочих раритетов «древние калмыцкие и татарские письма и их праотеческие письмена»[19].

В 1721-1722 гг. были открыты первые древние надписи на каменных стелах, изваянии и на обломке бронзового зеркала, зарисованные Карлом Шульманом, художником экспедиции, а также собраны сведения о место­нахождении многих других подобных письмен в долине Верхнего Енисея.

В 1722 г., вскоре после окончания Северной войны, Страленберг рас­стался с Мессершмидтом и покинул Сибирь, а в 1730 г. издал в Стокголь­ме книгу «Северная и восточная часть Европы и Азии», где опубликовал рисунки надписей[20]. Страленберг вслед за Мессершмидтом[21] назвал их «руническими» из-за близости в типе начертаний к хорошо известному в скандинавских странах письму. Это название не было точным, но в по­следующее время оказалось удобным и прочно вошло в научную терми­нологию.

Несколько ранее Страленберга, в 1729 г., об открытых экспедицией Мессершмидта надписях сообщил в небольшой публикации Г. 3. Байер, «первый тюрколог в Академии наук», переехавший в Петербург в 1726 г.[22] Байер предпринял также первую попытку идентификации над­писей, определив их как кельтское письмо.

Последующие находки каменных стел с руническими надписями в пределах Минусинской котловины, а со второй половины XIX в. и южнее Саян, связаны с именами многих исследователей, путешественников, краеведов. Наиболее велики заслуги Григория Ивановича Спасского (1783-1864), опубликовавшего в 1818 г. первый свод енисейской руники в своих «Древностях Сибири»[23]. Извлечения из этого труда, касающиеся надписей, были переведены академиком И. Ф. Кругом на латинский язык и изданы под названием «Inacriptiones Sibiricae» (СПб., 1822)[24].

Появление латинского перевода сообщений о сибирской рунике при­влекло внимание известных востоковедов того времени Абель-Ремюза и Г.-Ю. Клапрота, знакомых с широким кругом исторических источников, относящихся к Центральной Азии. Отмечая, что сходство с северными рунами может быть обманчивым, а сами надписи находятся в землях, где некогда обитали тюрки, Абель-Ремюз в рецензии на книгу Спасского тем не менее отнес надписи к усуням, которых он рассматривал как ветвь «индо-готов»; язык надписей при такой исходной посылке мог быть только индоевропейским[25]. Более правильную, как подтвердилось впоследствии, позицию выбрал Клапрот. Сопоставив зону распространения надписей с известиями китайских хроник о расселении енисейских кыргызов и на­личии у них письма, он предложил определить надписи как древнекыр­гызские[26]. Это была, по существу, первая научная дискуссия, связанная с атрибуцией памятников.

ОРХОНСКАЯ БИЛИНГВА

В последней трети XIX в. русские исследования в Центральной Азии и южных районах Восточной Сибири приобретают широкий размах[27]. Развитию экспедиционных исследований особенно способствовала дея­тельность сибирских отделов Географического общества, а также возник­новение в Минусинске первоклассного для того времени музея, основан­ного в 1877 г. H. М. Мартьяновым[28]. Деятельность этих местных центров существенно дополняла результаты великих центральноазиатских экспе­диций H. М. Пржевальского, его учеников и продолжателей. Наиболее активной научной силой в сибирских учреждениях Географического об­щества были политические ссыльные и деятели «сибирского областни­чества» — Г. Н. Потанин, H. М. Ядринцев, Д. И. Клеменц[29]. С именами двух последних связано одно из крупнейших открытий в тюркологии.

Уроженец Сибири и страстный ее патриот, Николай Михайлович Яд­ринцев (1842-1894) был признанным вождем наиболее демократическо­го направления в областничестве[30]. Незаурядный публицист и литератор, он в то же время был виднейшим деятелем Западно-Сибирского и Вос­точно-Сибирского отделов Географического общества, занимаясь глав­ным образом социолого-этнографическим изучением населения Сибири, а также историко-археологическими изысканиями[31].

Научным триумфом H. М. Ядринцева стала экспедиция в Северную Монголию летом 1889 г. С четырьмя спутниками он выехал туда на сред­ства и по поручению Восточно-Сибирского отдела Географического об­щества главным образом с археологическими целями, имея в виду, в част­ности, точное определение местоположения Каракорума, столицы первых Чингизидов. В долине р. Орхон Ядринцев уделил особое внимание ос­мотру городища Карабалгасун, стены и центральные («дворцовые») со­оружения которого сохранились во внешних обводах достаточно четко. «Наше внимание, — пишет Ядринцев, — обратила особенно группа гра­нитных обломков, лежавших в 600 шагах от дворца около каких-то валов и возвышений. Это были гранитные камни. Присмотревшись, мы увиде­ли на них высеченные барельефы и вскоре различили китайского лу, или типического дракона; рядом мы нашли его голову. Обломки доказали, что это было изваяние обелиска или монумента, где по закругленной части было сделано три дракона с каждой стороны, т. е. справа и слева они схо­дились головами внизу. Половина этого щита уцелела, и, взглянув на него, к изумлению мы увидели здесь изображение знакомых рунических зна­ков, которыми испещрены енисейские могильники. Затем на других об­ломках мы нашли, кроме тех же знаков, китайские надписи и как бы мон­гольские, на самом же деле оказавшиеся уйгурскими...[32] Воображение невольно работало, воскрешая картину прошлой жизни... Мы сознава­ли, что стоим у разгадки того, что занимало ученых-ориенталистов. Мы не могли не испытывать волнения и приятного трепета, который ощуща­ется накануне открытий, и эти блаженные минуты нравственного удов­летворения заставляют забывать... лишения дальних путешествий»[33]. А через две недели, узнав от местного монгольского населения о боль­ших камнях с подобными надписями, Ядринцев обнаружил в урочище Кошо-Цайдам, невдалеке от монастыря Эрдэни-цзу, два громадных ка­менных памятника с руническими и китайскими надписями и остатки значительных погребальных сооружений с мраморными статуями людей и животных. Изготовив копии 40 строк рун и части иероглифического текста, экспедиция спешно вернулась в Россию[34].

Сообщение Ядринцева и рассылка ряду крупных ученых литографи­рованных копий тех рисунков рунических знаков, которые он сделал, вызвали сенсацию. Незадолго до этого В. Р. Розен писал: «В науке исто­рической археологии девятнадцатый век останется вечно памятным дешифровкой письмен иероглифических и клинописных разных систем.

 

Не хотелось бы верить, что загадочные до сих пор сибирские надписи перейдут неразгаданными в 20-е столетие»[35]. Находка двуязычной над­писи открывала, казалось, столь желанные новые возможности. Но прежде необходимо было получить точные и полные копии иероглифического и рунического текстов, а также осуществить археологическое обследова­ние обнаруженных погребальных комплексов. Началась подготовка орхонской экспедиции Российской Академии наук под руководством академика В. В. Радлова. Ее опередила, однако, небольшая финская экспедиция.

Монастырь Эрдэни-цзу, Алтай субурган («Золотая ступа»)

 

 

Мысль М. А. Кастрена об Алтае и Сибири как прародине всех финно- угорских народов[36] побудила многих финских ученых искать там следы развитой цивилизации, которую можно было бы определить как прафин- скую. Загадочные надписи Сибири в связи с этой гипотезой стали весьма заманчивым объектом исследований и истолкований.

В 1883 г. в Хельсинки было основано «Финно-угорское общество» для объединения усилий в области урало-алтаистики. В 1887 г. финские ар­хеологи Иоганн-Рейнгольд Аспелин (1842-1915) и Отто-Хельмар Апе- ельгрен-Кивало (1853-1937) начали работы по изучению надписей на Енисее[37]. В течение двух сезонов они скопировали 32 надписи, а в 1889 г. крупнейший финский филолог Отто Доннер (1835-1909) издал первый относительно полный корпус енисейских надписей[38].

Участвуя в VIII археологическом конгрессе в Москве (январь-февраль 1890), где было сообщено об открытии в Монголии, О. Доннер и И. Р. Ас­пелин получили подробную информацию от H. М. Ядринцева. Уже 15 мая 1890 г. сотрудник Аспелина Аксель Олай Гейкель (1851-1924) был в Монголии; к концу августа работа по изготовлению эстампажей и фото­графированию памятников была закончена[39], а в 1892 г. вышел новый финский корпус рунических надписей, на этот раз орхонских[40].

Летом 1891 г. в Монголии начала работу хорошо подготовленная рус­ская экспедиция В. В. Радлова, активным участником которой был Дмит­рий Александрович Клеменц (1848-1914), ссыльный народоволец, ра­ботавший в Минусинском музее, и один из самых замечательных исследователей древностей Сибири конца XIX в.[41] Участвовали в экс­педиции и H. М. Ядринцев, а также фотограф и художник С. М. Дудин, топограф И. И. Щеголев и натуралист Η. П. Левин. Уже в следующем году, одновременно с финским, вышел подготовленный экспедицией «Атлас древностей Монголии», содержащий как копии надписей (фото­графии и эстампажи), так и результаты широких археологических об­следований всего комплекса памятников[42]. Условия для атрибуции и де­шифровки памятников были подготовлены.

Уже в финском атласе были опу­бликованы первые переводы китай­ских текстов обоих памятников из Кошо-Цайдама, выполненные Г. Де- вериа и Г. Габеленцем, которые по­зволили датировать памятники VIII в. и определить их как погре­бальные надписи двух видных дея­телей Тюркского каганата — кагана, китайская передача имени которо­го — Могилян, и его брата, имя которого в китайской передаче — Кюе-деле (Кюль-тегин)4'1.

Можно было полагать, что руни­ческие тексты памятников были на­писаны на одном из тюркских язы­ков. К поискам путей дешифровки надписей приступили В. В. Радлов и Вильгельм Томсен (1842-1927), известнейший датский филолог·’5. 25 но­ября 1893 г., «в самый тревожный день своей мирной жизни», как гово­рит Брендель, Томсен нашел разгадку енисейско-орхонских письмен; благодаря счастливой идее, основанной, конечно, на долгих предвари­тельных изысканиях, ему удалось установить фонетическое значение почти всех письмен в течение одного часа. 15 декабря открытие было доложено датской Академии наук; еще до этого заседания Томсен в де­кабре сообщил о своем открытии академику В. В. Радлову, и в январе 1894 г. Радлов представил в Академию наук, конечно, со ссылкой на от­крытие Томсена, свой опыт перевода надписей[43]. Оба Кошоцайдамских памятника были идентифицированы — они были воздвигнуты в честь Бильга-кагана и его брата Кюль-тегина. Карабалгасунский памятник от­носился к более поздней эпохе, но тюркский текст надписи практически не сохранился.

СОЗДАНИЕ ТЮРКСКОЙ РУНОЛОГИИ

В 1894-1895 гг. В. В. Радлов публикует вначале предварительный опыт перевода памятника в честь Кюль-тегина[44], а затем три выпуска «Древне­тюркских надписей Монголии»[45]. С этого времени изучение древнетюрк­ских памятников выделилось в особую отрасль тюркологии, признанной «столицей» которой стал в те годы Петербург.

В 1897 г. выходят новые исследования Кошоцайдамских надписей“14. Годом раньше В. Томсен публикует свою транскрипцию и перевод этих памятников[46]. Между тем сотрудники Орхонской экспедиции, хотя и без непосредственного участия В. В. Радлова, в поездках по Монголии и Туве открывают новые рунические памятники и проводят археологические ис­следования, давшие ценные результаты. В 1891 г. H. М. Ядринцев открыл Онгинский и Асхетский памятники[47], а Д. А. Клеменц тщательно обследо­вал городище Каралбалгасун и некоторые другие городища Северной Мон­голии и Тувы[48]. В 1893 г. Д. А. Клеменцем были найдены вторая Асхетская надпись и рунические надписи (черной краской) на скале Тайхир-чулу (Хой- то-Тамир). В 1897 г. E. Н. Клеменц в урочище Баин-Цокто обнаружила древ­нетюркский погребальный комплекс, в составе которого были два гранит­ных столба, покрытые руническими знаками. Это был памятник Тонькжука, которому В. В. Радлов посвятил выпуск «Атласа древностей Монголии» и специальный выпуск «Древнетюркских надписей Монголии»[49].

С 1897 г. активно включается в изучение древнетюркских памятников талантливейший ученик В. В. Радлова П. М. Мелиоранский[50]. Особый ин­терес представляет его публикация памятника в честь Кюль-тегина, не утратившая своего значения и поныне; она смело может быть названа образцовой публикацией древнетюркского памятника, совмещающей тща­тельное текстологическое исследование, подробный лингвистический анализ и всесторонний историографический комментарий. Несколько позднее, в 1909-1911 гг., В. В. Радлов издает серию статей, где изложены различные соображения о древнетюркских диалектах и разбираются но­вые находки из Восточного Туркестана — фрагменты «рун на бумаге» (восемь, опубликованных А. Лекоком, и один, переданный В. В. РадловуС.Ф. Ольденбургом)[51]. Отдельно публикуются надписи, обнаруженные в Яр-хото (1898) Д. А. Клеменцом[52].

Другим центром изучения древнетюркской рунической эпиграфики оставался к началу XX в. Гельсингфорс (Хельсинки). Финно-угорское общество продолжало субсидировать полевые исследования, хотя и в значительно меньших масштабах, издавало важнейшие труды В. Том­сена, публикации О. Доннера, А. Гейкеля, Г. И. Рамстедта. В 1896- 1897 гг. в Восточном Казахстане и на Алтае работала экспедиция Отто Доннера-младшего (1871-1932), открывшая несколько мелких надпи­сей, к сожалению, не опубликованных[53]. В 1898 г. в долине Таласа, а затем в Восточном Туркестане работала экспедиция X. И. Гейкеля (1865- 1937), некоторые результаты которой были опубликованы в 1918 г.[54] В 1898 г. О. Доннер отправил в Монголию своего ученика, в то время более монголиста, чем тюрколога, впоследствии ставшего одним из со­здателей современной алтаистики, Г. И. Рамстедта (1873-1950). В 1900 г. им была открыта Суджинская руническая надпись. В 1909 г., вновь вер­нувшись в Монголию, Рамстедт повторно исследовал памятник Тонью- кука (материалы были опубликованы его учеником Пенти Аалто в 1958 г.), скопировал открытую ранее Суджинскую надпись, а затем воз­ле оз. Шине-усу обнаружил новый крупный рунический памятник, пер­воначально названный им «Селенгинским камнем»54.

Стела в Бапк-Ульгинском аймаке. С. Г. Кляшторный и шофер К. Шишкин. 197& г.

 

 

В 1906-1910 гг. три поездки в Туву и Монголию совершил по заданию Финно-угорского общества И. Г. Гранэ (1882-1956), который открыл не­сколько новых енисейских памятников и исследовал рунические надпи­си на скале Тайхир-чулу, близ р. Хойто-Тамир[55].

Первые результаты сопоставления исторических сведений, содержа­щихся в надписях, с материалами китайских династийных хроник были сообщены в 1894-1896 гг. В. В. Радловым, В. Томсеном и Э. Парке­ром[56]. Общую оценку проделанной ими в этом направлении работы дал В. В. Бартольд: «Было необходимо выяснить, насколько надписями под­тверждается и дополняется хронологическая канва, установленная пе­реводчиками китайских летописей, и насколько надписи дают нам но­вые факты или новое освещение фактов по сравнению с тем, что могли дать китайцы. По вопросу о хронологической канве Томсен пришел к заключению, что среди рассказанных событий, кроме смерти Кголь-те- гина и, может быть, его отца, нет ни одного, которое бы можно было с полной уверенностью отождествить с каким-нибудь определенным со­бытием, отнесенным в китайских летописях к определенной дате. Из­вестно, что вышедшая скоро после этого работа Маркварта дала целый ряд таких отождествлений, причем результатом исторического иссле­дования было установление нового лингвистического факта — своеоб­разной системы счисления некоторых турецких народностей того вре­мени»[57].

Начало историографической интерпретации надписей было положе­но опубликованными в 1897-1903 гг. трудами В. В. Бартольда[58], И. Мар- кварта[59], П. М. Мелиоранского[60], Ф. Хирта[61] и Э. Щаванна[62], в которых начата разработка методики исследования рунической эпиграфики и дана оценка памятников как источника для истории Центральной и Средней Азии.

Можно отметить следующие важнейшие результаты, достигнутые в эти годы: а) была установлена система счисления и хронология па­мятников Кюль-тегину и Могиляню (В. Банг, И. Маркварт), что даловозможность идентифицировать сообщения надписей с сообщениями китайских и отчасти арабских источников (И. Маркварт, В. В. Бартольд); хронология памятника Тоньюкука и Онгинской надписи оставалась неяс­ной, а датировка енисейских памятников не была произведена даже при­ближенно, хотя особенности палеографии и свидетельствовали как будто о большей архаичности сибирской руники; б) по некоторым важным про­блемам, затронутым в надписях, были сравнительно подробно изучены ма­териалы китайских источников, что позволило шире представить истори­ческий фон и взаимные связи событий, упомянутых в надписях (Ф. Хирт,Э.Шаванн); в) были определены в общих чертах основные аспекты исто­риографического изучения памятников: историко-политический, этноло­гический, культурно-исторический и социальный (последний — только в работах В. В. Бартольда); г) была сделана первая попытка сопостав­ления сообщений памятников, материалов арабских, персидских, ки­тайских, византийских и армянских источников для построения об­щей истории тюркских каганатов VI-VII в.[63]

С середины первого десятилетия XX в. интерес к руническим памят­никам несколько снижается. А. Н. Самойлович следующим образом ха­рактеризует новый период: «П. М. Мелиоранский, самый молодой из трех главных участников разработки памятников турецкой рунообразной пись­менности, наиболее близкий к В. Томсену по научной точности своих исследовательских приемов, был рано похищен у науки смертью... В. В. Радлов с началом появления из песков Китайского Туркестана обиль­ных памятников уйгурской письменности отошел от надписей Монголии и Сибири, которые он все (не считая позднее открытых Рамстедтом и Котвичем) проработал в предварительном виде, снабдив глоссариями и грамматическим очерком. В. Баиг, давший несколько статей по памятни­кам енисейско-орхонской письменности и открывший особую систему сочетания единиц и десятков в числительных этих надписей, не задер­жался на этих памятниках, а занялся детальным изучением Codex Cumanicus’a и увлекся подготовительными исследованиями по истори­ческой грамматике турецких языков. Вамбери ограничился не имевшими большого значения заметками по языку турецких рун. Рамстедт, более монголист, чем турколог, только на время вошел в число исследователей турецких памятников Монголии, чтобы выпустить в свет издание и пере­вод открытых им самим надписей»[64]. Особое место в дальнейшем изуче­нии древнетюркской руники принадлежало В. Томсену. «С 1893 по 1927 г. в центре научных интересов В. Томсена, вопреки его первоначальным намерениям, оставались вырезанные на камнях и сохранившиеся в Мон­голии и Сибири памятники турецкой руновидной письменности, в изуче­ние языка которых знаменитый датский ученый продолжал, с некоторы­ми перерывами, все более и более углубляться по мере расширения своих туркологических познаний и по мере развития туркологии трудами дру­гих ученых разных стран, особенно в связи с богатейшими находками памятников древнего турецкого языка при археологических раскопках в Китайском Туркестане»[65].

Две главные причины обусловили отход большинства исследователей от дальнейшего углубленного изучения орхоно-енисейских памятников — во-первых, появление большого числа новых материалов из Восточного Туркестана, изучение которых привело к ряду открытий сенсационного характера, и, во-вторых, завершение первоначальной обработки орхоно-енисейских текстов. Для получения новых данных требовалась длитель­ная кропотливая работа, не сулящая, как казалось, значительных резуль­татов. Ошибочность этого представ­ления стала очевидной после публи­кации В. Томсеном новых работ — «Turcica» (1916)[66] и «Древнетюрк­ские надписи из Монголии» (1922)[67], которые завершили его бо­лее чем тридцатилетний труд над древнетюркскими руническими па­мятниками.

Вместе с тем были открыты но­вые памятники, издание и перевод которых осуществили В. Томсен («руны на бумаге» из Восточного Турке-стана)[68], Г. И. Рамстедт (Суджинская и Селенгинская надписи), В. Л. Котвич и А. Н. Самойлович (надпись в Ихе Хушоту)[69].

Голова статуи Кюль-тегина из погребального комплекса в Кошо• Цайдаме. VIII в. Монголия.После открытия В. J1. Котовичем надписи Ихе Хушоту (памятник Кули-чору) в 1912 г. находки, как, впрочем, и специальные поиски но­вых крупных памятников рунической письменности, надолго прекрати­лись. Основным содержанием тюркской рунологии на несколько деся­тилетий стали освоение уже опубликованных материалов и пересмотр достигнутых ранее результатов. Этот процесс не изменило открытие новых мелких и весьма трафаретных по содержанию и языку енисей­ских надписей, как и находки еще более кратких надписей, а иногда и отдельных знаков в других районах распространения древнетюркского рунического письма.

Историографическое изучение надписей проводилось в этот период В. Томсеном, по-новому решившим вопрос о датировке некоторых собы­тий, упомянутых в надписи Тоньюкука; П. Пельо, продолжившим работу по привлечению к интерпретации памятников китайских литературных свидетельств[70]; Г. Е. Грумм-Гржимайло, привлекшим надписи для решения некоторых историко-географических и этнографических проблем[71]; В. В. Бартольдом, широко использовавшим материалы памятников для культурно-исторических исследований.

Вклад В. В. Бартольда особенно велик; его последней крупной работой были широко известные «Двенадцать лекций по истории тюрков Средней Азии», прочитанные в Стамбульском университете летом 1926 г. В «Лек­циях» В. В. Бартольд подвел итоги своих многолетних исследований в об­ласти истории тюркоязычных народов[72]. В эти годы В. В. Бартольд оконча­тельно сформулировал отношение к надписям как историческому источнику, отразив в своей оценке состояние историографии Средней Азии и степень филологической изученности древнетюркских рунических текстов: «По­мимо своего лингвистического значения, надписи имеют не меньше значе­ния и для историка как рассказ турок VIII в. о себе, во многом дополня­ющий сведения китайских источников. Необходимо, однако, помнить, что, хотя со времени открытия датским лингвистом Томсеном ключа к чтению надписей прошло уже более 30 лет, дело разбора далеко не закончено и толкование многих мест остается спорным. Попытки без знания языка, на основании существующих переводов, пользоваться надписями как исто­рическим источником могут привести и часто приводили к совершенно ошибочным историческим выводам»[73].

Новый этап изучения орхоно-енисейской письменности, начавшийся в 1930—1940-х гг., связан с серьезными изменениями в состоянии тюрк­ской филологии. Благодаря вовлечению в круг исследуемых памятников древнеуйгурских текстов, словаря Махмуда Кашгарского и некоторых других материалов, их постепенному освоению область изучения древ­нетюркских языков значительно расширилась. Были предприняты попыт­ки построения исторической классификации и исторической грамматики тюркских языков, усилился интерес к поискам родственных связей этих языков с другими языками, близкими к ним в материальном и типологи­ческом отношениях (алтаистика). В этих условиях резко возросла роль древнейших тюркских языковых памятников для дальнейшего развития тюркского и «алтайского» языкознания. В то же время новые материалы позволили отчасти пересмотреть как переводы памятников, так и те вы­воды филологического и исторического порядка, которые были сделаны в конце XIX — начале XX в.

Первая попытка в этом направле­нии, предпринятая X. Н. Оркуном, не была признана удовлетвори­тельной, однако опыт составления корпуса рунических надписей сам по себе заслуживает внимания79. Впервые после известных работ В. В. Радлова появились достаточ­но подробные описания языка древ­нетюркских памятников80. Особое значение для изучения древнетюр­кской письменности имеют обобща­ющие труды С. Е, Малова (1951- 1959)81, издание которых послужи­ло толчком к резкому расширению работ по сравнительно-историчес­кому изучению тюркских языков.

Весьма важны грамматические очерки языка древнетюркских руни­ческих памятников, опубликованные сопоставительно с грамматическими очерками других древнетюркских и современных тюркских языков®3, а также сравнительный анализ древ­нетюркских языковых фактов в си­стеме общего описания фонологии, морфологии и синтаксиса тюркских языков83. Наконец, выход в свет «Древнетюркского словаря», история сорока лет, и публикация словаря значение для развития тюркологических и общеалтаистических исследований в мировом масштабе[74]. Направ­ление дальнейших исследований, по новейшей оценке, наиболее настоя­тельно диктуется необходимостью изучения графической системы руники (эволюция графики, относительная и абсолютная датировка памятников на ее основе, отражение в графике звуковой стороны языка и проблема соотношения: графема — фонема — вариант фонемы), диалектных разли­чий в языке памятников и диалектных отношений орхоно-енисейских памятников к остальным древнетюркским памятникам, системного описа­ния грамматического строя каждого памятника в отдельности и в сопо­ставлении друг с другом[75]. В этих направлениях плодотворными стали 80-е гг. XX в. Вместе с тем сохраняет значение работа по ревизии и пере­изданию уже известных текстов, ведущаяся в продолжение последних двух десятилетий[76].

Новый этап открытий и полевого изучения древнетюркских памятни­ков Центральной Азии, их последующего издания и интерпретации свя­зан с работами двух крупнейших экспедиций — Саяно-Тувинской архео­логической экспедиции Ленинградского отделения Института археологии АН СССР под руководством А. Д. Грача и Советско-монгольской истори­ко-культурной экспедиции под руководством А. П. Окладникова и В. В. Волкова. В составе обеих экспедиций функционировал эпиграфи­ческий отряд. Работами этих отрядов руководили: в Туве — С. Г. Кляш- торный (1968-1973), а затем Д. Д. Васильев, в Монголии — С. Г. Кляш- торный (1968-1969, 1974-1989).

Работы на Верхнем Енисее имели своим результатом кроме ряда статей издание сводного корпуса[77]. Работы в Монголии породили це­лую серию открытий памятников, большая часть которых была опуб­ликована[78].

СОГДИЙСКАЯ ЭПИГРАФИКА ТЮРКОВ

Многовековые контакты согдийцев с тюрками и другими народами Центральной Азии — одна из наиболее ярких страниц истории мировой культуры. Манихейские рукописи, открытые в Турфане, свидетельству­ют о роли согдийцев в уйгурских государствах VIII—IX вв. О согдийско- тюркских связях говорят и древнетюркские (рунические и уйгурские), и согдийские тексты. Тюрки и уйгуры познакомились с манихейством и буддизмом через посредство согдийцев, а курсивное уйгурское письмо прямо продолжает согдийское. По словам В. В. Бартольда, «заслуги сог­дийцев в деле распространения алфавита семитского происхождения дают им право на место в истории рядом с финикийцами», а значение согдий­цев в международной торговле «едва ли уступало торговому значению финикийцев в древности»[79].

Великая центральноазиатская эстафета письменности, начатая согдий- цами, была подхвачена тюрками, уйгурами и, позднее, монголами: от уйгурского берет свое начало монгольское письмо, монголы передали письменность манчьжурам. Примечательно, что уже на первом этапе этой эстафеты тюрки выступали не только в роли учеников: согдийский алфа­вит, заимствованный тюрками, был дополнен буквой I (палеографиче­ски — согд. г с диакритикой), и в таком — модифицированном — виде его применяли (вероятно, уже со второй половины VIII в.) и сами согдий- цы. Этот вариант курсивного согдийского письма принято именовать «уй- гурско-согдийским», он известен по согдийским рукописям из Дуньхуана и Турфана, а также по Карабалгасунской надписи, открытой H. М. Яд- ринцевым в 1889 г. в Северной Монголии, на левом берегу р. Орхон, сре­ди развалин древней столицы уйгуров.

Надпись содержала три версии — китайскую, древнетюркскую ру­ническую и согдийскую. Первоначально согдийская версия была при­нята за уйгурскую. H. М. Ядринцев доставил в Петербург один фраг­мент этой версии, содержащий 4 строки; еще несколько фрагментов было открыто экспедициями А. Гейкеля (1890) и В. В. Радлова (1891). Лишь в 1909 г., после открытия и идентификации согдийских рукописных тек­стов из Восточного Туркестана, Ф. В. К. Миллер установил, что эта вер­сия Карабалгасунской надписи составлена на согдийском языке[80]. Фо­тографии эстампажей большинства дошедших до нас фрагментов согдийской версии опубликованы в «Атласе» В. В. Радлова''[81]. Издание текста и первый перевод всех согдийских фрагментов принадлежит

О.Хансену[82]. Существенные коррективы в чтение согдийской версии внес Ютака Иосида[83].

Древнетюркская руническая версия Карабалгасунской надписи унич­тожена почти целиком, так что о содержании надписи можно судить главным образом по китайской версии, хорошо сохранившейся; эта вер­сия издавалась несколько раз[84].

Открытием и атрибуцией согдийской версии Карабалгасунской над­писи было положено начало целой серии находок согдийской эпиграфики тюрков в Монголии, при­несших во многом неожиданные результаты. И главной из таких находок стало открытие Бугут- ской стелы.

В 1956 г. монгольский археолог Ц. Доржсурэн обнаружил в об­ширной межгорной котловине Бу- гут (Оленья падь), примерно в 27 км к северо-востоку от центра Их Тамир-сомона и в 5 км север­нее левого берега р. Хойт-Тамир, близ левого берега маленькой реч­ки Байн Цаган, впадающей в Хойт- Тамир, погребальный комплекс тюркского времени. В состав ком­плекса входила стела, установлен­ная на спине каменной черепахи. Три стороны стелы покрывала частично сохранившаяся курсивная надпись, которую Ц. Доржсурэн посчитал за уйгурскую. В 196S г. Доржсурэн сообщил С. Г. Кляшторному о своей на­ходке, после чего стела, перемещенная в краеведческий музей г. Цэцэрлэг (центр Архангайского аймана), была там обследована и сфотографирова­на. По фотографиям В. А. Лившиц определил язык стелы как согдийский. Изучение комплекса и стелы было продолжено в 1969 г. (С. Г. Кляштор- ный), 1970 г. (В. А. Лившиц), а в 1982 и 1984 гг. проведены раскопки ком­плекса (С. Г. Кляшторный, В. Е. Войтов).

Остатки Карабалгасунского памятника. IX в, МонголияИсследование текста Бугутской стелы показало, что она является эпи­тафией четвертого тюркского кагана Таспара (Тобо-кэхань китайских ис­точников), умершего в 581 r.,s

Историческое значение Бугутской надписи, несмотря на ее фрагмен­тарность, очень велико. Это единственный известный в настоящее время письменный памятник, составленный на территории первого Тюркского каганата и отражающий традицию его официальной историографии. Вместе с тем надпись является самым значительным памятником согдий- ско-тюркскнх культурных связей, получивших особое значение в период, когда первое тюркское государство, не имевшее еще своей письменно­сти, пользовалось согдийским языком и письмом в официальных тек­стах,как, очевидно,и в канцеляр­ском обиходе каганской ставки.

Согдийско-тюркские контакты в эпоху Первого каганата получили новый мощный импульс, особен­но после того, как в 60-е гг. VI в. каганат стал политическим геге­моном всей Центральной Азии и вел борьбу за контроль на Шел­ковом пути.

В 1969 г. С. Г. Кляшторный, ис­пользуя краткую информацию па­леонтолога И. А. Ефремова, обна­ружил на юге Гоби, близ горной гряды Сэврэй, небольшую мра­морную стелу с плохо сохранив­шимися рунической и согдийской надписями. Как выяснилось, это была триумфальная надпись уй­гурского Бёгю-кагана, возвращав­шегося в 763 г. из победоносного похода в Китай[85].

С южных окраин Гоби нам предстоит теперь вновь вернуть­ся в северо-западную Монголию.

В 10 км к востоку от слияния рек Ёлёнтын-гол и Хойто-Тамир, в степи вблизи дороги возвышает­ся останец — скала Тайхир-чулу.

Местоположение скалы, причуд­ливый вид и, главное, значитель­ная удаленность ее от горных хребтов породили много легенд о ее происхождении. Высота скалы достигает 15 м, периметр ее на уровне земли — 62 м. На всех сторонах скалы, примерно до уровня 4 м над по­верхностью земли, имеются надписи — выбитые или нанесенные крас­кой. Еще в 1S93 г. Клеменц обнаружил на Тайхир-чулу и сделал копии 11 рунических надписей (одна выбита, остальные начертаны черной икрасной красками). Эти копии были опубликованы В. В. Радловым, ему же принадлежит и попытка чтения этих надписей[86]. В последние годы к руническим надписям Тайхир-чулу обращались А. Габен[87], Ж.-П. Ру", П. Ааалто[88]; опубликованы копии нескольких надписей, сделанные еще в 1909 г. финским ученым Гранэ[89], в 1969 г. эти надписи детально об­следовал С. Г. Кляшторный.

В 1970 г. В. А. Лившиц обнаружил на Тайхир-чулу две уйгурские и одну согдийскую надписи. Все надписи сделаны черной краской, напи­саны по вертикали. Чтение их сильно затруднено тем, что поверх них нанесены автографы (масляной краской) современных посетителей, од­нако в согдийской надписи удалось восстановить несколько строк[90].

 

Кляшторный С. Г.

 Из книги «История Центральной Азии и памятники рунического письма», 2003


[1]Открытия русских землепроходцев; Титов. Сибирь в XVII веке.

[2]  О жизни и трудах С. У. Ремезова см.: Гмьденберг. Семен Ульянович Ремезов. О пред­шествующей русской картографической традиции см.: Рыбаков. Русские карты Московии XV — начала XVI веков.

[3]  Подробно см.: Андреев. Очерки по источниковедению.

мятников. С. 11.

[5]  См., например: Пытш. История русской этнографии. С. 213; Катаное. Голландский путешественник Ник. Витсен. С. 248-249.

[6]  Цит. по: Андреев. Очерки. С. 93.

[7]  О географических трудах А. А. Виниуса, касающихся Сибири, и его связях с Витсе- ном см.: Андреса. Очерки. С. 52-54. Там же. С. 90 — о знакомстве и переписке Витсена с царем Петром Алексеевичем.

sАлексеев. Один из русских корреспондентов Ник. Витссна. С. 51-60.

5  Кононов. История изучения. С. 23.

[10]  См., например: Веселовский. Орхонские открытия. С. 61; Бернштам. Социально- экономический строй орхоно-ениссйских тюрок. С. 11; Батманов. Язык енисейских па­

[11]  Рад.юв. Сибирские древности. Прнл. С. 5.

|:Бахрушин. Русское продвижение за Урал. С. 147. Один голландский документ того времени (1675 г.) упоминает Верхотурье в столь же точно определенном географическом контексте, см.: Ловягин. Посольство Кунраада фан-Клснка. С. 341.

15  Насколько неоправданно это последнее утверждение, встречающееся практически во всех работах, затрагивающих историю открытия древнетюркских памятников, показал А. Н. Кононов (История изучения. С. 24).

[14]   Румынский исследователь биографии Спафария Г. И. Константин отождествляет упоминаемые здесь пороги с Большим порогом в Саянском каньоне Енисея, а надписи — с наскальными древнетюркскими надписями по рекам Ак-Юс и Кара-Юс. Однако более прав Л. Р. Кызласов, отмечающий, что «из сообщения Н. Спафария невозможно заклю­чить, о каких надписях идет речь». См.: Constantin.Thefirstmention. P. 151-157; Кызла­сов. Начало сибирской археологии. С. 45.

[15]  Кызласов. Начало сибирской археологии. С. 47-49; Формозов. Очерки по истории русской археологии. С. 25-30.

[16]  Иовлянская. Даниил Готлиб Мессершмидт.

[17]  Иовлянская. Филипп Иоганн Страленберг.

15  О выборочных и полных изданиях дневников Мессершмидта и их значении для из­учения языков и археологии Сибири, а также о научных заслугах Страленберга см.: Коно­нов. История изучения. С. 47-52,58-63; Кызласов. Начало сибирской археологии. С. 48-52; Бернштам. Социально-экономический строй орхоно-енисейских тюрок. С. 12-13.

[19]  Радлов. Сибирские древности. Прил. С. 138.

[20]  Strahlenberg. Das Nord- und Östliche Theil. Tab. V. XII. Факсимильноепереизданиекниги: Srudia Uralo-Altaica. Т. VIII. Szegel, 1975.

[21]  Радлов. Сибирские древности. Прил. C. 5-6.

[22]  Кононов. История изучения. С. 32.

[23]  О Г. И. Спасском, его научной и издательской деятельности см.: Шидловский. Григо­рий Иванович Спасский. С. 447-448; Кононов. История изучения. С. 98.

[24]  Историю открытия и изучения енисейских рунических памятников, а также их пе­речни и характеристики см.: Ядринцев. Древние памятники и письмена в Сибири. С. 456- 476; ДТС. C. XXII-XXV1I; Щербак. Енисейские рунические надписи. С. 111-134 (там же подробная библиография).

[25]  Рецензия была напечатана в Париже (Journaldes Savants. 1822. Octobre. P. 595-602) и переведена Г. Спасским для издававшегося им в Петербурге «Азиатского вестника» (1825. Кн. IV. С. 285-303); в примечаниях к переводу рецензии Спасский приписал надписям монгольское происхождение.

[26]  Klaprolh. Sur quelques antiquites de la Siberie. P. 10-11.

[27]  Бартольд. История изучения Востока. C. 238-241; Мурзаев. Монгольская Народная Республика. С. 46-54.

[28]  Кон. Исторический очерк; Яворский.H. М. Мартьянов.

[29]  О сибирском «областничестве» и его роли в истории изучения Сибири см.: Мирзоев. Историография Сибири. С. 295-351; Сесюнина. Г. Н. Потанин и H. М. Ядринцев.

[30]   Оценку общественно-публицистической деятельности H. М. Ядринцева см.: Кор- жавин, Мирзоев, Яновский. К характеристике сибирского областничества. С. 138-151.

[31]  Лемке. Ядринцев. Биографический очерк.

[32]   Впоследствии было установлено, что третья письменность Карабалгасунского па­мятника — согдийская.

[33]  Ядринцев. Отчет экспедиции на Орхон, совершенной в 1889 г. С. 79-81.

[34]  Там же. С. 103-107; Ядринцев. Путешествие на верховья Орхона. С. 257-272.

[35]  Розен. [Рец. накн.:] Inscriptions de l’Jenissei. P. 444; см. также: Розен.Suum cuique. C. 323-325.

[36]  См. подробнее: Штернберг.Кастрен. С. 45.

[37]  Aalto. Oriental studies in Finland. P. 93-96.

[38]  [Aspelin, Donner],Inscriptions de l’Jenissei. В 1889 г. Аспелин и его сотрудники про­должили работы на Енисее и открыли четыре новые надписи; полное описание итогов трех экспедиций опубликовано позднее, см.: Appelgren-Kivalo. Altaltaische Kunstdenkmäler.

4UAalto.Oriental studies in Finland. P. 97-98.

[40]   [Heikel.]Inscriptions de POrkhon.

[41]   ОД. А. Клеменцесм.: Попов.Д. А. Клеменц, его жизнь и деятельность. С. 7-63; Могилянский. Памяти Д. А. Клеменца. C. I-VII; Кляшторный. Д. А. Клеменц. С. 139-146.

[42]  Радлов. Атлас древностей Монголии. В 1893, 1896 и 1899 гг. вышло еще три выпус­ка «Атласа». Отчеты сотрудников экспедиции изданы в «Сборниках трудов Орхонской экспедиции». СПб. Вып. I (1892), И (1895), V (1901).

Бартольд. Томсен и история Средней Азии. С. 7; см. также в том же сб. статью: Самойлоиич. Вильгельм Томсен и туркология. С. 17-21. Метод дешифровки, изложенный Томсеном з его статье на пятнадцати страницах, характерен строгостью филологических приемов: Thomsen.Dechiffrement. 1893 (отдельный оттиск). Статья опубликована на рус­ском языке в переводе В. Р. Розена (ЗВО. 1894. Т. VIII. С. 327-337).

А7Radloff. Die alttürkischen Inschriften der Mongolei.

Ibid. 1. Lfg. (1894), 2. Lfg. (1894), 3. Lfg. (1895).

[46]Thomsen. Inscriptions de l’Orkhon. P. 1-224.

31  Ядринцев. Отчет и дневник. С. 43^4, 46—48.

[48]  Клеменц. Археологический дневник. С. 1-74.

[49]  Радлов. Атлае древностей Монголии. Вып. IV; Radloff.Die alttürkisclien Inschriften der Mongolei.

“ Мелиоранский. Об орхонских и енисейских надгробных памятниках. С. 263-292; Он же. Памятник в честь Кюль-тсгина. С. 1-144; Он же. Два серебряных сосуда с енисей­скими надписями. С. 17-22; Он же. Небольшая орхонская надпись. С. 34-36. Памяти П. М. Мелиоранского посвящен «Тюркологический сборник» (1972. М., 1973), где в не­скольких статьях (см. особенно: Щербак. П. М. Мелиоранский и изучение памятников. С. 24-35) рассмотрено значение его научных трудов для тюркской филологии.

[51]  Radio//. Aittürkischen Studien. VI. S. 1213-1220. III. S. 1025-1029. IV. S. 304-326. V. S. 427-452.

[52]  Radio//. Altuigurische Sprachproben aus Turfan. S. 55-83.

[53]  Aaho. Oriental studies in Finland. P. 9-100.

[54]  Heikel. Altertümer aus dem Tale des Talas.

[55]  Granö. Über die geographische Verbreitung und Formen. S. 1-55; Aaho. Oriental studies in Finland. P. 119-119.

[56]  Кромеуказанныхработсм.: Parker. Thousand years of the Tartars.

“ Бартольд. Томсен siистория Средней Азии. C. 11-12.

65Barthold. Historische Bedeutung. S. 1-36; Id. Quellen. S. 1-29; Бартольд. Новые ис­следования. C. 231-260; Он же. Система счисления орхонских надписей. С. 171-173.

[59]   Marquart. Historische Glossen. S. 167-200; Id. Chronologie. Об И. Маркварте см.: Бартольд. Памяти И. Маркварта. С. 387-402.

[60]  Мелиоранский. Об орхонских и енисейских надгробных памятниках. С. 263-292; Он же. Памятник в честь Кюль-Тегина. С. 1-144. Эта последняя работа — блестящий обра­зец глубокого историко-филологического исследования одного из крупнейших рунических памятников, не потерявшая своего значения до настоящего времени. О жизни и трудах П. М. Мелиоранского см.: Самойлович. Памяти П. М. Мелиоранского. С. 1-24.

[61]   См.: Кллшторный. Древнетюркские памятники. С. 7, сн. II.

[62]   См. там же. С. 7, сн. 10.

[63]   Chavannes. Documents. Pt. IV. Этот раздел работы Э. Шаванна получил, однако, су­ровую оценку в рецензии В. С. Бартольда (Бартольд. Рецензия. C. 162-IS5).

[64]   Самойлович. Вильгельм Томсен и туркология. С. 24-25.

[65]  Там же.

[66]   Thomsen. Turcica. P. 1-107; Id. Une lettre meconnue. P. 1-9.

[67]   Thomsen.Gammel-tyrkiske Indskrifter fra Mongoliet. S. 121-175.

[68]  Thomsen.Blatt. S. 296-306; Id. Dr. M. A. Stein’s manuscripts. P. 181-227; Id. Fragment. P. 1082-1083.

[69]  Kolwicz, Samoilowitch. Le monumentsturc. P. 60-107.

[70]  Кромецитированнойработысм.: Pelliot. Fille de Mo-tch’o qaghan. P. 3-8; Id. Origine de T’ou-kiue. P. 687-689; Id.L’edition collective. P. 113-182; Id. Les systemes decrirurc. P. 284-289.

[71]  Грумм-Гржимайло.ЗападнаяМонголия.

[72]  Турецкое издание этой работы (Стамбул, 1927) неудовлетворительно. Мы использо­вали немецкое издание, в подготовке которого принимал участие вплоть до своей кончи­ны сам В. В. Бартольд (Barthold. 12 Vorlesungen; Id. Histoire des Turcs); см. теперь: Бар­тольд. Сочинения. Т. V.

[73]  Бартольд. Современное состояние. С. 4.

ы ДТС; Clauson.Anetymologicaldictionary.

[75]Кононов. Грамматика языка; Кондратьев. Грамматический строй.

м Подробную библиографию см.: Трыярски Э. Новые исследования по древнетюрк­ским памятникам в Монголии и методология издания рунических надписей // Олон улсын монголч эрдэмтнин I их хурал. Т. И. Улаанбаатар, (973. С. 170-175; Scharlipp.Ап introduction.

[77]Васильев. Корпус тюркских рунических памятников.

Предварительные сообщения и оценки эпиграфических исследований были опуб­ликованы С. Г. Кпяшторным в издаваемых Институтом археологии АН СССР (РАН) еже­годных сборниках «Археологические открытия» (1969-1989). См. также: Кляштор­ный С. Г. Древнетюркская письменность. С. 254-264; Кляшторный, Лившиц. Открытие и изучение древнетюркских и согдийских памятников. С. 37-60; Кляшторный. Эпигра­фические работы в Монголии. Р. 7-32; Кляшторный. Новые эпиграфические работы. С.112-133.

юБартольд. О языках согдийском и тохарском. С. 467.

[80]  Miller. Ein iranisches Sprachdenkmal. S. 726-739; ср. также: Müller. Hofstaat. S. 207-213.

[81]   Радлоа.АтласдревностейМонголии. C. ΧΧΧΠ-XXXV.

Hansen. Zur soghdischen Inschrift. S. 3-39.

[83]Julaka Joshida.Some new readings. P. 117-123.

M[Heikel],Inscriptions de POrkhon. P. XXVill-XXXVIII; Shelgeln. Die chinesische Inschrift; Васильев.Китайскиенадписинаорхонскихпамятниках (ср. также: Radloff. Die alttürkische Inschriften. S. 286-291). Из исследований, в которых использованы данные китайской версии, наиболее важны: Marquart. Historische Glossen. S. 172-200; Chavaiwes, Pelliot. Une traite manicheen. P. 177-223.

[85]   Кляшторный, Лившиц.Совройский камень. С. 106-112; Klyaclorny, Livsic. Une inscription inedite. P. 11-20.

[86]   Radloff. Die alttiirkishen Inschrigften der Mongolei. S. 260-268. Оркун (II, 102 сл.) воспроизвел факсимиле и почти неизменные транскрипции этих надписей, данные Рад­ловым.

пGabain. Inhalt.

[88]Aaito. Materialen. S. 62-65.

ibid. S. 67-76.

[90]Подробнее об открытии и изучении древней эпиграфики Монголии см.: Кляштор­ный, Лившиц. Открытие и изучение древнетюркских и согдийских памятников. С. 37-60.

О   международном резонансе, который получили открытия согдоязычных памятников в Монголии, см.: Bazin. Les Turcs et les Sogdiens. P. 37—45.

 

]]> Латинская официальная накладная плита со Спасской башни Московского Кремля https://secrethistory.net/490-latinskaya-oficialnaya-nakladnaya-plita-so-spasskoy-bashni-moskovskogo-kremlya.html https://secrethistory.net/490-latinskaya-oficialnaya-nakladnaya-plita-so-spasskoy-bashni-moskovskogo-kremlya.html 490 Mon, 07 Apr 2014 19:40:28 +0300 native-yes Эпиграфические памятники, находящиеся на стыке культур, тради­ционно вызывают особый интерес у исследователей. К числу та­ких памятников принадлежит официальная закладная плита со Спасской башни Московского Кремля, датированная 1491 г.[1] (рис. 1) Место этого памятника в истории архитектуры Москвы уникально. Ее текст от имени великого князя московского Ивана III (1462—1505) исполнен на латинском языке, свидетельствует о закладке миланским архитектором Пьетро Антонио Солари в том числе и башни, сооруже­ние которой стало одним из ключевых звеньев строительства всей вос­точной линии укреплений Московского Кремля[2]. Эта башня первона­чально именовалась Фроловской, поскольку недалеко от нее, с вну­тренней стороны Кремля, располагалась церковь Фрола и Лавра. Ука­зом от 16 апреля 1658 г. царь Алексей Михайлович приказал именовать эту башню Спасской.

Латинская официальная закладная плита, датированная 1491 го­дом, находилась на Спасской башне до конца 40-х годов XX века, когда были, видимо, предприняты попытки сколоть латинский текст (на памятнике имеются многочисленные выбоины, нанесшие значительный урон тексту). Позднее текст был заштукатурен, а памятник демонтирован. Заслуга его обнаружения в подземелье Архангельского собора Московского Кремля принадлежит А.В. Гращенкову и Д.А. Дрбоглаву. Сейчас латинская официальная закладная плита находится в подклете Ризположенской церкви Московского Кремля в составе лапидарной коллекции.

Основной целью данного эссе является анализ графических осо­бенностей букв, имеющихся в тексте латинского эпиграфического памятника 1491 г. со Спасской башни Московского Кремля, а, кроме того, краткий анализ структуры ее формуляра.

* * *

Рассматриваемый эпиграфический памятник относится к XV в. — вре­мени значительнейших изменений в эпиграфической практике боль­шинства северо-итальянских городов. Период Кватроченто в эпигра­фической практике городов Лигурии, Ломбардии, Тосканы, Венето, Лация отмечен появлением и последующим развитием гуманистиче­ской стилистики письма. Основным вектором этого развития стано­вится совершенствование и унификация капитальных графических форм букв, постепенное удаление из репертуара используемых графи­ческих форм букв, форм искусственно созданных или искусственно капитализированных, наконец, постепенное обращение к римскому античному капитальному квадратному письму как к графическому эталону.[3] На фоне этих принципиальных изменений, осуществляв­шихся в эпиграфической практике городов Северной и Центральной Италии в период Кватроченто, графические черты букв эпиграфиче­ского памятника со Спасской башни Московского Кремля имеют зна­чительное своеобразие, в том числе и в хронологическом отношении. Его буквы исполнены стилем письма etа comunale, сложившимся в локальных эпиграфических традициях городских центров Нарбонны, Прованса, а также в эпиграфической практике Пизы, Рима, Генуи и Милана в период между концом X в. и серединой XII в., впослед­ствии вытесненным из регулярного употребления готическими маю­скульными разновидностями письма[4]. Таким образом, появление это­го весьма специфичного, с графической точки зрения, стиля письма в Москве, в последние годы XV в., спустя более чем три века после вы­хода этого стиля из регулярного использования собственно в эпигра­фической практике городов Северной и Центральной Италии и на столь значительном географическом удалении от них, весьма необыч­но. Скорее мы могли бы ожидать использования одной из многочи­сленных разновидностей готического маюскульного письма, или даже гуманистической стилистики письма. Эта необычность акцентируется также и самим материалом, локального происхождения, из которого изготовлен рассматриваемый эпиграфический памятник, — что свиде­тельствует, — он не был заготовлен еще в Милане, заранее, а мастер ос­ознанно и последовательно, in situ ориентировался на графические особенности стиля письма eta comunale.

Являясь, в контексте эпиграфической практики городских центров Северной и отчасти Центральной Италии, неотъемлемой частью двух бо­лее общих явлений, — romanitas, с характерной антикизирующей мону- ментализацией графики букв, и renovatio classica[5], — упомянутый стиль письма eta comunale вобрал в себя графические элементы маюскульного актуарного (рустического) письма, позднеантичного римского капиталь­ного письма, связанного со scriptura damasiana, унциала. Так, рассматри­ваемому эпиграфическому памятнику свойственны следующие графиче­ские черты букв, присущие стилю письма eta comunale: 1) лигатуры — AE, AN, ANT, AR - VOLoDIMERIAE, MOSCoVIAE, PLESCoVIAE, VETICIAE, BVOLGARIAE, RAXIAE, AN(n)o, MEDioLANENSIS, ANToNIVS, SoLARIVS; 2) наличие т.н. «вписанных» букв, а также букв меньшего размера, занимающих медиальное, но не «вписанное» положе­ние в строке - VOLoDIMERIAE, MOSCoVIAE, PLESCoVIAE, Co(n)DER(E), ANToNIVS, SoLARIVS, MEDioLANENSIS, AN(n)o; 3) от­сутствие графического разграничения U-V; 4) сочетание в контексте од­ного эпиграфического памятника, исполненного стилем письма eta comunale, графических форм букв, присущих различным, как правило, более ранним, стилям письма: одновременное наличие в нашем памятни­ке актуарных и более близких к капитальным форм буквы А (в том числе соответственно в словах IOANNES, ONGARIE), наличие капитальной и унциальной форм буквы Е (в том числе соответственно в словах IMPERII, TVRRES), повсеместное использование близкой к унциальной формы буквы G. В целом, с графической точки зрения, мы имеем дело с типичным стилем письма eta comunale, с традиционным стремлением к монументализации графики букв, стилем, зафиксированным, к примеру, пизанскими официальными закладными плитами, датированными XI — первой четвертью XII в.[6] Встречающиеся в тексте сокращения — для вы­павших назальных, для постпозитной Q(ue), для падежной флексии gen. plur. — также являются традиционными. Однако, как показывает северо­итальянская эпиграфическая практика, для памятников, исполненных стилем письма eta comunale, совершенно несвойственна индикация числительных арабскими цифрами, как это есть в тексте нашего эпигра­фического памятника. Как нам кажется, в этом необходимо усматривать отчетливое влияние гуманистической стилистики письма, нередко ис­пользовавшей на рубеже XV—XVI вв. способ индикации числительных арабскими цифрами.

Структура формуляра рассматриваемого эпиграфического памят­ника, не лишенная в частностях отдельных своеобразных черт, в целом обычна. Текст, при отсутствии раздела invocatio, начинается сразу с раз­вернутого dispositio, включающего следующие подразделы: titulatio {IOANNES VASILI DEI GRATIA MAGNVS DVX VOLODIMERIAE MOSCOVIAE NOVOGARDIEI TIFERIE PLESCOVIAE VETICIAE ONGARIE PERMIIE BVOLGARIAE ET ALIA(rum) TOTIVSQ(ue) RAXIAE D(omi)NVS}, datatio с некоторыми элементами notificatio {HAS TVRRES CO(n)DE[RE] F(ecit) ET STATVIT}, дополнительные обстоятельства {AN(n)O 30 IMPERII SVI... PETRVS ANTONIVS SOLARIVS MEDIOLANENSIS I(m)P(osuit)}; да­лее следует дата AN(n)O NA(tivitatis) D(omi)NI 1491 K(alendis) M(artiis). Таким образом, к частным специфическим чертам формуляра рассма­триваемого эпиграфического памятника (подчеркнем, в сопоставле­нии с собственно северо-итальянским эпиграфическим материалом) относится отсутствие в его составе раздела invocatio.

*   * *

Несомненно, рассматриваемый эпиграфический памятник ставит пе­ред исследователями и ряд гораздо более сложных вопросов, нуждаю­щихся в специальном рассмотрении. Постановка такого рода вопросов, как нам кажется, была бы здесь необходима. К их числу относится про­блема анализа языка исследуемого эпиграфического памятника, фоне­тических особенностей некоторых слов, в частности топонима TIFERIA, что позволит приблизиться к разрешению вопроса о характе­ре имеющейся в латинском тексте гетероглоссии; о том, был ли автор текста рассматриваемого эпиграфического памятника итальянского или русского происхождения. Особой исторической оценки заслужи­вает и самый факт создания и установки на башне строящегося Московского Кремля торжественной официальной закладной плиты на латинском языке от имени великого князя московского, что, несом­ненно, должно обратить исследователя, во-первых, к проблеме взаимо­отношения московского двора и римской курии в последней трети XV столетия, во-вторых, к проблеме трансформации византийской по­литической идеи и анализу ее реплик в политической мысли в Москов­ском государстве первой трети XVI в., в-третьих, к анализу московской дипломатии времени правления Ивана III, в частности и контактов с генуэзскими и венецианскими факториями бассейна Черного моря.[7]

Д.В. Вальков

Из сборника «Вопросы эпиграфики. Выпуск 1», 2006


[1] Традиция комментария и анализа текста указанного эпиграфического памятни­ка восходит к концу XVII в., когда Николаем Спафарием был предпринят первый перевод латинского текста на русский язык. В дальнейшем, латинская официальная закладная плита со Спасской башни Московского Кремля стала объектом внимания многих путешественников, эрудитов, антикваров, ученых. См., например: Coxe W. Travels into Poland, Russia, Sweden and Denmark. London, 1785. Vol. I. P. 236; Lyall R. The character of the Russians and a detailed history of Moscow. London, 1823. P. 605; Снегирев И. Памятники московской древности. М., 1842—1845. С. 328; Забелин И.Е. История города Москвы. М., 1905. Ч. 1. С. 139; Хрептович-Бутенев К.А. Латинская надпись на Спасских воротах и их творец Петр-Антоний Солари // Сборник статей в честь гр. П.С. Уваровой. — М., 1916. С. 217—219; Белоброва О.А. Эпиграфическое известие о работе итальянских мастеров в Московском Кремле // Уникальному памятнику русской культуры Успенскому собору Московского Кремля 500 лет. М., 1979. С. 29; Дрбоглав Д.А. Камни рассказывают... Эпиграфические латинские памятники. XV — первая по­ловина XVII в. (Москва, Серпухов, Астрахань). М., 1988. С. 12—16.

[2] Об этапах формирования Московского Кремля как целостного архитектурного и фортификационного ансамбля, а также о каменном строительстве на его тер­ритории см.: Федоров В.И.К вопросу об архитектурно-археологическом иссле­довании Московского Кремля // Средневековая Русь. М., 1976. С. 60—66; он же. Новое о древней топографии и первых каменных постройках Московского Кремля // Материалы и исследования Музеев Московского Кремля. Выпуск 1. — М., 1973. С. 41—51; Кучкин В.А. К истории каменного строительства в Московском Кремле в XV в. // там же, с. 293—297. См. также: Федоров В.И., Шеляпина Н.С. Древнейшая история Благовещенского собора Московского Кремля // СА. 1972. № 4. С. 223—234; Федоров В.И. Благовещенский собор Московского Кремля в свете исследований 1960—1972 гг. // СА. 1974. № 4. С. 112-131.

[3] Mardersteig G. Leon Battista Alberti e la rinascita del carattere lapidario romano nel Quattrocento // Italia medievale e umanistica, II, 1959. P. 285—307; Varaldo C. L'epigrafia medievale in Liguria tra XII e XV secolo // Epigraphik 1988. Fachtagung fur mittelalterlichen und neuzeitlichen Epigraphik. Graz. 10—14. 05. 1988. Referate und Round-Table-Geschprache (redigiert und herausgegeben von W. Koch) / Österreichische Akademie der Wissenschaften. Philosophische-Historische Klasse. Denkschriften Bd. 213. Wien, 1990. S. 237-245. Fig. 1-20 (S. 243, passim).

[4] Corpus des inscriptions de la France medievale. Vol. VIII (Ariege, Haute-Garonne, Hautes-Pyrenees, Tarn-et-Garonne) / sous la direction de R. Favreau, J. Michaud,

  1. Leplant. Paris, 1982. № 111 (a. 1063), 199 (a. 1100); . Epigraphica pisana. Testi latini sulla spedizione contro le Baleari del 1113-1115 e su altre imprese antisaracene del sec. XI // Miscellanea di studi ispanici / Istituto di Letteratura spagnola e ispano- americana. Pisa, 1963. Vol. VI. P. 234-286. Photo I-V; Silvagni A. Monumenta epi­graphica christiana saeculo XIII antiquiora quae in Italiae finibus adhuc exstant. Citta del Vaticano, 1938-1943. Vol. I-IV. Vol. I. Pars I. Pl. IV. № 2.

[5] Scalia G. «Romanitas» pisana tra XI e XII secolo // Studi medievali. 3a serie. Vl. XIII. № 2. Spoleto, 1972. P. 791-843; Racine P. Naissance de la place civique en Italie // Fortifications, portes de villes, places publiques dans le monde mediterraneen / ed. J. Heers. Paris, 1993. P. 301-322; Вальков Д.В. Северо-итальянские городские коммуны sub specie romanitatis в XI-XV веках (на примере эпиграфических памятников Пизы, Генуи, Болоньи, Модены, Милана) // Вестник Православного Свято-Тихоновского Богословского Института. Вып 2. М., 2004. С. 78-118.

[6] Scalia G. «Romanitas» pisana.

[7] СкржинскаяЕ.Ч. Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV веке. Л., 1971; Zevakin E.S., Pencko N.A. Ricerche sulla storia delle colonie genovesi nel Caucaso occidentale nei secoli XIII-XV // Miscellanea di studi storici. I. Genova, 1969. P 7-98 (к сожалению, текст этой статьи на русском языке нам не был доступен).

]]>