Я, Раймонд де Пюи, слуга нищих Христовых и страж Странноприимницы Иерусалимской, с предварительно рассужденным согласием братьев моих и всего Капитула утвердил следующие правила в странноприимном доме св. Иоанна Крестителя в Иерусалиме.

I. Каждый брат, который приемлется и вписывается в сей Орден, свято хранит три обета: Обет целомудрия, послушания и добровольной нищеты без собственного стяжания.

II. За веру Христианскую да стоит твердо; да придерживается всегда справедливости; обиженным да помогает; угнетенных да защищает и освобождает; язычников, неверных и магометан да гонит по примеру Маккавеев, которые гнали врагов народа Божия; да прилежит всем христианским добродетелям; да печется о вдовах и сиротах. Нарушители же сего правила да подвергаются временному и вечному наказанию.

III. В оные дни и собрания, которые в определенные времена каждой четверти года обыкновенно наблюдаем, да читается сие постановление в присутствии всех братьев.

IV. Всякий, кто обременен долгами; или сильно кому обязан правом служения, в сей Орден да не приемлется. Хотя кто и обнадежен братьями к получению креста, однако прежде, нежели облачится в орденскую одежду, да спрашивается: не вписался ли уже в другой какой Орден и не обязан ли супружеством, либо гражданскими долгами?

Ибо в случае положив, что одно из сих окажется, то таковой не может уже быть принят в сей Орден.

V. Одежду кавалерскую, черную (vestem pullam) да носит со знамением белого креста на левой стороне; сия одежда обыкновенно да будет в знак мира; в военное же время, когда должно идти на сражение, та же одежда червленого цвета с белым крестом да будет знаком войны.

VI. Никто незаконнорожденный да не приемлется в Орден, выключая натуральных детей высокоименитых и высокородных лиц и то, если таковых мать не будет раба.

VII. Так всеконечно да исключаются из сего Ордена, кто рожден от родителей язычников, т.е. от Маранов, Иудеев, Сарацын, Магометан, Турок и сих подобных, что должно разуметь и о детях таковых князей, хотя оные суть высокородные.

VIII. Равным образом, кто определился в иной какой ни есть Орден, или обязан супружеством, либо учинил человекоубийство и другие важные законопреступленья, в Орден да не приемлется.

IX. Кто желает быть принят в сей Орден, тот по меньшей мере должен иметь 13 лет своего возраста, при том был бы телом здоров, сложением крепок и здравого рассудка; также трудолюбив, терпелив и благонравен.

X. Всякий, прежде принятия в сей Орден, да докажет надлежащим образом благородство предков своих, или фамилий пред некоторыми от Приора и Капитула в обыкновенное собрание нарочно для сего отправленными.

XI. Священнослужению и Богопочитанию все братья ревностно да прилежат и вместо обыкновенного у монахов, под правилами живущих, междочасия, 150 крат ежедневно да чтут молитву Господню; в определенные времена да постятся; ежегодно 3 краты да причащаются Св. Тайнам, т.е. всегда в три торжественнейшие праздники Рождества Христова, Пасхи и Пятидесятницы.

XII. Всякий кавалер по званию своему, отправляющийся на флот в море, да исповедается прежде священнику, и таким образом, очистивши от всех мирских вещей свою совесть, да простится, сделав духовную или другое распределение.

XIII. При отправлении священнослужения и моления, в хорах близ к алтарю да не приступают, чем бы один другому не могли быть препятствием.

XIV. В том порядке, в котором всяк прежде, или после другого в рассуждении времени вступил в Орден, да ходят и садятся.

XV. В известные времена благоговейные крестные ходы да учреждают, и в оных о мире христиан и постоянном согласии, о благословении Великого Магистра и всего Ордена да призывают Бога.

XVI. О всяком усопшем кавалере 30 литургий да отправляют: в память которого каждый кавалер приносит горящую свечу с денарием.

XVII. В конвенте чрез все время поста Рождества Христова и четыредесятницы, да имеют проповеди слова Божия и поучения.

XVIII. Никому в свете да не обязуют себя клятвою; никакого военного корабля да не снаряжают без согласия и предзнания Великого Магистра; когда произойдет война между двумя христианскими государями, да не прилепляются ни к одной стороне, но всевозможно да стараются о прекращении раздора и об утверждении между ними согласия и мира.

Уложение Священного воинского Ордена св. Иоанна Иерусалимского о разделении и постановлениях Ордена святого Иоанна Иерусалимского²

I. Состав ордена

Орден святого Иоанна Иерусалимского заключал в себе 3 класса: кавалеров юстицких (chevaliers de justice), капелланов конвентуальных (capellains conventuels) и сервардармов или оруженосцев (servans d armes); кроме сих были еще священники-послушники (poetres d obedience), сервандофисы или прислужники (servans d offeces) и донаты или полукрестники (les dones on demi-croix).

1. О кавалерах юстицких

В кавалеры ордена святого Иоанна Иерусалимского принимались в трех различных возрастах: в совершеннолетии, в малолетстве и из пажей Великого Магистра. Совершеннолетие считалось с пятнадцати лет, малолетство же со дня рождения до сего возраста.

Вступившие в орден святого Иоанна Иерусалимского в совершеннолетии долженствовали явиться лично в капитул или провинциальное собрание того великого приорства, в котором они родились. Проситель должен был предъявить достоверную выписку из метрических книг, засвидетельствованную епископом или викарием его, документы, объясняющие род и дворянство просителевых предков, из четырех родов со стороны матери и отца. Сии доказательства должны были простираться далее ста лет; кроме метрической выписки и доказательств о дворянстве, проситель предъявлял герб своей фамилии с красками и цветами на пергамене. Комиссары отправлялись на место просителевой родины, где тайно разведывали и посредством свидетелей, коих спрашивали под присягою о происхождении просителя и родственников его, также о собственном его поведении, летах, здоровье и способностях, равно и о том, не унизили ли просителевы родственники дворянского достоинства торговлею, переторжкою и банкирством; по исследованию доказательств комиссары приобщали к оным свое мнение с одобрением или опровержением и представляли их в Капитул или Собрание; если оказывались действительными и достаточными, то отсылались за печатью великого приорства на Мальту, где рассматривались в собрании того языка, к которому принадлежало приорство, в коем проситель являлся, и если они утверждались, то таковой и принимался кавалером.

Малолетние принимались в орден с разрешением малолетства и получали на сие буллы, коими запрещалось носить им золотой крест прежде признания их на дворянство, по форме статутов, доказательств. Они также были обязаны от семнадцати до двадцати пяти лет являться в Обитель для выполнения искуса и караванов, а в двадцать шестой год - обета.

Что касается до пажей Великого Магистра, то их было 24 человека, службу Великому Магистру они продолжали до пятнадцати лет, а в шестнадцать лет совершали обеты.

Принимались в кавалеры и те, у которых по доказательствам недоставало нескольких родов с материной стороны, или рожденные от отца благородного и матери, происшедшей из простого рода. Таковые принимаемы были в орден по некоторому разрешению от Папы или Генерального Орденского Капитула и назывались кавалерами по милости (Chavaliers de grace).

Принятые в сословие кавалеров-новициатов должны были, явившись на Мальту, пробыть один год в искусе, а потом, представив от орденского маршала и прочих начальников о честном своем поведении и исполнении предписанного им статутами в точности свидетельств, просили у Великого Магистра и почтенного ординарного совета на посвящение позволения, которое баллотировалось и утверждалось оным советом. После чего воспринимали они одежду и посвящение и давали торжественно ордену обеты; но менее шестнадцати лет не допускались к совершению оных.

2. О конвентуальных капелланах

В конвентуальные капелланы принимали и не из дворян. Проситель должен был доказать, что он рожден от честных родителей, не упражнявшихся в низких ремеслах, и что сам не находился в подлом служении. Они прежде принимались клириками, от 10 до 15 лет и с разрешением малолетства. Во все время пребывания их в коллегии, кроме того, что они обучались наукам, отправляли служение в церкви святого Иоанна и не прежде были из сей коллегии выпускаемы, как по совершении двадцатичетырехлетнего их возраста. По истечении сего срока капелланское собрание делало им испытание в разных науках, а особенно в пении, и которые оказывались способными, поступали в сословие конвентуальных капелланов. Капелланы равно как и кавалеры должны были на одинаковых правилах пробыть под искусом год, а потом принять посвящение и совершить обеты. Церковные достоинства, как-то Мальтийское епископство, приора или настоятеля церкви святого Иоанна и другие орденские духовные чины им были предоставлены, и они могли достигать кардинальства, несмотря на то, что были членами военного ордена.

3. О сервардармах или оруженосцах

В сервардармы поступали с такими же доказательствами, как и в капелланы. Возраст являться в обитель, содержание искуса и время к восприятию одежды и совершению обетов, определялись, как для совершеннолетних кавалеров.

4. Священники-послушники

Принимаемы были не из подлого рода, но с доказательством законного рождения. Они потому так назывались, что находились в повиновении у Великого Приора или Командора и исправляли службу в приорствах и командорствах орденских.

5. Сервандофисы

Принимались с равными священникам послушникам доказательствами; употреблялись в Мальте и орденских приорствах к странноприимству и другим подобным при гостиницах должностям.

6. Донаты или Полукрестники

Принимаемы были Великим Магистром с доказательством об их благородстве, о беспорочном поведении, также не упражнялись в каком либо низком ремесле. Донаты совершали обеты, кои были несколько отличны от кавалерских. Должность их почти таковая же, как и сервандофисов. В сословие они принимали и женатых.

Все кавалеры и прочие члены ордена, каких бы они чинов и достоинств ни были, назывались Братиею. Они обязаны были, по совершении обетов своих, носить на мантии и других одеяниях на левой стороне из белого полотна нашитый осьмиконечный крест, который был подлинным знаком их звания, а золотой крест служил единственно им наружным украшением. Когда же кавалеры отправлялись на войну, или находились в поисках, то носили красный супервест наподобие фуфайки или далматика с большим прямолинейным крестом, означавшим герб их ордена.

II. Описание обряда при совершении обетов вступавшими в орден святого Иоанна Иерусалимского

Посвятивший себя на службу ордена святого Иоанна Иерусалимского должен был приуготовляться к тому следующим образом: исповедовавшись в содеянных во время мирского жития его грехах, приводился он в церковь, где, по выслушивании Божественной Литургии, приобщался Святых Тайн; потом будучи облачен в длинное одеяние и не подпоясан, в знак свободы, подходил к алтарю, имея в руках возженный светильник, означавший пламенеющую любовь его к Богу, и представ униженно пред воспринимавшим его братом, просил принять его в сословие братии ордена святого Иоанна Иерусалимского. Принимавший брат, внимая просьбе, делал ему многие нравоучительные наставления, утверждая его смиренно в душеспасительном намерении, объясняя ему притом, коль полезно есть посвящать себя на защищение веры и служение нищим; напоминая ему строгие постановления ордена, и внушал послушание к начальнику оного и любовь к собратии. После сего приемлющий спрашивал: в силах ли он все то выполнять? и когда в ответе сказывал, что он чувствует себя на таковые подвиги готовым, вопрошал его еще, не сотворил ли он обета в другом каком ордене? Не раб ли чей? И ежели он объявлял себя во всем от вышесказанного свободным, тогда приемлющий его брат приносил ему служебник, и посвящаемый, положа на оной обе руки, совершал обет таковой: "Я, такой-то, творю обет и обещаюсь Всемогущему Богу и Пречистой и Присноблаженной Деве Марии, Матери Божией, и святому Иоанну Крестителю соблюдать всегда с Божиею помощию истинное послушание пред каждым начальником, каковой мне дан будет от Бога и от нашего ордена, сверх сего жить в отречении от собственности и соблюдать целомудрие". По окончании сего снимал новоприемлемый со служебника руки, а принимавший его брат говорил: "Мы тебя исповедуем слугою братии нищих, недугующих и посвященных к защищению католической веры"; он же отвечал: "и я себя таковым исповедую". Потом приложившись к служебнику, относил его к престолу, клал на оной и поцеловавши престол, приносил опять служебник в знак послушания к принимавшему его брату, который: взяв мантию и показывая ему белый крест, говорил: "Веруешь ли, брате, что сие есть знамение Животворящего Креста, на нем же пригвожден и умре Иисус Христос, быв распят во искупление на грешников?", а он отвечал: "верую". Приемлющий продолжал: "сие есть знамение, которое повелеваем носить тебе всегда на твоем одеянии". По сем совершивший обет целовал крест, а приемлющий возлагал на него мантию и с левой стороны крест, и целуя, произносил сии слова: "приими сие знамение во имя Пресвятой Троицы, преблагословенных и присноблаженных Девы Марии и святого Иоанна Крестителя, в возвращение веры, в защищение христианского имени и в служение нищим, сего ради, брате, по таковому предмету на тя возлагаем крест, да возлюбиши ты его всем сердцем твоим, да поразиши десницею твоею защищая оный и сохраниши его безвредна, понеже, если ты, сражаясь за Христа против врагов веры, обратишися вспять, оставиши знамение святого креста и от толикой праведной братии бежиши; то по правилу уставов и обрядов нашего ордена должно яко нарушитель обещания, будеши лишен священнейшего знамения креста, и яко смрадный член узриши себя изгнанным из сообщества нашего". Потом принимавший брат завязавши на шее его повязки, говорил: "Приими иго Господне, яко сладкое и легкое, под сим обрящеши покой души твоей; мы тебе не обещаем сластолюбий, но единый хлеб и воду и смиренную одежду, и приобщаем душу твою, твоих родителей и ближних к благим деяниям ордена нашего и братии нашей, тако творящей за весь мир ныне и присно ми во веки веков". И новоприемный брат гласил: "Аминь". По окончании сей церемонии целовал он как принимавшего его брата, так и всю предстоявшую братию, обнимая их в знак мира, любви и братства. После сего читаны были, совершавшими литургию, установленные на сей раз молитвы, и несколько стихов псалтири из псалмов 47 и 32; чем и оканчивался обряд принимания в орден.

III. О языках, составлявших Орден святого Иоанна Иерусалимского, особливых присвоенных им достоинствах, также о приорствах, бальяжствах и командорствах

Языки означали различные нации, из которых орден был составлен. Их считалось восемь, а именно: Прованский, Овернский, Французский, Итальянский, Арагонский, Германский, Кастильский и Англо-Баварский. Сии языки составляли главное разделение в ордене и имели в Мальте своих пилиеров, кои были так как вожди или начальники сих восьми языков и к ним присоединены были восемь великих достоинств бальи конвентуальных (boillis conventuels), то есть достоинство Великого Командора для прованского языка, и он считался первым, потому что Герард, основатель ордена, как некоторые утверждают, был из Прованса; Великий Маршал, начальник овернского языка, Великий Гостеприимник или Госпитальер французского языка, Великий Адмирал итальянского языка; достоинство Великого Консерватора, называвшегося Драпиером для арагонского языка; Великого Бальи для германского языка, Великого Канцлера для кастильского языка и Туркополиера или генерала от кавалерии для англо-баварского языка. Со времени перемены веры в Англии Сенешал Великого Магистра занимал сие достоинство, а с 1782 года, когда учрежден в замену английского языка англо-баварский, то оное присоединено к сему языку.

Каждый язык имел приорства, бальяжства и командорства, и первые сами по себе и по привилегиям, каковые некоторые из приоров имели, были места знаменитые.

1. Прованский язык имел 2 великих приорства - Сент-Гильское и Тулузское, в первом находилось 54, а в последнем 35 командорств и бальяжство Маносское.

2. Овернский язык заключал в себе великое приорство Овернское и бальяжство Лионское. В приорстве сем считалось 40 командорств для кавалеров и 8 для сервандармов.

3. Во Французском языке находились 3 великих приорства: Французское, Аквитанское и Шампанское. В первом было 45, втором 65 и последнем 24 командорства; а сверх того 2 бальяжства; которых были почетные бальи капитулярный Морейский или командор святого Иоанна Латрана в Париже и Великий казначей или командор святого Иоанна Корбельского.

4. Итальянский язык заключал в себе: великое приорство Римское, приорства: Ломбардское, Венецианское, Барлетское, Капуанское, Мессинское и Пизское. В великом приорстве Римском считалось 19, в приорствах: Ломбардском 45, Венецианском 27, Барлеттском и Капуанском 25, Мессинском 12 и Пизском 26 командорств. К сему языку причислялись бальяжства: святой Евфимии, святого Стефана, что близ Монополи, Роселлы, Иоанна Неаполитанского, Святой Троицы Венозской, Кремонское и еще особенно бальи родового командорства святого Себастьяна, основанного папою Урбаном VIII.

5. Арагонский язык состоял из великих приорств Арагонского, Каталонского и Наваррского. Великий приор Арагонский имел в ведомстве своем 29, каталонский 28 и Наваррский 27 командорств. К языку сему принадлежали 3 бальяжства - Майоркское, Негропонтское и Капское. Титул бальи Негропонтского общий языкам Кастильскому и Арагонскому.

6. В Германском языке находилось 5 великих приорств: Германское, Богемское, Венгерское, Датское и Польское, учрежденное в 1776 году, и 2 бальяжства - Бранденбургское и святого Иосифа в Доктиции. Великий приор Германский в 1546 году императором Карлом V объявлен был князем всей немецкой империи и имел в ведомстве своем 67 командорств.

7. Кастильский язык имел 2 великих приорства: Кастильское и Португальское, в первом было 27, а в последнем 31 командорство и 5 бальяжств: Акрское, Лангонское и Лезское, Нововиланское, Лорское и Святого Гроба в Тори.

8. Англо-баварский язык заключал в себе великое приорство Баварское, бальяжство действительное трех достоинств великого приора Аглицского, бальи Эгльского и Армянского.

Итак в ордене находилось более 600 командорств, кроме приорств и бальяжств. Ими управляли не одни кавалеры, но капелланы и сервандармы, и сии последние получали оные не прежде, как исполнив все предписанное на таковой случай статутами.

Командорства по способам получения оных были троякого наименования: юстицкие, по милости и родовые.

Командорства юстицкие назывались тогда, когда приобретались правилами, предписанными в орденских постановлениях. К получению такого командорства должно было сделать на море четыре каравана или компании, прожить пять лет на Мальте и прочее.

Командорства по милости потому так именовались, что даваемы были от Великого Магистра и великих приоров по праву, принадлежавшему их достоинствам. Великий Магистр, кроме своего магистрального, имел право через каждые 5 лет давать из кавалеров кому хотел в каждом приорстве одно командорство милости. Великие приоры имели таковое же в их приорствах право давать одно командорство кому-либо из Собратии, какого бы он чину не был.

Родовые командорства потому так назывались, что установлялись из своего имения потомственно в род, и первые оных установители, а по смерти их старшие сыновья именовались командорами.

Великие приоры сверх находившихся в ведомстве каждого командорств, которые были в полной их зависимости, имели особенное свое командорство, по имени коего называлось приорство.

IV. О выборах Великого Магистра

Ежели Великий Магистр был так опасно болен, что уже ни малейшей не обреталось к его выздоровлению надежды, то кавалеры, осмотрев орденскую печать и все драгоценные вещи, отдавали их на сбережение его сенешалю. По кончине погребали его со всеми приличными достоинству его почестями и избирали наместника магистерства, который вообще с Советом управлял орденом. Тот же день назначали трех из различных наций кавалеров для исследования, кто именно, и сколько из кавалеров, имевших в избрании Великого Магистра голос, должен ордену, и всем, могущим иметь в выборе сем участие, делали роспись, которую прибивали у дверей церкви святого Иоанна, равно и о тех, кои по каким-либо обстоятельствам лишались онаго.

Дабы иметь в выборе Великого Магистра голос, надлежало быть юстицким кавалером, иметь от роду 18 лет, прожить 3 года на Мальте, сделать в море против неверных 4 каравана и не быть более 10 ефимков должным орденскому казначейству.

На другой день по кончине приступали к избранию ему преемника. По данному колоколом сигналу собирался ординарный совет и весь капитул в церковь святого Иоанна, яко место, назначенное для столь важного избрания. Во время сего действия запирали церковь и городские врата и ни одному кавалеру не позволялось быть вооруженным.

Шестнадцать избирателей (из каждого языка избрано было по 2 брата), исповедовавшись и отслужив Божественную литургию, приобщались Святых тайн. Потом чинили пред Алтарем присягу в том, что они изберут на степень сию достойного и добродетелями преисполненного мужа, отходили в конклав и, запершись в оном, рассуждали беспристрастно о достоинствах каждого кандидата. Написав имена удостаиваемых, прилепляли оные к отверстиям ящика, и начинали баллотирование и большинство шаров утверждало Великого Магистра.

Таким образом избиратели, окончив сие, выходили из конклава в Собрание и один из избирательных кавалеров, имея по правую сторону капеллана, а по левую сервардарма, подошед к Собранию, спрашивал: признают ли они избранного ими за главу Ордена? И когда все Собрание изъявляло на то свое согласие, то кавалер избиратель провозглашал торжественно имя избранного в великие Магистры.

Новоизбранный занимал тогда магистерское место под балдахином и по облачении в драгоценное одеяние пред алтарем при настоятеле церкви святого Иоанна, положа руку на книгу Орденских законов, чинил торжественную присягу.

По окончании сей церемонии все находившиеся при сем кавалеры по достоинствам и старшинству подходили к нему и поздравляли его с избранием, целовали у него руку с коленопреклонением.

Ежели избранный в Великие Магистры не был на острове, то отправлялся к нему от имени всего ордена с извещениями и поздравлением нарочный, а до прибытия его, большинством голосов избирался наместник магистерства.

V. О достоинстве, свите и доходах Великого Магистра

Великий Магистр был главный в ордене начальник. Он имел право назначать себе лейтенанта и сенешаля, давать чины, определять к должностям некоторым сам собою, а прочих с согласия Совета и раздавать командорства милости. 150 человек составляли его гвардию, сверх сего имел особенный при дворе своем штат. Титул Великого Магистра был "Преимущественнейший", некоторые называли его "Высокопреподобнейшим", а подданные ордену "Светлостью", сам же именовался: "Гостиницы святого Иоанна Иерусалимского Смиренный Магистр и Страж нищих Господа нашего Иисуса Христа".

На содержание двора, стола и всего придворного штата определялись ему, как владетелю острова, все с него доходы. Сверх сего получал он доходы со своего магистрального и часть с одного в каждом приорстве командорства милости, которые он раздавал, и из всех получаемых от неприятелей добыч отделялась ему десятая часть. По смерти Великого Магистра преемник его не мог ничего получать из имения своего предшественника, кроме серебряной посуды весом до 600 марков; ибо оставшееся брали в орденское казначейство. Великий Магистр имел также право бить разного веса монету, которая употреблялась на острове. На одной стороне изображалась глава Иоанна Крестителя, на другой - герб и имя Великого Магистра с надписью: "non als, fed fides" - "не деньги, но вера".

VI. О бальи

В ордене находились троякого наименования бальи: конвентуальные, капитулярные и по милости.

О должности бальи конвентуальных

Бальи конвентуальные потому так назывались, что они имели всегдашнее пребывание в конвенте, то есть Обители. Они, будучи вождями или начальниками восьми языков, в советах занимали первые места, должности их были следующие:

1. Великий Командор имел в ведомстве своем общественное орденское казначейство, казенную палату со всеми принадлежащими к ней доходами, получаемыми с командорств респонсиями, пошлинами при принятии в орден, выморочными и пустопорожними. Он был в них первым присутствующим. Под главным смотрением его находилась церковь святого Иоанна, больница и Арсенал.

2. Великий Маршал начальствовал над всеми кавалерами, исключая кавалеров Большого Креста и капелланов. Во время войны вверял он Орденское знамя одному из кавалеров, кого избирал достойным. Когда же находился на море, то начальствовал не только над галерным генералом, но и великим орденским адмиралом.

3. Великий Госпитальер, Гостеприимник или Надзиратель имел в смотрении своем госпиталь с находившимися при нем чиновниками. Главная его должность состояла в том, чтоб особенно пещися о больных, осматривать оных и стараться о их выздоровлении и в нуждах оказывать им пособие.

4. Великий Адмирал имел орденский флот, вооружения оного и гавани в полном своем распоряжении.

5. Великий Консерватор присутствовал при счетах, отдаваемых в орденское общественное казначейство. В ведении его были все расходы ордена; сверх сего обязан он был одевать орденское войско.

6. Великий Бальи германский, глава сего языка, должен был ежегодно сам, или чрез посланного, обозревать остров Родос, и находившийся в Карии замок святого Петра, а будучи в Мальте, осматривал он укрепления Цитенотабля и острова Гоццо.

7. Великий Канцлер присутствовал при запечатывании булл, подписывал подлинники и хранил орденскую печать.

8. Туркополиер или Генерал от кавалерии командовал орденскою конницею.

В сословии конвентуальных бальи включали епископа Мальтийского и настоятеля церкви святого Иоанна, кои занимали в капитулах и советах первые места. В достоинства сии поступали из капелланов каждого языка. Первый начальствовал только над духовенством островов Гоццо и Мальты, а последний управлял всеми находившимися в орденских владениях духовными и имел в каждом приорстве своих викариев.

Из восьми конвентуальных бальи долженствовало по крайней мере находиться четыре на острове, и с оного без дозволения совета не мог ни один отлучиться.

О бальи капитулярных

Капитулярные бальи хотя и не обязаны были иметь всегдашнего пребывания на Мальте, однако ж не могли держать Генерального капитула без их присутствия. Они долженствовали также заседать в провинциальных капитулах после великих приоров.

О бальи по милости

Бальи по милости жаловались за оказанные ордену услуги от папы или Генерального капитула. Они, будучи кавалерами Большого креста, находясь на Мальте, занимали места в капитулах и прочих орденских собраниях.

Сверх сих орденских чинов находились еще следующие: орденский вице-канцлер, генерал-прокурор, галерный генерал, прокуроры языков, комиссары над строениями укреплений, губернаторы Гоццо, Сент-Эльмо, Святого Ангела, города Борго, Риказоли, полуострова Сангля, капитан Валетты, комиссары военные, прислужники или надзиратели больницы, аудиторы при счетах, контролеры, юрисконсульты или адвокаты прав и прочие.

VII. О Генеральном капитуле

Великий Магистр, хотя и главный в Ордене начальник, не мог однако ж ничего предпринимать без Генерального Капитула или Орденского совета. В древние времена Капитул собирался чрез каждые 5 лет, но в последствии времени через 10 и 100 лет. В Капитуле присутствовали Великий Магистр, приоры и бальи по старшинству. По отправлении литургии Святому Духу, исповедовавшись и приобщась Святых Тайн, чинили все торжественную присягу в том, что они поступать будут и судить о делах без всякого пристрастия. После сего каждый язык отделялся в церкви святого Иоанна в свой придел и избирал из заседавших двух опытных человек, что составляло из восьми языков шестнадцать особ. Сии избранные давали пред Великим Магистром и Капитулом присягу в том, что они беспристрастно учреждать и постановлять будут все касающееся до пользы Ордена; а Капитул, вручив им полную власть, обещался принять свято все их постановления.

VIII. О Советах орденских

В Ордене находились четыре совета - ординарный, полный, тайный и уголовный.

1. В ординарном совете присутствовали Великий Магистр, его лейтенант, мальтийский епископ, настоятель церкви святого Иоанна, восемь конвентуальных бальи или их лейтенанты, провинциальные приоры и капитулярные бальи, находившиеся на острове Мальте, орденский казначей или его лейтенант и сенешаль Великого Магистра, но еще два последние не имели решительных голосов. Совет сей утверждал принимание в кавалеры, распределял раздачею командорств и пенсионов и решал прочие важнейшие дела.

2. Полный совет ничем не отличался от ординарного в чиновниках его, кроме, что здесь в числе сочленов находились два старшие кавалеры из каждого языка и вице-канцлер, который присутствовал также и в ординарном совете. В полный совет поступали на рассмотрение дела, решенные в ординарном и уголовном совете.

3. В тайном совете рассматривались дела политические, требовавшие скорого решения.

4. В уголовном совете производились дела уголовные о преступлениях кавалеров и прочих чинов ордена и о лишении одежд.

Великий Магистр или его лейтенант непременно должен был присутствовать как в первых двух, так и последних советах. Он предлагал совету существо дела и имел два голоса, в случае же равенства оных, своим голосом утверждал решение.

Начало читайте ТУТ

Власть и суд у крымских татар

Теперь, поговорив о населении и территориальном устройстве страны, логично задаться вопросом: как было организовано управление всей этой территорией и проживавшим на ней народом? Расскажите о государственной структуре Крымского ханства: как была устроена ханская администрация, что представлял собой ее государственный аппарат, и как осуществлялось правосудие в стране?

Описание государственной структуры страны стоит начать, конечно, с поста ее правителя. Крымский хан, как уже не раз говорилось прежде, это была должность выборная, и эти выборы осуществлялись представителями четырех знатнейших родов Крыма. Кандидатура, выносившаяся на эти выборы, была четко определена традицией: формально, в ханы должен был выбираться самый старший член правящей ханской династии Гераев. А после его смерти престол наследовался следующим по старшинству членом династии. Как правило, это был один из братьев прежнего хана, но принципиальным было не это, а именно старшинство.

Такова была теория. Ее нечасто удавалось соблюсти на практике, а в поздний период она и вовсе соблюдалась чрезвычайно редко, однако хотя бы формально ей старались следовать: и потому при воцарении очередного хана было принято, чтобы все родичи, которые были старше его по возрасту, покидали Крым и переселялись в свои поместья в Турции. И тогда получалось, что правящий хан действительно оставался самым старшим из Гераев, находящихся в Крыму, и старый обычай, хоть и с оговоркой, соблюдался.

А сами выборы хана формально осуществлялись четверкой карачи-беев – то есть особо знатных беев, которые представляли крымские рода Ширин, Барын, Аргын и Кыпчак. В Крыму были и десятки других знатных фамилий, но именно эти четыре были наиболее родовитыми и влиятельными, и только они могли участвовать в выборах хана. Позже, после победы Крыма над Ордой, когда в крымское подданство влилось еще и множество бывших ордынских улусов, в эту коллегию ханы включили еще два бывших ордынских рода: Мансур и Сиджеут, тем более что Мансуры по числу и влиянию превосходили все остальные крымские рода, кроме Ширинов.

Выборы проходили в виде совещания, на котором карачи-беи приходили к согласованному решению, затем сажали новоизбранного кандидата на полотно белого войлока и поднимали его за четыре конца, а потом читали над ханом общую молитву.

Этот обычай был, безусловно, впечатляющ и красив, однако невероятно архаичен, и в предыдущих выпусках я уже рассказывал, что все более или менее энергичные ханы пытались ввести османский порядок наследования, чтобы власть автоматически переходила от отца к старшему сыну, однако беи этого не допускали, и османские султаны стояли на их стороне. Уже к середине 17 века эти выборы превратились в чистую формальность, потому что к этому времени всю власть смещать и назначать ханов присвоили себе османские султаны, однако, пусть даже и формально, беи при назначении султаном каждого нового хана все равно проводили процедуру его выборов, хотя уже и без белой кошмы.

У хана было два официальных наследника – как правило, это были его братья. Старший из этих наследников носил титул «калга-султан». Он вел надзор над восточной частью страны и имел собственную резиденцию с дворцом в городке Ак-Месджид (Белая Мечеть, ныне – Симферополь), откуда еженедельно приезжал в Бахчисарай к хану на совещания.

Пост второго наследника назывался «нурэддин-султан». Он надзирал за западной частью государства, а его резиденцией, как правило, служил один из ханских загородных дворцов в этой западной части, а позже нурэддины имели резиденцию уже в самом Бахчисарае. Ну а все прочие, младшие члены ханского семейства, которые находились в Крыму, государственных должностей не занимали – за исключением тех из них, кого хан назначал своими наместниками в кочевые орды Причерноморья.

Судебно-совещательным органом при хане являлся так называемый Диван, в который входили оба ханских наследника, карачи-беи, лидеры мусульманского духовенства, которые представляли собой не только духовную, но одновременно и судебную власть, а также длинный список чинов придворной администрации. Этот Диван собирался, по возможности, еженедельно и рассматривал важнейшие судебные дела, которые не могли решаться на местах.

Но иногда, значительно реже, по самым масштабным вопросам – как, например, по вопросам объявления войны или введения экстренных всеобщих налогов – собирался высший законодательный орган ханства: Курултай. Это была ассамблея всей знати Крыма, и на ней формулировались решения, которую высшие беи и объявляли хану. Считалось, что в данном случае беи говорят от имени всего народа, потому что до этой всеобщей ассамблеи в каждом большом роду проходили и локальные, так сказать, фамильные курултаи Ширинского или, например, Мансурского рода. Этот всеобщий Курултай имел огромное влияние, будучи даже вправе утверждать или отклонять законодательные и исполнительные инициативы самого хана.

Судебная власть Крыма, как я рассказывал, кажется, в седьмой нашей беседе, всецело находилась в руках мусульманского духовенства и, по сути, была независима от хана. Все крымские судьи на местах подчинялись высшим придворным судьям, а те отчитывались перед кефинским муфтием. При этом, начальником над кефинским муфтием был не хан, а лишь османский султан, и известны случаи, когда на суд кефинского муфтия выносились даже вопросы о том, кто из соперничающих кандидатов в ханы должен по праву занимать престол, и вынесенные муфтием решения беспрекословно исполнялись самими ханами.

А что до исполнительной власти на местах – то эта власть по большей части осуществлялась не центральными государственными органами, а внутренними структурами бейских родов. Ведь большинство крымских земель были распределены между знатными родами, и хан имел в этих бейских феодальных уделах лишь опосредованные полномочия. Вот именно для согласования и распределения административных вопросов между ханской властью и бейским самоуправлением ханы и назначали двух своих наследников, калга-султана и нурэддин-султана, в восточную и западную часть государства, где те дальше взаимодействовали с предводителями знати соответствующего региона: калга с беем родом Ширин, а нурэддин с беем рода Мансур.

Фонтан слез и спасение Бахчисарая

Напоследок давайте вспомним об архитектурных памятниках. Ведь в наших прошлых передачах, подводя итог каждому столетию в истории Крымского ханства, вы всегда упоминали об исторических сооружениях, сохранившихся на полуострове от соответствующих эпох до наших дней. Но в обсуждении событий 18 столетия, переполненного войнами и потрясениями, у нас просто не осталось времени, чтобы затронуть тему культурного наследия того периода. И этот пробел я предлагаю восполнить. Итак: что оставил по себе в Крыму 18 век – ну, конечно, кроме грустной памяти о гибели Крымского ханства?

Культура – это, как всегда, последнее, о чем мы вспоминаем, описывая какую-либо цивилизацию. Хотя ведь можно и наоборот: начинать именно с культуры, потому что она во многом определяет, так сказать, вкус эпохи. Вот, например, вспомните нашу беседу о Менгли Герае – речь там в конце шла о культурной революции, когда ордынское культурное наследие, с его сельджукским стилем, менялось в Крыму на османское, и в результате этого синтеза получались удивительные памятники, вроде ханского мавзолея в Салачике. И там было совершенно очевидно, что эти изменения говорили уже не только о каких-то узко искусствоведческих изменениях, но и ярко отражали перемены в государственной идеологии, когда на этих памятниках расцветала каллиграфия новых, неслыханных ранее ханских титулов с очень важным в политическом плане смыслом.

А ведь это я тогда не успел рассказать совершенно уже удивительную, красивейшую историю о портале Демир-Капы и дворце Девлет-Сарае, которая вообще выводит раннее ханство на арену Ренессанса и показывает общеевропейское культурное измерение наследия ханского Крыма – а это уже, как вы понимаете, не шутки.

Вот и сейчас: начни мы беседу про 18 век не о том, кто сколько кому попортил крови, а о том, какие книги читали тогда в Ханском дворце и заказывали в стамбульских библиотеках, какие узоры начали рисовать на дворцовых стенах или, например, с каким культурным багажом приезжали в Бахчисарай ханы из Стамбула, то Крым предстал бы перед нами с совершенно неожиданного ракурса, и не факт, что этот ракурс был бы менее информативен, чем беседа чисто о политической истории. Ведь, к примеру, Стамбул первой половины 18 века – это ведь не только коррупция и политический кризис. Это еще и удивительная мода на тюльпаны со всеми роскошествами, которые ее сопровождали. Это и культурная, снова-таки, революция – на сей раз во французско-версальском стиле – и все эти парижско-стамбульские веяния полным потоком долетали до Бахчисарая и запечатлелись на стенах Ханского дворца во всех этих буколических пейзажах без людей, в мраморных завитках в стиле рококо.

То есть это еще далеко не факт, что именно политическая история – это самое первое и главное, что можно рассказать о том или ином народе. На самом деле история культуры любого народа может рассказать ничуть не меньше. Если, конечно, в ней разбираться. Но разбирающихся в истории культуры всегда гораздо, гораздо меньше, чем разбирающихся в политике – будь-то в политике нынешней или в политике средневековой.

Итак, что нам в Крыму в плане культуры оставил 18 век. Ну, разумеется, прежде всего бахчисарайский Ханский дворец – точнее, не сам дворец как таковой, основанный в 16 веке, а стиль и декор дворца, возрожденного и перестроенного в 1740-х годах после гибельного пожара, а затем еще вдобавок обновленного и украшенного в 1760-х годах при Кырыме Герае. И вся эта необычайная пышность, следы которой хорошо заметны и по сей день, возникла там не случайно.

Ени-Кале

Есть в Крыму и другой крупный памятник 18 столетия: крепость Ени-Кале под Керчью. Удивительная, огромная крепость на трех террасах горного склона, способная перекрыть Керченский пролив, молниеносно возведенная за несколько лет, невиданное в Крыму на тот момент по своей мощности сооружение, – которое, тем не менее, в итоге не потопило ни одного вражеского судна и не остановило ни одного вражеского солдата.

Ени-Кале – это памятник турецкий, а по стилистике – французский, и, как вы догадываетесь, у меня снова есть что сказать на этот счет, особенно в свете бахчисарайских мод на рококо. И потому напоследок я хочу упомянуть триаду изысканнейших и самых знаменитых бахчисарайских памятников, которые олицетворяют собой эту удивительную эпоху 18 века.

Я говорю о трех сооружениях, построенных в правление Кырыма Герая, а именно: мавзолее Диляры-бикеч на окраине дворца, так называемом Фонтане слез в глубине дворцовых двориков и о мечети Ешиль-Джами, которая стояла в городе неподалеку от дворца и до наших дней не сохранилась, но в свое время была подробно описана, отснята и зарисована. Каждый из этих памятников обладает уникальными чертами и является своего рода художественным шедевром. Добавлю, что эти изящные сооружения, наряду с новым декором дворца, стали последним заметным достижением культуры Крымского ханства, потому что они были возведены в 1763-1764 годах, а всего через семь лет Крыму стало, как вы помните из прошлой беседы, уже не до творчества.

Каких-либо крымскотатарских легенд вокруг этих памятников сложиться не успело – что и неудивительно, ведь к моменту падения Крымского ханства эти сооружения были еще слишком свежи и новы, чтобы стать предметами народных преданий.

Однако в 19 веке эти впечатляющие памятники заметили романтически настроенные писатели из разных стран – в первую очередь, конечно, Пушкин, в поэме которого под названием «Бахчисарайский фонтан» возникла экзотическая легенда о прекрасной пленнице гарема Марии Потоцкой, безответно влюбленном в нее суровом, но в глубине души благородном хане, а также коварной сопернице, отравившей Марию из ревности.

С тех пор мавзолей загадочной придворной дамы Диляры (чья личность до сих пор не идентифицирована) в представлении сначала гостей, а затем и жителей города, превратился в гробницу Марии, мечеть, как стало считаться, построена по завещанию Марии, а комнатный фонтан стал интерпретироваться как памятник Марии, построенный безутешным ханом в память о безвременной кончине его возлюбленной.

Эта романтическая легенда не имела ни малейшего отношения к реальным историческим обстоятельствам создания всех трех памятников, однако настолько глубоко укоренилась на местной почве, что стала не литературным, а уже поистине народным достоянием, в том числе и крымскотатарским, потому что и крымскотатарские писатели тоже стали создавать собственные интерпретации этой легенды. И вот однажды настала пора, когда эта сказка, чистая выдумка, неожиданным образом вдруг возымела самое реальное политическое значение – да притом еще по-настоящему спасительное и для дворца, и для всего города.

То, о чем я расскажу сейчас, столь же неисторично, как и сама легенда, и не подтверждено ни одним документом – но, наверное, когда речь идет о тонких и неуловимых материях искусства, историк вправе сделать редкостное исключение и в первый раз позволить себе рассказать о том, что не может подтвердить ссылками в источниках и в научных трудах.

Так вот, по сбивчивым устным рассказам старых работников Бахчисарайского музея, после сталинской депортации крымских татар 1944 года где-то в московских верхах начал, так сказать, вентилироваться вопрос о том, что, мол, есть мнение, что неплохо было бы вслед за выселением из Крыма так называемого «народа-предателя» стереть и главное оставшееся напоминание о нем в Крыму – то есть снести Бахчисарайский дворец. А также, разумеется, переименовать сам Бахчисарай – ведь 99 процентов остальных крымских городов и сел в те годы уже были переименованы по-советски, и Бахчисарай на их фоне сильно выделялся.

Но вот в какой-то момент кто-то – мне неизвестно, кто именно: то ли сами музейщики, которые тогда действительно помчались в Москву, то ли именитые советские писатели, с которыми они там встречались – наверное, обратил внимание руководства, что, мол, на обложке пушкинской поэмы написано именно «Бахчисарайский фонтан», а ведь в Советском Союзе, вообще-то, не так много городов, которым бы Пушкин посвятил целую поэму, и разбрасываться такими городами будет недальновидно в плане патриотического воспитания трудящихся, ну и, наверное, что-нибудь еще в таком же духе.

Достоверна ли такая возникающая в воображении беседа или нет, но факт остается фактом: бывшая ханская столица в виде поразительнейшего, редчайшего для Крыма исключения осталась в кампании повальных сталинских переименований при своем древнем имени, а Ханский дворец остался в неприкосновенности.

Вот вам, если угодно, и пример из культурной истории. Которая самым непосредственным образом перетекает в политическую и тем самым подтверждает свою не меньшую значимость.

Олекса Гайворонский, Сергей Громенко

Предыдущую часть читайте ЗДЕСЬ

Начало читайте ТУТ

Территория и границы

Итак, на протяжении предыдущих месяцев мы с вами обсудили политическую историю Крымского ханства – от его возникновения до его падения. А теперь давайте перейдем от хроники конкретных событий к общему обзору самой страны. Например, какую территорию занимало Крымское ханство и насколько широко простирались его границы?

Границы Крымского ханства охватывали территории на Крымском полуострове и на прилегающей части материка. Причем здесь важно уточнить, что Крымскому ханству принадлежала лишь часть полуострова – а именно, степной и предгорный регионы Крыма. Тогда как практически вся горнолесная часть полуострова в состав Крымского ханства не входила, или, точнее сказать, входила лишь в очень краткий промежуток времени, менее девяти лет, между 1774 и 1783 годами.

Крымское ханство («Малая Татария») на карте немецкого издателя Матеуса Зойтера, 1740 года

А до того горный и южнобережный Крым принадлежал другим государствам: до 1475 года он был территорией княжества Готия и Генуэзской республики, а после 1475 и до самого 1774 года – владением Османской империи. А Керчь и вовсе никогда не находилась под ханской властью, потому что до 1475 года принадлежала Генуе, затем Турции, а в 1774 году перешла от Турции сразу к России. Вот такие на карте Крыма были исключения.

А что касается материка, то здесь зона крымского влияния с течением столетий хоть и меняла конфигурацию, но, в целом, всегда распространялась на территорию приморских степей – от Дуная до Кавказа.

Северная граница этих материковых владений ханства поначалу четко определена не была, потому что эти границы, так сказать, растворялись в Диком Поле – как называли тогда огромную, почти незаселенную и фактически ничейную зону, занимавшую лесостепную полосу Восточной Европы – то есть, нынешнюю Южную и Центральную Украину и юго-восток европейской части России. К югу от этой буферной полосы, ближе к морскому берегу, лежали те самые материковые владения Крыма, а к северу от нее начинались территории славянских держав – Литовской Украины и Московского царства.

То есть, получалось, что самый северный рубеж Крыма, где регулярно дежурили ханские дозорные, лежал примерно на широте реки Самары, то есть, нынешнего города Днепра. А дальше уже начиналось пресловутое Дикое Поле, и лишь далеко, в сотнях километров за ним, пролегала южная граница северных соседей Крыма.

В отличие от Крыма эти соседи проявляли интерес к освоению и заселению этих обширных и плодородных территорий и, соответственно, осваивали их, строя там города. И потому с каждым десятилетием эта нейтральная полоса Дикого Поля все более сужалась и сокращалась, пока в XVIII веке не исчезла практически совсем, и тогда между Крымским ханством и Российской империей различными договорами были установлены конкретные границы.

На восточном направлении границы были еще менее определенными. Там зона крымского контроля доходила до Дона, огибала по периметру все Азовское море и распространялась далее на кубанские степи. Это пространство было заселено кочевниками – такими, как Азовская Орда возле устья Дона и Малая Ногайская Орда на Кубани. Далее к югу, в предгорьях Кавказа, проживали черкесы, чьи западные племена признавали над собой власть крымского хана. Эти черкесские территории напрямую не входили в состав Крымского ханства, но они зависели от Бахчисарая, и потому их тоже можно считать в числе ханских владений.

Ну и, наконец, запад. В ранний период истории Крымского ханства его западная граница пролегала по Днепру, а приморские степи к западу от Днепра до Днестра еще ранее того были отвоеваны у Орды великими князьями литовскими. Однако последующие литовские правители не удержали этих территорий, и Крым постепенно освоил их, а потом передал эти земли Османской империи. И потому в этих землях сложилась своеобразная двойная крымско-турецкая система администрации, когда все города на этом нынешнем южноукраинском побережье: Ози-Кале (Очаков), Хаджи-Бей (Одесса), Ак-Кермен (Белгород-Днестровский) – входили в османскую административную единицу, а полукочевые жители степей в этих регионах считались ханскими подданными, и для управления ими назначали специального администратора из Бахчисарая. Эти территории, населенные ханскими подданными, протянулись до самого Дуная.

Там же, на западе, были и своего рода анклавы ханских владений – как, например, несколько сел на территории современной Молдовы, переданные ханам в пользование османскими султанами. Почти там же, в молдавском городке Каушаны, во второй половине XVIII века была даже построена ханская резиденция с дворцом, где крымские ханы проводили немало времени, когда были вынуждены на долгое время покидать Крым и помогать османам в их противостоянии на причерноморских фронтах с русскими войсками.

Кроме того, там, на далеком северо-западном пограничье, сформировалось и такое территориальное образование, как «Ханская Украина», то есть, переданная султанами под администрирование ханов самая дальняя окраина причерноморских степей, которая находилась настолько далеко на севере, что в ней проживало уже не кочевое ногайское, а оседлое украинское население.

Население этих западных причерноморских степей (как, к слову, и кубанских степей) составляли не крымские татары, а потомки ордынских кочевников, никогда не жившие в Крыму. Часть их обитала там еще с ордынских времен, часть была переселена туда Менгли Гераем после окончательного разгрома им Орды, но большинство тамошних жителей прибыло в эти места в XVII – начале XVIII века, когда в крымские владения, спасаясь от царских притеснений, массово двинулись прикаспийские ногайцы, и крымские ханы расселяли этих беженцев в Причерноморье. Как я уже рассказывал раньше, там для них были созданы особые административные образования, ногайские орды, над каждой из которых ханы назначали своих наместников.

​Интересно, что ханство владело не всей территорией полуострова, и что он был разделен между двумя государствами: Крымским ханством и Османской империей. Насколько различалась жизнь по обе стороны этой границы, пролегавшей внутри самого Крыма?

Да, действительно, такая граница в Крыму существовала – и взялась вот откуда: когда Крымское ханство образовалось в 1441 году, на территории Крыма уже существовали два государства: это было княжество Готия в горной части полуострова и генуэзские колонии на южном и юго-восточном побережье. Крымские ханы, хотя и имели такую возможность, не только не посягали на свободу этих своих соседей, но и на протяжении некоторого времени даже предотвращали такие посягательства со стороны турок. Однако, в силу разных причин, однажды это не удалось, и в 1475 году османские войска захватили территории Готии и Генуи и присоединили их к своей империи. Так в Крыму и появились владения Турции.

Кто хорошо знает Крым, тот без труда представит себе, как проходила эта граница: она начиналась на западе от моря по реке Бельбек, уходила вместе с рекой глубоко в горный край, а там поворачивала на восток и шла по кромке главной гряды крымских гор до самого Кефе (ныне – Феодосия), огибая этот город и включая его в свою черту. И еще, отдельным фрагментом, на крайнем востоке полуострова, к османским владениям принадлежала Керчь. То есть, все земли к югу от Бельбека и от главной гряды были не ханскими, а османскими.

Вся эта территория составляла так называемый Кефинский эялет (то есть провинцию) Османской империи. Административным центром эялета являлся город Кефе. Там имел свою резиденцию бейлербей, султанский наместник, а также проживали прочие османские чиновники, управлявшие провинцией: военные, таможенные чины и так далее. Причем на раннем этапе, в конце XV – начале XVI века, на пост кефинских бейлербеев султаны назначали своих сыновей. В этот период в городе появилась роскошная, не сохранившаяся до наших дней, мечеть Сулеймана, выстроенная, как считали, знаменитым будущим султаном Сулейманом I, который в юности, еще до восшествия на трон, действительно занимал пост кефинского наместника.

Большинство жителей Кефе составляли крымские татары, но при этом крымские ханы были в городе лишь гостями – хотя и почетными, уважаемыми гостями, для которых, когда они прибывали туда, власти города устраивали торжественные встречи, салюты и пиры.

Кефинский порт был довольно важным экономическим узлом. И хотя в османское время его обороты заметно упали по сравнению с генуэзским периодом, все равно, налоговые поступления с этого порта были все еще значительны, и часть средств, собранных таким образом, султан предоставлял в распоряжение ханской казны.

Османская провинция в Крыму была поделена на несколько округов, так называемых санджаков. Их центры располагались в городах Судак, Балаклава, Мангуп и Керчь; помимо того, в Кефинский эялет входили также и османские владения на кавказской стороне Керченского пролива: Тамань и Темрюк.

Отличалась ли жизнь в этих двух половинах Крыма – ханской и османской? Смотря где. Если брать Кефе, то отличалась, и довольно заметно.

Город Кефе по самому своему духу и ритму жизни был турецким городом, не имевшим аналога по крымскую сторону границы: большим, портовым, очень населенным, суетливым, с множеством моряков и янычар на улицах. Там ходила османская монета, действовали османские законы и собирались османские налоги – причем все это отличалось от денег, законов, налогов на ханской стороне. Словом, жизнь там шла по правилам, принятым в Турции, а не в Крыму.

Ярким примером могут служить факты, когда жители Кефе – как, например, местные мелкие торговцы или ремесленники-христиане, которые вдобавок к налоговым поборам подвергались от турецких властей еще и религиозной дискриминации, предпочитали переселяться из султанских владений в ханские, потому что ханская политика в отношении – как сказали бы сегодня, мелкого бизнеса и религиозных меньшинств – была гораздо более человечной и терпимой, чем султанская, о чем современники в XVII веке заявляли совершенно прямо. Султан тогда даже жаловался хану Джанибеку Гераю на такой отток населения, требуя прекратить прием таких мигрантов в Крыму – на что крымский правитель ответил, что если кефинский бейлербей будет обращаться с подданными помягче, то они и не будут разбегаться из города, ища спасения у хана.

Иною была картина в далекой глубинке османского Крыма – например, в Мангупском округе, с его глухими горными селами, рассыпанными по ущельям и долинам. Эти территории тоже формально были не ханскими, а турецкими, однако на деле османское присутствие там было минимально, ограничиваясь лишь мизерными гарнизонами в тамошних крепостях. Понимая, что для этих отдаленных уголков центром экономического и политического притяжения является не далекий Стамбул и даже не Кефе, а близлежащий Бахчисарай, куда жители этих деревень еженедельно ездят на рынок, султаны позволили ханам самостоятельно организовывать управление и даже отчасти оборону этих территорий. И потому административные функции, как, например, сбор налогов, там выполняли не султанские чиновники, а различные важные люди, которым такое право выдавал – разумеется, с позволения турецкого султана – крымский хан.

Когда во время российского вторжения в Крым 1770-ых годов все турецкие войска были вытеснены из Крыма, бывшие османские владения на полуострове вошли в границы Крымского ханства, и в 1774 году Турция сама официально признала утрату этих земель. Но, как известно, не прошло и девяти лет, как в 1783 году было ликвидировано и само ханство, и потому этот период, когда в границы Крымского государства входил весь полуостров целиком, продлился очень недолго.

Города и население

От территории перейдем к демографии. Каково было общее количество населения в Крымском ханстве? Какие национальности проживали тогда в Крыму? Заодно давайте вспомним и о крымских городах. Вы упомянули ханскую столицу Бахчисарай и центр османских владений в Крыму, город Кефе. А какие еще города существовали тогда на полуострове и насколько крупными они были?

Давайте начнем с городов. Столицей ханства, как хорошо известно, с первой половины 16 века был Бахчисарай – политический и культурный центр государства, население которого в ханские времена составляло где-то порядка 10-15 тысяч человек.

Другим административным центром, куда более скромным по размерам, являлся Ак-Месджид, нынешний Симферополь: там располагалась резиденция калга-султана, то есть первого ханского наследника.

Экономической столицей ханства являлся Карасубазар, нынешний Белогорск, который лежал на пересечении торговых путей и потому играл роль очень важного пункта крымской торговли.

Примерно равным ему по размерам и экономическому значению был город Гёзлев, теперешняя Евпатория – единственный крымский порт, который принадлежал не османским султанам, а крымским ханам. Султаны отказались от него по той причине, что бухта там была широкая, но мелкая, открытая ветрам, для тяжелых военных судов не годилась и потому в военном отношении османов не заинтересовала. Это же, к сожалению, не позволило Гёзлеву стать и крупными морскими воротами Крымского ханства, хотя мелких торговых суденышек летом туда прибывало из Турции великое множество.

Ну и, наконец, Эски-Кырым, он же Старый Крым, бывшая ордынская столица полуострова. В эпоху расцвета Золотой Орды его сравнивали с Дамаском и Каиром, но затем он был разрушен во время ордынских усобиц, пришел в запустение и больше не восстанавливался, потому что столица страны переместилась в Бахчисарай.

Остальные города Крыма принадлежали Османской империи. Это был, конечно, прежде всего Кефе – крупнейший город на всем Черном море после Стамбула, по размеру как минимум втрое больше Бахчисарая. За ним следовали незначительные по размеру, но очень древние и в свое время очень важные портовые города, такие как Судак, Балаклава, Инкерман-Каламита и Керчь.

Что же касается заданного вами вопроса о количестве населения Крымского ханства, то о точной его цифре судить очень трудно, потому что централизованной статистики в государстве не велось. И когда, например, последний хан Шахин Герай в рамках своих реформ пытался провести первую поголовную всекрымскую перепись населения, то это вызвало среди жителей Крыма волну протеста и возмущения, причем аргументы против переписи выдвигались религиозного характера – что, мол, пересчитывать людей это дело неблагочестивое.

В ханстве, правда, существовали весьма объемные и детальные налоговые и земельные реестры, однако даже если бы они сохранились до наших дней во всей полноте, то и они не дали бы нужных сведений, потому что огромная часть крымского населения хану налогов не платила и, соответственно, в такой документации не учитывалась.

Потому остается верить на слово современникам, которые в последнее десятилетие существования Крымского ханства оценивали его население примерно в 400 тысяч человек. Тем более, что эта изначальная цифра более или менее согласуется и с последующими, уже лучше документированными, данными об эмиграции из Крыма значительной части местных жителей после российской аннексии 1783 года.

Что касается национального состава жителей Крыма, то он был достаточно пестрым. Начнем с того, что и сам крымскотатарский народ отличался сильным разнообразием субэтнических групп внутри него – ведь этот народ начинал складываться как, прежде всего, политическая общность, которая лишь затем слилась в этническую. И в состав этой политической общности на протяжении столетий вливались группы, которые изначально родства между собой не имели, и лишь впоследствии оказались объединены общим языком и общей религией – как, к слову, уже бывало на полуострове и ранее, например, в византийские времена, когда очень схожий процесс ассимиляции объединил в сообщество, как его условно называют, крымских греков, потомков различных древних народностей, объединенных в давние времена греческой культурой и греческой церковью, но отнюдь не генетическим родством.

Так вот, в состав крымскотатарского народа вошли как потомки этих древних народностей, в очередной раз сменившие свой культурный код – в данном случае, уже с эллинско-православного на тюрко-мусульманский – так и волны других, позднейших переселенцев: в первую очередь конечно, половцев, то есть западных кыпчаков доордынского периода, благодаря которым господствующим языком в Крыму стал тюркский и которые по сути, стали основным субстратом, на котором затем формировалась крымскотатарская народность. В состав той же народности в 14 – первой половине 16 столетия влились и еще более поздние пришельцы ордынского времени, которые тоже являлись кыпчаками, только восточными, отличающимися от западных по культуре и фенотипу.

А вот, например, самая поздняя волна переселенцев – ногайские беженцы из прикаспийских степей 17 – начала 18 века – этот процесс интеграции в крымскотатарский этнос завершить не успела, крымскими татарами этих людей в самом Крыму не считали, и после российского завоевания Крыма абсолютное большинство жителей этих ногайских орд компактно и организованно откочевало подальше от зоны русского влияния, во владения Османской империи.

Перечисляя другие народы Крыма, первыми вспомним, конечно крымских греков – которых, как я только что говорил, греками можно называть лишь условно, потому что в эту православную общность входили дальние потомки различных древних народов, в том числе, кстати, и половцев – почему для немалой части этих «греков» родным был не греческий, а тюркский (так называемый урумский) язык. Греки Крымского ханства были остатком того бывшего византийского этнического конгломерата, который, в отличие от своих соседей и родичей, сохранил свою прежнюю религию и потому не влился в состав крымскотатарского народа. В приморских городах Крыма жили и, так сказать, чистокровные греки, прибывавшие сюда непосредственно из Греции и с ее островов, но эти люди, в отличие от крымских греков, были не коренными жителями полуострова, а такими же иностранцами, как и все прочие заезжавшие сюда султанские подданные – турки, грузины, албанцы, молдаване и прочие.

Другой весьма заметной этнической группой Крыма являлись армяне – поселившиеся в Крыму частично в византийский, а в большинстве – в ордынский период. В отличие от греков, это была община, изолированная от других народов. Армяне не смешивались с другими национальностями и жили обособленно, потому в этническом отношении их сообщество было однородным.

Нельзя не упомянуть и крымских караимов. Последователи караимской религии во всем мире – это многонациональное сообщество, в котором преобладают евреи, и лишь в Крыму на основе этой религиозной общности сформировался особый тюркоязычный народ, специфические особенности языка и культуры которого трудно пояснить лишь обычным заимствованием из языка и культуры их крымскотатарского окружения. Среди ученых и краеведов давно идет спор о тюркском или еврейском происхождении крымских караимов, и истина лежит, наверное, где-то посередине: ведь, с одной стороны, наследие хазар-иудеев, в свое время владевших и правивших Крымом, вряд ли могло исчезнуть, не оставив на полуострове совершенно никакого следа, но правда и то, что крымские караимы в ханские времена имели прочные культурные связи со своими семитскими единоверцами на Ближнем Востоке.

В продолжении темы представителей иудейского культурного круга вспомним также про крымчаков – крымских евреев, которые, в отличие от караимов, исповедовали иудаизм традиционного толка. Их небольшие общины проживали в городах полуострова, прежде всего, в Карасубазаре. Евреи, надо сказать, имели весьма давнюю историю обитания в Крыму, и артефакты с иудейской культовой символикой обнаруживались при раскопках позднеантичных греческих городов полуострова.

Далее можно упомянуть крымских цыган, причем следует отметить, что значительная их часть была вполне успешно интегрирована в крымскотатарское общество, жила оседло, занималась ремеслами и отличалась от крымскотатарских соседей лишь происхождением, но не образом жизни.

Помимо перечисленных, в Крыму проживали и другие народности, но они – за исключением разве что турок, населявших османские города на крымском побережье – компактных групп тут не образовывали, давней истории проживания на полуострове не имели и потому составляли, так сказать, непостоянный элемент на этнической карте Крыма.

Экономика

Теперь перейдем к теме крымской экономики в ханский период. В старых учебниках нередко встречается постулат о том, что Крым являлся паразитическим государством, жившим исключительно за счет работорговли. Насколько обоснована эта точка зрения? И в целом: за счет чего добывал Крым средства к существованию?

Вначале, пожалуй, разберемся с постулатом. То, что Крым жил исключительно за счет работорговли, – это, конечно, тенденциозное преувеличение, и оно с легкостью опровергается документами того времени.

Османские налоговые реестры рынка Кефе 16 века показывают, что доля налога с торговли невольниками на этом рынке составляла максимум 15% общего налогового сбора, значительно уступая таким статьям, как торговля азовской рыбой, сивашской солью, тканями и так далее. В остальной османской части Крыма, помимо Кефе, этот сбор составлял еще меньше – 5%. По рынкам Крымского ханства статистики нет, но там она без всякого сомнения должна быть куда ниже кефинской – уже просто потому, что Кефе был главным перевалочным центром всей северопричерноморской работорговли, и живой товар туда стекался не только из Крыма, но и с Северного Кавказа.

Совершенно очевидно, что статья, которая дает от 5 до 15% валового налогового сбора, основой экономики являться не может. И, стало быть, выводы о паразитическом характере экономики Крымского ханства критики не выдерживают. Однако, при всем этом, те самые 15 или даже 5 процентов рыночного сбора в год – это ведь, в абсолютном исчислении, десятки тысяч человек.

Вот, к примеру, в 1578 году налог с работорговли в Кефе в абсолютных цифрах составил 4,5 миллионов акче. Разделив данную сумму на известную ставку налога за одного невольника, получим больше 17 тысяч угнанных в рабство человек. И это лишь за один год. А ведь таких «добычливых», в кавычках, годов за все годы истории Крымского ханства были десятки. Так что количество безвозвратно сгинувших в Крыму людей из соседних стран, и в первую очередь украинцев, на земли которых походы были наиболее часты и масштабны, исчисляется не одной сотней тысяч человек.

Потому в той же мере, в какой приведенный вами образец кабинетной пропаганды, выдуманный, конечно, с целью обосновать сталинскую депортацию, является грубой ложью, в той же самой мере являлось чистой правдой представление о Крыме современников тех событий, в глазах которых Крым – даже несмотря на нечастые эпизоды позитивного сотрудничества с ним – в большинстве случаев выглядел ненасытной прорвой, пожирающей людей.

Однако такой общий образ всего Крыма был справедлив лишь при взгляде извне, издали. А если смотреть изнутри Крыма, то в вопросе появляются бесчисленные полутона и градации, поскольку проблема работорговой индустрии имела не только внешнеполитический, но и внутриполитический аспект, куда менее очевидный для стороннего наблюдателя.

Ведь Крым, по сути, изначально отнюдь не планировал превращаться в поставщика невольничьей силы для турецких рынков. Основатель Крымского ханства, Хаджи Герай, видел для своей страны совсем иное будущее: он хотел превратить Крым в крупный центр международной торговли, он начал строить собственный торговый флот. Ни о каких добычливых набегах за рабами при нем не шло и речи, почему этого хана, вспомните, поляки и прозвали «стражем украинских земель».

Невольники, в частности черкесские, конечно, продавались и на этих новых рынках Хаджи Герая – это было нормой для тех времен, и такая торговля велась в Крыму уже многие столетия, однако о том, чтобы специально снаряжать военные экспедиции за рабами при Хаджи Герае, повторюсь, речи не шло.

Эти экспедиции, которые потом вошли в обычную практику в Крыму, были целиком и полностью обусловлены негаснущим спросом на невольничью рабочую силу в Османской империи. Которая – в отличие от Крымского ханства с его патриархальным укладом хозяйства – остро нуждалась в такой силе и старалась добыть ее со всех доступных концов света.

Первый крымский набег на Украину за рабами был совершен лишь в 1474, причем тайно от хана Менгли Герая и по заказу именно турок, которые немедленно скупили весь пригнанный тогда в Крым товар, а хану пришлось разыскивать этих пленников, чтоб возвратить их на родину, да было уже поздно: почти все были распроданы.

А затем этот неутолимый спрос османского рынка породил среди крымской знати уже целые прослойки, которые жили тем, что на профессиональной основе этот спрос удовлетворяли. Вот эти прослойки уже вполне можно назвать паразитическими – причем в отношении их собственного государства, Крыма. Ведь эта «партия войны» зачастую готовила свои набеги, невзирая на политические интересы и мирные договоры своей страны, невзирая на плачевные последствия ответных ударов, вопреки прямым ханским запретам, а иногда даже с вооруженными бунтами против ханов. Не раз, не два и не десять крымским ханам приходилось отправлять разорительные кампании в соседние государства, не руководствуясь никакими иными причинами, кроме страха перед этой влиятельной и могущественной «партией войны», которая требовала организовать для нее очередной добычливый набег, а в случае отказа грозила поднять мятеж и свергнуть хана.

​Об этом остром и мрачном моменте крымской реальности можно еще много говорить, и, более того, о нем следует говорить – как раз чтобы в тиши не развивались пропагандистские спекуляции с прицелом в современность, наподобие той, которую вы процитировали. Итак, основой экономики Крыма работорговля не являлась и являться, как показывает статистика, не могла.

Что же тогда являлось основой этой экономики? Как я только что отмечал, хозяйство Крыма было патриархальным – то есть, ориентированным, прежде всего, на внутреннее потребление. Разнообразие природных условий Крыма и типов хозяйствования в нем позволяло выращивать и производить все необходимое на месте, и даже иметь излишки для обмена между регионами Крыма и торговли с Турцией. Скотоводы крымских степей производили на продажу кожу, шерсть, а жители предгорий – фрукты и мед.

В горах рубили для турецкого флота и множества прочих потребностей строевой лес и выжигали древесный уголь, на Сиваше добывали несметное количество соли, с Азова тоннами везли вяленую рыбу, а в предгорьях выкапывали голубую глину, кефекиллит, которую в Крыму и во всей Турции использовали как мыло в банях и для промышленной обработки шерсти.

В причерноморских материковых владениях ханства, помимо скотоводства, занимались еще выращиванием проса и ячменя, причем к 18 веку масштабы производства стали таковы, что Крым этим зерном смог обеспечивать Стамбул. При ханском дворе даже стали задумываться о сооружении портов на Нижнем Днепре для более удобной отгрузки этой массы грузов, а на Днестре строили специальные зернохранилища. Примечательно, что в середине 18 века французские торговцы отмечали, что весьма прибыльным видом торговли в Крыму могла бы стать поставка туда сельскохозяйственных орудий – стало быть, нужда в таком виде оборудования уже приближалась к промышленному уровню.

Причем, это производство зерна в заперекопских степях было не тем, которое мы можем представить себе, думая об украинских пшеничных ланах. Это была иная система, совмещенная с отгонным скотоводством. Это когда полукочевой улус весной засеивает участок и, пока хлеб зреет, уходит со своим скотом на дальние пастбища, а осенью возвращается и собирает созревшее зерно. Урожай с гектара при такой системе хозяйствования получался мизерный, но это покрывалось большим количеством посевных площадей на хорошей плодородной земле.

К 18 веку в Крыму стали появляться ремесленные мануфактуры, которые, помимо разнообразнейших товаров для внутреннего потребления, начали выпускать кое-что и для экспорта – как, например, богато украшенные кремневые ружья и ножи.

Вот такой, в самых общих чертах, была экономика Крыма. Ханство никогда не было особенно богатой страной, однако, при своих скромных потребностях, было вполне самодостаточно.

Олекса Гайворонский, Сергей Громенко

Начало читайте ТУТ

Иллюзорная независимость

Наш предыдущий разговор мы закончили на вторжении в Крым русских войск в 1771 году, причем вы обратили внимание на тот факт, что определенная часть крымской знати воспринимала россиян как союзников и надеялась – очень недальновидно, конечно, надеялась – что союз с Россией поможет Крыму разрешить проблемы, накопившиеся в его отношениях с Турцией. В то же время другая часть крымского общества была категорически против любого сотрудничества с Петербургом. Однако русские войска уже находились в Крыму и уходить не собирались. Как жилось Крымскому ханству в условиях этой фактической оккупации?

Да, и последний эпизод, на котором мы завершили нашу прошлую беседу, был тот, что крымская знать в условиях российской оккупации стала готовить выборы нового хана. Напомню, прежний хан Селим III Герай пытался сопротивляться русскому вторжению, но часть крымской аристократии считала россиян своими союзниками, встала на их сторону, и предотвратить нашествие 1771 года хану не удалось. А когда русская армия во главе с Василием Долгоруковым почти бескровно и, так сказать, «вежливо» заняла полуостров, то русские направили хану любезное предложение, чтобы и он добровольно перешел под покровительство российской императрицы. Но Селим III понял, что это лишь уловка, дабы расправиться с ним, и поспешно покинул Крым.

Потому срочно требовался доброволец из числа ханской фамилии, который согласился бы стать российским вассалом, и такой доброволец нашелся: им стал Сахиб II Герай. Он и был избран новым ханом, а калгой при нем стал его младший брат Шахин Герай. Надо сказать, что оба брата с самого начала событий находились в пророссийском лагере, в 1771 году облегчили русским войскам проход в Крым, и потому Россия считала, что на них – в отличие от Селима III – можно положиться. Соответственно, российская императрица сразу признала и горячо приветствовала это избрание нового хана.

Сахиба II Россия называла своим вассалом, я имею в виду, конечно же, его фактический, а не формальный статус. Ведь если говорить о формальном статусе хана, то номинально Сахиб II вовсе не считался российским подданным. Он считался совершенно самостоятельным, свободным и – впервые с XV века – ни от кого не зависящим правителем Крыма. Однако в реальности, конечно, все было совсем иначе.

Командующий русскими войсками в Крыму Долгоруков настоял, чтобы между Российской империей и независимым Крымским ханством был заключен договор о мире и союзе, и этот договор, подписанный в 1772 году, получил название Карасубазарского трактата. В этом трактате Крым декларировался полностью самостоятельным государством, не зависимым ни от Турции, ни от России. Однако далее уточнялось, что до окончания текущей русско-турецкой войны русские войска останутся на полуострове, да и после окончания войны не уйдут отсюда, а поставят свои гарнизоны в крепостях Керчь и Ени-Кале, которые отныне переходят во владение России. Цель постоянного русского военного присутствия в Крыму объяснялась необходимостью защиты союзного России Крымского ханства от турецких посягательств на его новоприобретенную независимость.

Сахиб II, похоже, на какой-то момент и сам уверовал в то, что он свободный и независимый правитель, и даже пытался спорить с русскими, протестовать против их дальнейшего военного присутствия и намерения завладеть крымскими крепостями. В ответ новые покровители доходчиво растолковали хану в том смысле, что пусть, мол, он еще скажет спасибо за то, что императрица по своей великой милости позволила Крыму сохранить независимость, а не напрямую завоевала его; а если хан оглядывается на Турцию, то для Турции, по сути, теперь уже не имеет значения: останется ли Крым независимым или станет российским, потому что, в любом случае, Крым Турция потеряла безвозвратно и навсегда. Сахибу II, конечно, очень не нравилось такое обращение, но спорить с хозяевами положения ему было трудно.

А что касалось Турции – то да, действительно, Крым она с тех пор потеряла навсегда. Более того: поражения в войне с русскими на других причерноморских фронтах вынудили турок через два года официально признать номинальную независимость Крымского ханства. Эта капитуляция Стамбула была зафиксирована в Кучук-Кайнарджийском мирном договоре, который Россия и Турция заключили между собой в 1774 году.

Единственная уступка, которой османскому двору удалось добиться в крымском вопросе, была та, что за падишахом сохранили привилегию посылать символическое благословение каждому вновь избранному хану – поскольку ему все же удалось оставить за собой статус халифа, то есть верховного авторитета в религиозных делах крымских мусульман. Однако при этом право вмешиваться в сам процесс выборов или подбора кандидатур султан утратил.

А в Крыму продолжалась жизнь в новых условиях так называемой «независимости». Русские войска продолжали пребывать в стране. И хотя русское командование предписывало своим солдатам не раздражать без нужды местное население, когда такая нужда все же возникала, то это же самое командование давало своим офицерам добро на проведение точечных, дозированных карательных акций. И неудивительно, что весьма скоро от соседства с такими союзниками застонали даже те, кто в 1771 году встречал русские войска если и не с цветами, то, во всяком случае, с надеждой на перемены к лучшему.

Недовольные представители крымской аристократии и духовенства тайно от хана ездили в Стамбул, где просили султана разорвать договор о независимости ханства, восстановить прежний порядок назначения ханов и прислать в Крым османские войска им на помощь, и Сахиб II знал об этом. Учитывая растущее в обществе недовольство, хан довольно скоро заметно охладел к своим российским покровителям и даже решился на недружественные акции в отношении них, наподобие ареста российского посла при своем дворе.

Но исправить свой имидж он уже не успел, потому место во главе растущего антироссийского тренда уже занял другой лидер: Девлет IV Герай, который вместе со своими сторонниками переправился с Кубани в Крым и ­– весной 1775 года – занял Бахчисарай. А Сахибу II пришлось скрываться от него, бежав на корабле в Стамбул. Переворот Девлета IV стал сюрпризом для всех: как для русских, которые уже вывели из Крыма значительную часть своих войск, так и для турок, которые вовсе не рассчитывали на такой его успех.

Что касается, в частности, турок, то султанское правительство просто-таки утопало в проблемах, будучи вынужденным собирать последние силы, чтобы быть готовым к войне одновременно на два фронта: и с Россией, и с Персией. И понятно, что на этом фоне проблема Крыма просто померкла и ушла далеко назад в списке приоритетов – на кону теперь стояло уже не освобождение Крыма из-под российской оккупации, а выживание самого Османского государства. Как тайком признавался один из османских чиновников, Стамбулу было бы куда легче, если бы проблема Крыма вообще исчезла с повестки дня, пусть даже ценой окончательного его захвата русскими. В Стамбуле было, конечно, множество и консервативных деятелей, требовавших немедленной помощи Крыму, однако тон при дворе задавали не они, а реформаторы, которые категорически не желали воевать с Россией.

Но забыть о крымской проблеме столичным чиновникам не давали крымскотатарские эмигранты, которые с 1771 года тысячами переселялись в Стамбул и там громко и упорно требовали немедленно организовать поход для освобождения Крыма из-под российской власти. У немалой части османского правительства эти люди вызывали лишь раздражение. Потому что, во-первых, их громкие призывы не позволяли реформаторам предать крымскую проблему забвению и навлекали на Турцию новые конфликты с Россией. А во-вторых, потому что само собой подразумевалось, что истощенная османская казна должна за свой счет обеспечить все множество этих знатных переселенцев поместьями, домами в Стамбуле и пожизненным денежным содержанием согласно тому статусу, который они прежде имели в Крыму. Потому, рассчитывая, что имитация бурной деятельности поможет утихомирить этих назойливых диссидентов, османы позволили Девлету IV с группой активных единомышленников отправиться на Кубань, чтобы они там, на далекой периферии крымских владений, строили планы, как проникнуть в эти владения и пробиться на родину.

И неожиданностью для Стамбула стало именно то, что Девлету IV эти планы удалось не только построить, но и блестяще реализовать. Некоторые чиновники в Стамбуле от страха перед непредсказуемыми осложнениями с Россией даже бросились было писать Девлету IV письма, чтобы он немедленно вернулся из Крыма в Стамбул. Но было уже поздно.

Оказавшись на троне в Бахчисарае, Девлет IV известил о своем воцарении и османского падишаха, и русскую императрицу – как и полагалось согласно договору о независимости ханства. Однако сразу вслед за этим он стал предпринимать шаги, чтобы этот договор аннулировать. И важным символическим шагом на этом пути стала просьба хана к султану, чтобы тот утвердил его на крымском троне не просто духовным халифским благословением, а по полному традиционному протоколу назначения ханов, что подразумевало не только религиозное, но и восстановление политического верховенства Стамбула над Бахчисараем.

И такое утверждение он получил, вместе с обещанием поддержать его – которое, добавлю, не было выполнено. Следует заметить, что в Стамбуле к Девлету IV отнеслись на удивление прохладно: его там не считали подходящим кандидатом на престол, и если бы султан имел возможность сам назначать ханов в Крыму, то назначил бы совсем иного кандидата. Однако факт оставался фактом: Девлет IV овладел Крымом и ясно выражал желание вернуть страну под османский контроль. Потому если этого хана и можно назвать проосманским, то лишь в том смысле, что он сам желал так называться, однако Стамбул его своим ставленником не считал и, более того, опасался, что Девлета IV сочтет турецким ставленником Россия. И Россия действительно сочла его таковым.

Русские сразу поняли, чем им грозит воцарение хана, ориентированного на Стамбул. Потому против Девлета IV стали срочно собирать силы – в частности, вспомнили о давно уже обещанном «кубанском ханстве» для союзных России перекопских ногайцев. Правителем над этим административным образованием поставили Шахина Герая – младшего брата свергнутого Сахиба II. В отличие от Сахиба II, который служил россиянам уклончиво и как бы нехотя, Шахин Герай был горячим и, что называется, идейным сторонником России.

Шахин Герай

Возможно, этому немало поспособствовала и его недавняя поездка в Петербург для ратификации крымско-русского трактата 1772 года, где Екатерина II оказалась совершенно без ума от 27-летнего крымского принца, искупала его в деньгах и безбрежных милостях, восторженно писала об этом своем новом друге Вольтеру. И нет сомнений, что эта встреча произвела неизгладимое впечатление и на самого Шахина Герая.

Вот такого идеального во всех отношениях кандидата царица и решила возвести теперь на крымский престол – возвести любой ценой, даже если ради этого придется использовать военную силу и поссориться с турками из-за нарушения мирного договора. Русские войска двинулись в марш, и один отряд доставил Шахина Герая с Кубани на крымский берег, а другой крупный русский корпус тем временем встал у Перекопской крепости.

Девлет IV ожидал, что османы пришлют ему военную помощь, чтобы отразить это нашествие, но султанское правительство, как и прежде, снова испугалось войны с Россией, и никакой помощи в Крым не прислало. А собственных сил, чтобы отразить вторжение Шахина Герая, хан собрать не смог, потому что еще в самом начале своего правления весьма недальновидно поссорился с аристократами двух могущественнейших крымских родов: Ширин и Мансур.

Девлет IV считал их виновными в беспринципной поддержке российского ставленника Сахиба II и, конечно, был во многом прав, однако ссориться с беями ему все-таки не следовало, ведь практически все крымское войско находилось в прямом подчинении именно этих беев, а не хана. И когда настал решающий момент, аристократы просто отказались предоставлять ему свои отряды. Это означало провал, и Девлет IV, окончательно убедившись, что беи и мирзы не двинутся с места, чтобы защитить его, уплыл в Стамбул.

А в Бахчисарае тем временем занял трон очередной и последний правитель Крымского ханства: Шахин Герай – целиком обязанный своим приходом к власти российской военной поддержке.

Между Турцией и Россией: проблемы выживания

Наблюдая за бурными событиями, что разворачивались в те годы в Крыму, не может не возникнуть вопрос о том, какой же, в самой своей основе, была мотивация их участников? К чему стремились во всех этих событиях сами крымцы и что было их главной целью: независимость ханства, союз с Россией или возвращение в подданство Стамбула?

Целью любой человеческой деятельности является улучшение человеком своих условий жизни и обеспечение своей безопасности. Разумеется, не были исключением и жители Крымского ханства. А надо заметить, что эти две приоритетные проблемы – условия жизни и безопасность – в конце 18 века стояли перед ними крайне остро. Потому что к этому периоду стало совершенно очевидно, что уния с Османской империей, которая на протяжении трехсот лет более или менее успешно помогала удовлетворять эти базовые потребности, на данном этапе попросту перестала выполнять свою прежнюю функцию из-за ослабления и упадка самой Турции.

Сомнения в эффективности этой унии возникали на всяких острых поворотах истории и прежде – в 17, например, веке, когда представители крымской династии, бывало, вслух обсуждали переход Крыма из османского под польское покровительство. Но это были такие, скорее декларативные, чисто демонстративные обсуждения, призванные оказать эффект, прежде всего, на саму же Турцию, чтобы та, испугавшись потери Крыма, изменила свое отношение к нему на более, так сказать, внимательное и бережное. Тогда как на самом деле крымско-турецкая уния на тот момент еще далеко не исчерпала себя, и потому перспективу ее разрыва никто в Крыму тогда всерьез не рассматривал. Такую перспективу не рассматривали и в начале 18 века, когда правительство Петра I впервые предприняло первые попытки переманить Крым под свое верховенство из-под верховенства османского, но не добилось ничего.

Однако теперь, в 1770-е, вопрос о партнерстве с той или иной супердержавой Крыму пришлось пересматривать уже независимо от своего желания, потому что провалы Турции на всех фронтах ее войны с Россией ясно предупреждали, что Крым, в случае русского наступления, султан защитить не сможет.

Вот теперь и представим себе ситуацию, в которой очутились крымские беи, когда к ним явились русские агенты со словами о том, о чем крымцы знали и сами, а именно, что Стамбул лишь высасывает силы из Крымского ханства, а сам ничем не может и не хочет ему помочь. Агенты предлагали подумать: не лучше ли в таком случае Крыму жить независимо от Турции, в мире и дружбе с Россией? И не так-то мало крымских аристократов пришли к выводу, что да, пожалуй-таки действительно лучше.

Разумеется, свою роль в этих убеждениях сыграли и щедрые денежные подкупы, и тонкая игра на взаимных обидах крымских аристократов – как же без этого – но все же не эти низкие мотивы в первую очередь определили позицию той части крымских беев и мирз, которые в итоге вошли в пророссийский лагерь.

Тем более, что русские выглядели на сей раз не столь уж и враждебно. Вспомним: лет за 90 до того Москва свирепо грозила на весь мир, что выселит всех татар вон из Крыма, а за 35 лет до того отряды Миниха и Ласси огнем и мечом дотла выжгли всю страну; однако теперь петербургские представители разговаривали совсем иным тоном, даже не заикаясь ни о каком выселении, опустошении, или завоевании. Они просто предлагали Крыму снова стать независимым, как это было в славные времена великих ханов прошлого – Хаджи Герая и Менгли I Герая.

И хотя одновременно с этим в Петербурге внутри правительственных кругов глухо звучали и совсем иные предложения насчет того, как надо поступить с татарами, в том числе и идея о выселении, эти методы на данном этапе были сочтены неэффективными, и ходу им пока не давали.

Потому считать этих пророссийских беев, в современных терминах, предателями и коллаборационистами, будет, пожалуй, излишним упрощением. Потому что не вызывает сомнений, что в своей деятельности они преследовали интересы вовсе не России, а собственного государства, Крымского ханства – а если говорить точнее, то собственного привилегированного класса, который традиционно и считали наиболее полномочным и аутентичным выразителем интересов жителей своей страны. А в интересах этого класса – и, соответственно, всего Крымского государства – было срочно найти ответ на жизненно важный вопрос: как выжить малой стране в условиях, когда ее основной союзник и защитник впал в кому, а основной противник стоит у дверей с оружием?

Что делать, если этот основной соперник физически вполне способен, если захочет, эту страну и захватить, и опустошить, и обезлюдить – однако вместо всех этих ужасов предлагает ей независимость и союз?

Понятно, что при таких условиях выбор был крайне ограничен. И потому согласие ряда крымских беев сотрудничать с Россией было вовсе не логическим продолжением вековых устремлений Крымского ханства к государственной самостоятельности, а всего лишь вынужденным решением, принятым под давлением превосходящей силы.

Что касается ханов – взять хотя бы Селима III или Девлета IV Гераев – то им куда проще было оставаться стойкими противниками российской гегемонии, потому что в случае провала их гарантированно ждали за морем уютные поместья в Стамбуле, дарованные султаном, а также пожизненные пенсии из султанской казны. А вот беям и мирзам бежать было некуда, ждать помощи извне было неоткуда, и вместе с тысячами подвластного им народа они, в отличие от ханов, оказались накрепко привязаны к своей земле и являлись, так сказать, заложниками дальнейшей исторической судьбы полуострова. И это не мои собственные рассуждения, потому что эту принципиальную разницу в положении ханов и беев хорошо осознавали и не раз озвучивали в самом Крыму тех времен.

Конечно, это весьма дальняя аналогия, но вынужденное решение беев чем-то может напоминать муки выбора казацкой старшины и Богдана Хмельницкого, которые тоже хорошо понимая, что не выстоят в одиночку, шесть лет искали себе союзников и покровителей и, в конце концов, пусть и вынужденно, пусть и с некоторой опаской, но оперлись на Москву. Чем это обернулось потом для Украины – мы прекрасно знаем, но мы знаем это из нашего далекого будущего, когда нам уже известно, что было дальше, и в какую ловушку попали казаки.

А вот предвидели ли последствия своего решения беи… Думаю, должны были предвидеть, ведь к их времени уже имелся богатый опыт печальной судьбы самых разных туземных элит, которые когда-либо вступали в политические сделки с российским государством. Но, видимо, крымские аристократы решили, что все же сумеют выиграть матч в кости у самого Мефистофеля и умело использовать россиян в свою пользу. И мы (как и в случае, с Хмельницким, снова-таки, из своего далекого будущего) знаем, что это у них не получилось, и что расплатиться за этот проигрыш Крыму довелось, пожалуй, даже еще более болезненным образом, чем Украине.

Так что, если давать прямой ответ на ваш вопрос, чего же хотели сами крымцы – то он весьма прост: крымцы хотели для себя покоя и безопасности. Тем более, что имелись крайне серьезные причины за эту безопасность очень тревожиться. А вот каким способом эту безопасность обеспечить – на этот счет мнения в обществе были различны.

Ведь крымское общество, вопреки распространенному заблуждению, вовсе не представляло собой племя примитивных туземцев с одинаковым мнением по всем вопросам; Крым был обществом сложным, многогранным и, что примечательно, необычайно либеральным в плане свободы слова при дворе. В Крыму издавна имелись различные философские школы; издавна развивались и соперничали различные направления политической мысли; и вполне естественно, что в высших сферах такого общества шла горячая (а иной раз даже ожесточенная!) борьба концепций.

Одни круги – в особенности очень влиятельная прослойка крымского духовенства – все еще надеялись на Стамбул и, разумеется, имели полное право требовать от султана помощи; вопрос стоял лишь в том, мог ли сам султан такую помощь оказать. Другие считали, что перед лицом военной угрозы со стороны России не остается иного выбора, кроме как попытаться превратить старого врага, то есть русского соседа, в нового друга – и даже использовать этого друга в своих интересах.

Что же до третьей идеологемы, то есть заманчивой мечты о независимости страны… Знаете, знакомясь с документами эпохи, я убеждаюсь, что по-настоящему в осуществимость этой идеи в Крыму уже очень давно никто не верил. Да и как в нее было верить, если на протяжении всего срока этой так называемой «независимости» в стране стояли иностранные войска?

За сторонниками османской ориентации стояла хоть и слабнущая, но все же реалистичная надежда на военную помощь султана. За спинами теми, кто верил в дружелюбие России, маячили штыки российских солдат. А откуда было ожидать десанта на помощь себе поборникам полной независимости? Вот потому таких поборников в событиях аннексии Крыма мы и не увидим. Выбор крымцев, к большому сожалению, стоял лишь между двумя империями, а третьего варианта история им на этот раз не предоставила.

Реформы последнего хана

Давайте подробнее поговорим о Шахине Герае. Он пришел к власти благодаря русским штыкам, но в историю ханства вошел не просто как безвольная марионетка Петербурга, а как правитель, который имел некий собственный политический курс и пытался проводить реформы, аналогов которым не припомнить во всей предыдущей истории ханства. Чего же он хотел достигнуть и насколько преуспел в своих планах?

Биография Шахина Герая представляет собой яркий пример политической эволюции деятеля, обусловленной стремительно меняющимися обстоятельствами. Начав свою раннюю карьеру в, так сказать, традиционном русле крымской политики, Шахин Герай затем примкнул к лагерю тех, кто видел перспективу в переориентации Крыма со Стамбула на Петербург. Затем он попытался максимально использовать возможности, которые давал Крыму независимый статус – действуя так, как будто эта независимость была настоящей, – а когда эта попытка закономерно провалилась, то посвятил свои усилия уже лишь тому, чтобы удержаться у власти, и на этом пути скатился к кровавой тирании.

Биография Шахина Герая трагична потому, что в ней отразился перелом эпохи, когда Крымское ханство впервые за 300 лет наконец-то было провозглашено независимым, но на деле никакой независимости не приобрело, а, напротив, попало под гнет еще более тяжелый, чем был гнет османский.

Внутренние реформы Шахина Герая действительно резко выделялись на фоне всей предыдущей крымской истории, и эти реформы были многоплановыми. Часть из них, определенная личными вкусами хана и его, так сказать, культурным шоком от лицезрения петербургского лоска, по сути, не поднималась выше уровня так называемого «культа карго» – то есть бездумного и бессмысленного копирования внешней, декоративной стороны иностранных обычаев. Таким было, например, создание придворной строевой гвардии по русско-прусскому образцу с флейтами и шпицрутенами, английских карет, европейского платья, еды за сервированным по-петербургски столом и прочих чудачеств. К слову, именно эти мелкие косметические моды и вызывали наибольшее отторжение народных масс, заставляя их подозревать хана в вероотступничестве.

Другие реформы были серьезнее: они имели экономический характер, но их наиболее заметным результатом было невиданное увеличение налогового давления на население, что тоже привело к возмущениям.

Увы, недостаток времени не позволяет подробнее рассказать о других реформах Шахина, в частности, юридических – потому что нам надо успеть обратить внимание на самые важные перемены, инициированные им в сфере государственного устройства. Потому что именно управленческие реформы последнего крымского хана как бы подытоживают устремления всех предыдущих правителей, которые руководили страной до него.

Так вот, преобразования Шахина Герая в сфере государственного администрирования самым поразительным образом как будто воплощали в реальность все самые смелые мечты, которые на протяжении всех трех веков османского верховенства над Крымом когда-либо рождались в замыслах всех предшествующих крымских ханов. Со стороны может показаться даже, что этими реформами Шахин Герай словно бы пытался нагнать за пять лет процесс, который в нормальных, естественных условиях должен был развиваться лет триста. А именно – он попытался установить в Крыму абсолютизм.

Дело в том, что фундаментальной проблемой крымскотатарской государственности было то, что естественное развитие этой государственности было искусственно, противоестественно заторможено тремя факторами. Все эти факторы пришли из глуби веков, являясь еще ордынским наследием. В свободном, независимом государстве эти пережитки древней старины уже давно бы отмерли и отошли в прошлое естественным образом, но в государстве несамостоятельном, каким после османского завоевания стал Крым, они намеренно и искусственно консервировались и сохранялись, к величайшему вреду для развития государства. И эти факторы были следующими.

Первый: выборность поста хана. Она не позволяла крымским правителям самостоятельно определять своих наследников, а тем самым и обеспечивать преемственность власти и непрерывность государственной политики. Зато она позволяла широчайшему кругу посторонних лиц, от крымских мирз до османских евнухов, манипулировать подбором ханских кандидатур в своих интересах. Эта система воспринималась неадекватно устаревшей уже в первой половине 16 века, поэтому все сколь-нибудь сильные ханы, начиная с Мехмеда I и Сахиба I Гераев, и старались навсегда закрепить автоматическое наследование престола за своими старшими сыновьями, внуками и так далее – как это было в Турции. Но за все три сотни лет добиться этого не получилось ни у одного хана, потому что этому активно противодействовали османские султаны и крымские беи, которые, разумеется, не желали терять такой рычаг влияния, как возможность влиять на выбор хана.

Второй фактор – это немыслимые, почти суверенные полномочия крымских родовых беев, которые избирали ханов, а сами были несменяемы и фактически неподсудны. Родовые владения этих беев были, по сути, государствами внутри государства, неподвластными в своей внутренней жизни центральной власти. И снова-таки: все сколь-нибудь амбициозные ханы, завидуя блистательному опыту Турции (где родовой знати вообще не существовало), всячески пытались ограничить влияние этих знатных кланов, но ни одному из них это не удалось сделать до конца из-за оппозиции, естественно, самих беев, а также защищавших их султанов.

И, наконец, третий фактор, которым были крайне ограниченны ханские полномочия. Крымские правители, в отличие от турецких, не были самодержавными, абсолютными правителями. Все их важные решения должны были утверждаться советом все тех же крымских беев, обладавших правом вето в отношении ханских инициатив. Многие ханы мечтали о том, чтобы их власть стала такой же непререкаемой, как единоличная власть османских падишахов, и эта мечта не осуществилась ни у одного, и виновны были те же силы, которые я называл.

Можно, конечно, из чистого эстетизма восхищаться издали на бумаге этой стройной и сбалансированной военно-феодальной демократией чингизидского типа, этим уникальным анахронизмом, дожившим в Крыму из глубин ордынской древности аж до 18 века. Однако жить, а тем более эффективно править в условиях такой архаичной системы, когда все соседние страны уже пришли или стремительно двигались к абсолютизму, было невыносимо трудно.

И вот, словно бы усвоив эти трагичные уроки крымской истории, Шахин Герай дал по этим трем искусственно законсервированным пережиткам далекого прошлого свой, так сказать, тройной реформаторский залп.

Он объявил себя самодержавным, неограниченным правителем; он объявил, что престол будет отныне наследоваться его будущими прямыми потомками по нисходящей линии (которых, кстати, он так и не успел народить); и что теперь вместо прежнего всевластного курултая родовой аристократии, подобия парламентской палаты лордов, единственным совещательным органом будет лишь Диван, то есть аналог совета министров, членов которого хан мог смещать и заменять, и этот Диван не имел права вето в отношении ханских указов.

Далее, Шахин Герай провел просто-таки революционную реформу, отменив систему бейских полунезависимых владений и введя новое административное деление страны, поделив ее на судебные округа – зависимые от центральной власти.

То есть, таким образом, Шахин Герай одним махом попытался решить ключевые проблемы крымской государственности, накапливавшиеся очень продолжительное время. И сам тот факт, что он эти проблемы осознавал и понимал, конечно, делает ему честь как правителю. Но на этом похвалы ему и ограничиваются.

Потому что, задумав свои титанические реформы, хан не задумался о том, с помощью какого аппарата он будет проводить столь масштабные преобразования и, особенно, какими мерами он собирается пробивать свои прогрессивные решения в жизнь, если эти реформы встретят сопротивление. И тут ответ был прост: ну, разумеется, с помощью своих давних друзей и верных союзников, русских генералов. Но это, знаете, скользкий путь. Опора на иностранцев очень легко может рано или поздно привести правителя к войне с собственным народом. И такой войны Шахин Герай, увы, не избежал.

Нет, хан, конечно, понимал, что одной русской силой тут не обойтись, что нужно создать и свой собственный аппарат. И он пытался создать различные новые для Крыма виды военно-полицейских сил, но на формирование, по-современному выражаясь, полноценного спецназа требовались огромные суммы, а денег в крымской казне на это не было.

И когда уже в первый год правления Шахина Герая против него в стране вспыхнул мятеж, а вся созданная ханом по русскому образцу новая элитная гвардия бросила его, то усмирять взбунтовавшийся Крым и возвращать Шахина Герая на престол пришлось именно русским. Вернувшись с их помощью к власти, Шахин Герай развернул кровавые репрессии против своих истинных и мнимых противников среди крымского населения, и его жестокости, вкупе с жестокостями его российских союзников, лишили хана последних остатков местной поддержки: отныне он держался у власти, действительно, лишь благодаря русским штыкам.

А в 1782 году все повторилось снова: Крым опять восстал против хана, Шахин Герай опять бежал под крыло своих русских союзников, опять на их плечах вернулся в Крым, и в стране опять по ханскому приказу обильно полилась кровь тех, кто принимал участие в восстании или хотя бы просто сочувствовал мятежу.

Падение государства Гераев

Теперь настало время поговорить о гибели Крымского ханства в 1783 году. Почему Петербург, на протяжении более 10 лет продвигавший идею независимости Крыма, на определенном этапе вдруг сменил курс и принял решение ликвидировать Крымское ханство? Каким образом происходил сам процесс аннексии? Как повел себя в этой ситуации Шахин Герай, и как восприняло эту новость крымское население?

Что касается мотивов России, то причины ее, так сказать, промедления в окончательном захвате Крыма уже давно вызывают интерес историков. Ведь, по сути, мало что мешало императрице осуществить эту аннексию лет на пять раньше, чем она произошла в реальности. Ведь Турция вряд ли бы смогла предотвратить это силой, да и реакция европейских держав, на которую Екатерина II непрестанно оглядывалась в своих действиях, тоже, при умелом подходе, не стала бы помехой. Более того: в самом Петербурге с каждым годом все громче звучали раздраженные голоса различных стратегов и придворных политиков, что не надо тратить в Крыму силы и огромные деньги на многократную реанимацию уже давно, по сути, рухнувшего режима Шахина Герая, а следует просто присоединить полуостров к империи.

В западной историографии высказывался взгляд, что поддержка Россией проекта независимого Крыма и, в частности, Шахина обуславливалась не столько какими-либо объективными обстоятельствами, сколько волей Екатерины. Она, вопреки мнению Потемкина и прочих более агрессивно настроенных советников, чисто из личной симпатии хотела-таки дать столь впечатлившему ее когда-то крымскому красавцу шанс завершить его любопытный эксперимент по модернизации ханства.

Увы, мы уже не имеем времени, чтобы проанализировать обоснованность такого любопытного взгляда, как и, в целом, обсуждать роль личности в истории, однако если взглянуть на события с данного ракурса, то очень похоже на то, что императрица, наблюдая за развитием своего крымского прожекта и видя его провал, просто утратила интерес к своей былой затее и дала свободу действий тем при дворе, в частности Потемкину, кто давно уже рвался присвоить Крым.

Впрочем, внутренняя мотивация захватнической политики России представляет для нашей темы куда меньший интерес, чем реакция на события внутри самого Крыма. А эта реакция была несколько иной, чем можно было бы ожидать в классическом случае, когда одна страна захватывает другую. То есть всенародного антиколониального сопротивления в Крыму мы в источниках не увидим. А увидим мы в них примерно вот что.

После того, как в 1782 году русские в третий раз посадили Шахина на престол, он развернул такие гонения на всех, кого считал неблагонадежными и подозрительными, что даже сами русские командиры, которые отнюдь не отличались излишней гуманностью и сентиментальностью, начали поговаривать, что хан творит уже что-то совершенно выходящее за рамки здравого смысла, и что такая его свирепость не приведет ни к чему иному, кроме нового бунта, усмирять который снова доведется русским.

Кульминацией жестокостей Шахина стало публичное побитие камнями приговоренных к смерти знатных участников и сторонников восстания – в том числе даже члена ханского рода Халима Герая и мирз рода Ширин. Тот же приговор был вынесен и родным братьям хана, восставшим против него, и лишь по рекомендации русских они были помилованы.

Словом, все встало с ног на голову: дошло до того, что крымское население стало жаловаться русским на зверства собственного хана и просить у них защиты! Россияне, разумеется, охотно воспользовались шансом выступить в роли заступников народа и стали прощупывать почву, как отреагирует крымская знать, если Россия уберет Шахина и включит полуостров непосредственно в состав своей империи.

Ну, разумеется, эти вопросы задавались не всем, однако те, кого об этом посчитали нужным спросить, в том числе самые влиятельные лица среди крымских беев, ответили, что возражений по данному вопросу не имеют. И их мотивы, пожалуй, нетрудно понять: ведь в том кровавом хаосе, в который превратилось правление Шахина, ни один представитель знати и даже духовенства не был уверен, что его завтра не схватят, не обвинят в пособничестве мятежу и не отведут на казнь. Тогда как русские, со своей стороны, приветливо обещали крымским аристократам безопасность, сохранение статуса и имущества, уравнивание прав беев и мирз с русским дворянством, неприкосновенность служителей культа и тому подобные блага.

И тогда предводители крымской знати согласились, что им безопаснее будет жить вообще без хана. Надо сказать, что эта идея возникла не в 1783 году, а гораздо раньше. Такая концепция уже издавна существовала в крымской политической мысли и не раз (хотя и очень редко) уже озвучивалась вслух. Еще в предыдущие столетия, во время особо острых конфликтов с ханами, крымские беи угрожали им, что в случае ханского произвола могут вообще отказаться от ханского правления и править страной впредь сами, коллегиально и самостоятельно. Эта угроза никогда в истории не приводилась в исполнение, но теперь о ней вспомнили.

Итак, россияне получили гарантии со стороны крымских беев.

А договориться с ханом было еще проще. Шахин и сам видел, что он зашел в глубокий тупик, и что его покровители больше не хотят выручать ему – потому что ему уже зачитали письмо от Екатерины, где та выражала мысль, что поддерживать Шахина дальше нет никакого смысла. И тогда россияне посоветовали ему официально отречься от крымского престола, а взамен пообещали, что посадят его на престол куда более почетный и могущественный: персидский. Ведь в Петербурге в то время разрабатывали заведомо несбыточный прожект завоевания Персии, и в нем нашлось место для неудачливого крымского хана. Получив, таким образом, возможность сохранить лицо, Шахин с облегчением объявил о своем отречении. Именно с облегчением, потому что несколько раньше того он лично вслух заявлял, что не желает быть правителем столь, как он выразился, неблагодарного народа.

А в апреле того же года Екатерина II опубликовала свой манифест о присоединении Крыма. И на этом история Крымского ханства закончилась.

Как это ни удивительно прозвучит, но жителям Крыма того времени, непосредственным участникам событий, российская аннексия в тот момент, насколько можно судить, показалась событием весьма второстепенным на фоне куда более яркого и гораздо сильнее тревожившего их события: завершившейся гражданской войны и сопутствовавшей ей разрухи. Ведь эта война сопровождалась гибелью десятков тысяч человек, бегством целых селений, показательными казнями, истребительными рейдами ханских гвардейцев и русско-арнаутских батальонов.

Во всяком случае, объявление об аннексии весной 1783 года не вызвало не то чтобы восстаний, но и вообще сколь-нибудь сильной общественной реакции. Беи сдержали слово, и волнений не было. Ведь и правда: внешне не произошло ничего нового. Русские войска к тому времени и так уже стояли в Крыму почти 12 лет. При власти в Крыму встала временная администрация из коллегии высших беев, и их лица были давным-давно знакомы всем жителям Крыма. Ну, разве что, исчез ненавистный хан, вот и вся разница. А в остальном царила тишина.

Ведь, знаете, подобные вехи в истории далеко не всегда замечаешь сразу, когда они происходят у тебя на глазах – особенно если оглушен шумом других, менее значительных, но более громких событий. И лишь чуть погодя узнаешь, что ты, оказывается, живешь уже совсем в другой стране. И что страна вокруг тебя уже не твоя.

Ну, а те не менее трагические события, которые развернулись в скором времени после этой тихой весенней паузы, принадлежат уже другой эпохе в истории Крыма – эпохе российской. И предугадать, куда вскоре развернется ситуация, не смогли ни беи, покорно признавшие над собой власть новой правительницы, ни многие тысячи их молчаливых подданных, которые вообще не имели во всех этих событиях права голоса, потому что всегда было принято, что от их имени говорили беи.

Шахин, разумеется, не сел ни на какой персидский трон. Его, как и полагается при таких сделках, обманули и выбросили. Он уехал из Крыма в Россию, но в Петербург его не пустили, и потому он скитался по провинциальным городам типа Воронежа и Калуги, почти без денег, под постоянным надзором. В конце концов, он выпросил у императрицы позволения уехать в Османскую империю, прожил там недолгое время, а вскоре был казнен там по первому же подозрению в подготовке новых политических авантюр.

Крымские беи, приветливо принятые в лоно российского дворянства, поначалу возглавили временную колониальную администрацию Крыма и старательно провели для новых властей подробную перепись всей недвижимости и земель своей страны. Для того, чтобы в скором времени стать свидетелями того, как их администрация будет распущена, бывшие родовые владения разделены между всяческими петербургскими фаворитами и лакеями, а десятки тысяч бывших бейских подданных, оставшись без земли и домов, потянутся в турецкую эмиграцию и навсегда исчезнут за горизонтом, либо останутся изгоями, людьми второго сорта на собственной земле.

Стамбульский двор, разумеется, не признал аннексии и даже продолжал назначать в Крым номинальных ханов. Но ни одному из них так и не удалось вступить на крымскую землю. Османская империя последовательно отстаивала перед международным сообществом свою принципиальную позицию о непризнании российской аннексии Крыма. И удерживать эту позицию ей удалось целых девять лет. А в 1792 году Турция заключила с Россией Ясский договор, согласно которому признала Крым российским.

После этого последний из назначенных султаном номинальных крымских ханов, Бахт Герай, оставил свои безуспешные попытки пробиться с Дуная в Крым, вернулся в Стамбул, и на этом ханская страница в истории Крыма была закрыта окончательно.

Олекса Гайворонский, Сергей Громенко

Продолжение читайте по ССЫЛКЕ

Начало читайте ТУТ

Своенравные ногайцы

Как мы уже говорили в прошлый раз, успех Миниха был недолговечен. Но ведь война продолжилась и на будущий год, и вновь русские войска, уже на этот раз под командованием Петра Ласси, ворвались на полуостров. Ну ладно, пусть в первый раз защищать Крым было некому, допустим эффект внезапности. Но почему во второй раз Россия смогла овладеть полуостровом?

Главный вывод из событий миниховского похода был совершенно очевиден для любого неприятельского стратега. Потому что этот поход наглядно показал, что на теперешнем этапе само существование Крымского ханства целиком зависит от того, готова ли Османская империя воевать с Россией за Крым, или не готова. И что само по себе Крымское ханство стало теперь, по сути, беззащитным перед любым сколь-нибудь умело организованным наступлением с севера.

Потому понятно, что тактический успех своей крымской кампании 1736 года Россия решила немедленно развить и повторить. Поэтому в следующем году на покорение Крыма была отправлена армия под командованием Питера Лейси – или, как его называли в России, Петра Ласси.

Хан Каплан I Герай, как того и хотел визирь, к тому времени был уже отстранен от власти. Вместо него на престол был назначен его племянник, Фетх II Герай. И на сей раз османы, впечатленные ужасами прошлого вторжения, наконец оказали новому хану поддержку, выделив ему янычарские отряды с артиллерией.

Фетх II Герай встал с турецкими пушками у Перекопа, хорошо приготовившись ко встрече неприятельского наступления. Но Ласси узнал об этом и не стал штурмовать Перекоп, а вместо того решил войти в Крым другим путем, так сказать, через «потайную калитку» – то есть через Еничи (нынешний Геническ) и Арабатскую стрелку. Однако этот его план был разгадан ханом, и Фетх II Герай отправил османский отряд поджидать русских к Арабатской крепости – то есть там, где дорога с Арабатской стрелки выходит уже непосредственно на полуостров.

Но и Ласси, в свою очередь, доведался, что при входе со стрелки в Крым его поджидает столь опасная преграда. Потому он, не дойдя до южного конца стрелки, с немалым трудом переправил войско через Сиваш и высадился незамеченным на безлюдном крымском берегу – там, где его вообще никто не ждал: ни хан, стоявший на Перекопе, ни турки, поджидавшие у Арабата. И с этого берега лежала прямая дорога вглубь Крыма, прямо к городу Карасубазар, нынешнему Белогорску, – который, надо сказать, после сожжения в прошлом году Бахчисарая временно перенял на себя функции столицы Крымского ханства.

Ласси беспрепятственно проследовал к Карасубазару и предал его огню, а затем опустошил и обширные территории Центрального Крыма

И пока весть о русском десанте через Сиваш дошла до хана и до османского командира, Ласси уже беспрепятственно проследовал к Карасубазару и предал его огню, а затем опустошил и обширные территории Центрального Крыма, тем самым довершив разорение страны, начатое Минихом. Ханские и османские войска с противоположных сторон бросились навстречу Ласси, но было уже поздно. Собрав богатейшую добычу и разграбив окрестности, русская армия практически беспрепятственно вышла с полуострова через Чонгар.

Ласси пытался пробиться в Крым и на следующий год, на сей раз планируя пройти уже до Кефе – Феодосии. Он даже сумел было занять Перекоп, но далее получил такой неожиданно сильный отпор от нового хана Менгли II Герая, что был вынужден отступить – то есть Крым наконец оправился от потрясения первых ударов и таки сумел мобилизовать свои и турецкие силы. А последний поход 1739 года и вовсе закончился ничем, потому что война уже клонилась к концу, и дела у русской армии на других фронтах войны с Турцией шли неважно.

То есть, отвечая на ваш вопрос о причинах тактического успеха первых двух походов, я бы сказал, что в походе Миниха такой причиной стало подавляющее превосходство русской армии в вооружениях, а в походе Ласси, которому противостояли уже не только крымские татары, но и османские янычары, свою роль сыграл фактор внезапности.

То есть в тактическом плане Россия могла торжествовать по поводу того, что ей впервые в истории удалось нанести удар Крыму на его же собственной территории. Однако в стратегическом отношении эти походы оказались, по сути, бессмысленными. Ведь они не помогли достигнуть ни одной стратегической цели из всех тех, что ставил перед собой Петербург. Обоим командующим не удалось ни присоединить Крым к России, ни оккупировать его на постоянной основе, ни хотя бы даже удержаться на полуострове сколь-нибудь надолго. Два грандиозных похода, тщательно спланированные европейскими командирами и проведенные по всем правилам классической колониальной кампании, в исполнении русской армии превратились, по сути, в обычные набеги ордынского типа, когда единственным результатом побед стали телеги с богатой добычей и пепелища вражеских сел, тогда как политический результат операции был ничтожен.

Стратегическую значимость достигнутого военного успеха сильно снижал и еще один тонкий нюанс. Ведь походы 1736 и 1738 годов, именно вследствие своего характера набега, сопровождались со стороны русской армии целенаправленными и огромными по масштабам разрушениями, а также всяческими проявлениями варварства в отношении гражданского населения; а к таким вещам крымские татары – во всяком случае, в отношении себя и на своей территории – были, естественно, непривычны. И если целью Петербурга было ужаснуть и устрашить жителей Крыма – то это ему, конечно, удалось. Однако именно тот факт, что Крым был ошеломлен и потрясен этим разгромом, на 30 с лишним лет закрыл для русской политики любую возможность более тонкой работы по проникновению в Крым и закреплению там своего влияния. И потому, когда в 1770-х годах Россия предприняла новую попытку покорения Крыма, она приняла во внимание опыт 1730-х и действовала уже совершенно по-другому.

После разрушительных походов русских войск на полуостров в Крыму наступило относительное затишье на внешних фронтах, однако этот период характеризовался весьма бурными событиями во внутренней жизни ханства. Опишите, в двух словах, как складывались отношения крымских ханов середины 18 века с их новыми и весьма своевольными подданными: а именно, ногайскими ордами причерноморских степей?

Я уже рассказывал, что с середины 17 века началось массовое переселение в материковые владения Крымского ханства прикаспийских ногайцев. Этот народ после распада Золотой Орды создал собственное государство – Большую Ногайскую Орду, лежавшую между реками Волга, Урал и Эмба. Над ней не было хана, и главным лицом в Большой Ногайской Орде являлся независимый верховный бей. Изначально эта Орда отнюдь не была дружественна Крымскому ханству и даже не раз воевала с Крымом, потому что опасалась, что крымские ханы хотят лишить ее независимости и подчинить себе – и надо сказать, что такие попытки Крым действительно предпринимал неоднократно. В итоге Большая Ногайская Орда все-таки утратила независимость, но завладело ею не Крымское ханство, а Московское царство, подчинившее ногайцев вслед за Казанским и Астраханским ханствами.

Около ста лет ногайцы жили под русским господством, подвергаясь различным утеснениям царских воевод, пока на их кочевья с востока не явились из Монголии новые переселенцы: калмыки – народ крайне воинственный и откровенно враждебный к ногайцам. Москва явно благоволила к калмыкам, используя их как инструмент контроля над ногайцами, которых подозревала в неблагонадежности и в тайных связях с Крымом и Турцией. И этот усилившийся гнет – уже не только русский, а двойной, русско-калмыцкий – стал для ногайцев последней каплей, которая заставила многие десятки тысяч их покинуть свои прежние кочевья и переселиться на запад, во владения крымских ханов.

Ханы, помня прошлые напряженные отношения с Большой Ногайской Ордой, не до конца доверяли этим беженцам и поначалу расселяли их малыми группами по улусам крымских степняков, уже давно обитавших в Крыму, чтобы беженцы не сгруппировались вместе и не превратились в отдельную силу. Однако из-за огромного объема переселенцев этот план не удался, и тогда ханы позволили прикаспийским ногайцам создать на территории ханства собственные отдельные орды, во главе каждой из которых Бахчисарай назначал специального наместника, носившего титул «сераскер».

Таким образом, к середине 18 века в Северном Причерноморье сложились четыре ногайские орды: Буджакская (занимавшая междуречье Дуная и Днестра), Едисанская (между Днестром и Днепром), Едичкульская (между Днепром и Перекопом) и Кубанская, располагавшаяся, соответственно, в степях Кубани.

Эти орды жили и управлялись отдельно от прочего татарского и турецкого населения, поселившегося в Причерноморье ранее, населявшего там прибрежные городки вроде Аккермана и Очакова и подчинявшегося не Крымскому ханству, а Османской империи. Владения же ногайских переселенцев занимали степные пространства этих регионов, и во главе их, как я уже сказал, стояли ханские наместники – сераскеры.

В середине 18 века этих сераскеров ханы назначали из числа членов собственной династии, и для целого ряда крымских правителей 18 столетия пост сераскера в Северном Причерноморье стал, так сказать, первой ступенькой карьерной лестницы в продвижении к ханскому престолу. А некоторые особо беспокойные члены ханского семейства порой пытались использовать эти посты и как трамплин к немедленному достижению ханской власти путем мятежа, используя подвластных им ногайцев как собственное войско в восстаниях против законных ханов.

Вот один из примеров таких событий, разворачивавшихся на этих территориях. Мы подробно знаем о нем отчасти благодаря донесениям иностранных посольств в Крыму, а отчасти благодаря турецким документам.

В 1750-х годах сераскером Едисанской орды был Саид Герай-султан, брат правившего тогда в Бахчисарае хана Халима Герая. Саид Герай, надо сказать, был не просто чиновником, но и талантливым поэтом. Он оставил свои подробные и очень интересные воспоминания о жизни в степи среди ногайцев, и его записки являются теперь ценнейшим историческим источником, потому что иных источников о повседневной жизни на этих территориях, собственно говоря, сохранилось вообще весьма немного.

Так вот, Саид Герай мирно и спокойно правил Едисаном, когда вдруг в соседней орде, Буджакской, вспыхнуло восстание. Оно вспыхнуло потому, что прежний ханский сераскер Буджакской орды умер, а на смену ему хан Халим Герай назначил своего молодого сына, Саадета Герая. По своим деловым качествам Саадет Герай совершенно не подходил на такой пост, и советники предупреждали хана об этом, но Халим Герай все-таки волевым решением назначил Саадета сераскером в Буджак, тем более что на этом настаивала и жена хана.

Саадет Герай, прибыв к ногайцам, начал упиваться там властью, казня правых и виноватых и, сверх того, в качестве штрафов за истинные и мнимые провинности конфискуя последние остатки выращенного ногайцами зерна, обрекая тем самым подданных на голод. Неудивительно, что Буджакская Орда восстала против такого правителя, сбросила его, затем бунт перекинулся на соседний Едисан, и даже ни в чем не повинный Саид Герай был вынужден оставить свою резиденцию и скрыться от мятежников в Стамбуле.

Тогда хан Халим Герай стал собирать в Крыму большое войско, чтобы сурово покарать взбунтовавшихся ногайцев, но тут в дело вмешался другой ханский родич – Кырым Герай.

На тот момент Кырым Герай проживал в Болгарии, в поместье, предоставленном ему османским султаном. Услышав о волнениях в степях, он немедленно прибыл туда, возглавил это стихийное восстание, собрал вокруг себя огромное войско числом до 150 тысяч человек и потребовал у султана, чтобы тот немедленно отправил в отставку Халима Герая, оказавшегося неспособным мудро управлять своими подданными.

И, чтобы утихомирить бунт, султан выполнил это требование, сместил Халима Герая, а новым ханом назначил самого Кырыма Герая. Таким образом, с прямой помощью причерноморских ногайцев в 1758 году началось правление этого выдающегося хана.

Это пример восстания, которое завершилось, можно сказать, удачно, потому что в результате него на крымский престол взошел действительно способный и достойный правитель. Однако и до, и после него имелись и иные примеры, которые не несли Крыму ничего хорошего, кроме совершенно ненужных и крайне вредных для государства смут и потрясений. Кроме того, участие в таких мятежах против законных ханов весьма плохо влияло на дисциплину среди орд и их готовность повиноваться центральной власти в Бахчисарае. А различные массовые наказания, которые ханы порой накладывали на орды за участия в таких бунтах, лишь еще больше отчуждали степняков от бахчисарайского правительства. И в скором времени все это весьма негативно сказалось на роли этих причерноморских орд в событиях русского завоевания Крыма. Однако сейчас, в середине 18 века, этого, конечно, еще никто не предвидел.​

Золотая осень Бахчисарая

Хан Кырым Герай вошел в историю Крымского ханства не только как единственный правитель, одноименный с государством, но и как один из самых ярких его деятелей 18 столетия. Чем же именно Кырым Герай запомнился своим современникам?

Кырым Герай – это действительно выдающаяся личность на крымском престоле. И показателем его неординарных способностей является уже сам тот факт, что ему удалось проявить свои дарования за то короткое время, которое Стамбул позволил ему оставаться у власти. Ведь Кырым Герай правил всего шесть лет: с 1758 по 1764 год в первый раз, и потом вторично, менее года, в 1768-1769. Причем это было, по меркам второй половины 18 века, еще весьма длительное правление по сравнению с другими.

Ведь в том и заключалась огромная проблема крымской государственности тех времен, что Турция, максимально ограничив былую самостоятельность ханства, низвела и его правителей почти что до уровня обычных провинциальных наместников, сменяя их на престоле чуть ли не каждые 2-3 года. Причем выбор кандидатов определялся даже не государственными интересами Османской империи, что было бы еще объяснимо, а бесконечной борьбой группировок стамбульской элиты. За влияние при султанском дворе с попеременным успехом боролись партии визирей, янычар, евнухов и даже гаремных женщин за кулисами, и каждая такая группировка имела собственных протеже на все основные посты империи, в том числе и на пост крымского хана. Именно это было основной причиной острого соперничества членов ханского рода за престол, которое мы наблюдаем в крымской истории 18 века; именно это было причиной тех мятежей и бунтов, о которых я вскользь уже упомянул, говоря о причерноморских ордах. Потому что каждый из этих соперничающих за ханский трон кандидатов находился под покровительством разных стамбульских партий, и подковерная борьба этих партий, к превеликому сожалению, в полной мере отражалась и в междоусобной борьбе за власть между крымскими принцами.

Такая нескончаемая чехарда на престоле тяжким бременем ложилась как на простых жителей Крымского ханства, так и на самих ханов. Ведь, взойдя на престол, крымский правитель попросту не успевал ни досконально разобраться в положении страны, ни сформировать долгосрочной внешней стратегии, ни наладить прочных внутренних и внешних связей – как уже получал из Стамбула приказ отправляться в отставку и уступить трон очередному избраннику стамбульских фаворитов.

То есть хаос нарастал. И нарастал он, что печально, в тот момент, когда Крым, пожалуй, как никогда нуждался в мудром правителе, в стабильной и продуманной внешнеполитической программе, а главное – в единстве перед лицом надвигающейся внешней угрозы. Потому что пока Турция все глубже утопала в своем внутреннем кризисе, меняя ханов на крымском троне по ничтожнейшим поводам одного за другим, Россия неспешно и целеустремленно составляла планы продвижения на юг, и была, по сути, уже готова к тому, чтобы приступить к их завершающей фазе.

Таково было время, когда довелось править Кырыму Гераю, и ему, конечно, не позавидуешь. Хан прекрасно сознавал, откуда исходит главная угроза его государству, и, конечно, пытался предпринимать меры. Особо грозное предостережение он видел в примере соседней Польши, в которой, как и в Турции, тоже развернулась самоубийственная борьба властных группировок, причем с каждым годом там все больший вес набирали группировки пророссийские, что в очень скором времени приведет к окончательной катастрофе и гибели польского государства. Кырым Герай старался помогать польским патриотам и даже искать себе союзников против России в Западной Европе – например в Пруссии – но, как мы прежде уже не раз говорили, в 18 веке Крым уже очень мало что значил на международной арене без поддержки Турции, а Турция воевать с Россией не была готова.

Потому-то весь свой талант правителя Кырыму Гераю в большей мере удалось проявить не столько на внешнем фронте, сколько на внутреннем. Хан, например, пытался поставить на промышленную основу хлебопашество в ногайских степях Причерноморья в и даже планировал построить порт в Гази-Кермене (нынешнем Бериславе) чтобы отгружать оттуда на судах зерно в Стамбул. Он планировал начать поиск полезных ископаемых в подвластной Крыму части Кавказских гор, чтобы иметь собственный источник сырья для развития местных оружейных и ремесленных мануфактур, а также монетного двора. Он даже реформировал было крымскую денежную систему по более прогрессивному турецкому образцу – правда, османы в итоге запретили этот его проект, ибо спекуляция при переводе крымской монеты в турецкую давала османской казне выгодную маржу и хороший доход.

А наиболее долговременным памятником правлению Кырыма Герая стал, конечно, Бахчисарайский Ханский дворец. Восстановленный сразу после устроенного русскими войсками пожара, по повелению Кырыма Герая в 1760-х годах дворец был масштабнейшим образом перестроен, обновлен и украшен с привлечением лучших мастеров того времени. И тот облик, который Ханский дворец носит (несмотря на все утраты и перемены) по сей день – это, по сути, тот облик, который был придан ханской резиденции Кырымом Гераем. На стене главной Ханской мечети до сих пор красуется каллиграфическая надпись тех времен, гласящая: «Да будет благословен ремонт высочайшего Кырыма Герай-хана!»

Кырым Герай построил и еще один дворец в окрестностях Бахчисарая, называвшийся Ашлама-Сарай. Однако эта ханская резиденция до наших дней, увы, не сохранилась.

Словом, дай история шанс столь энергичному правителю провести на троне не шесть коротких лет, а лет 20-25, как его предшественникам 16 века, то не исключено, что судьба Крымского ханства сложилась бы несколько иначе по сравнению с тем, как она впоследствии сложилась на самом деле.

К концу своей карьеры хан таки дождался согласия султана на активные действия по противостоянию надвигающемуся наступлению России. Когда в 1768 году, действуя в интересах российских ставленников в Польше, подвластные России казаки нарушили османские границы на территории нынешней Одесской области, султан вмешался в события, и Кырым Герай наконец-то стал собираться в давно планировавшийся им поход. Местом схватки двух империй, разумеется, в который раз должна была стать многострадальная Украина.

Кырым Герай выступил в земли нынешней Кировоградщины, дабы ударить по русским фортификациям там и тем самым отвлечь силы противника от основного русско-турецкого фронта на Днестре. Данный поход стал единственным, что Кырым Герай успел совершить в этой военной кампании, поскольку, едва развернув военные действия, хан внезапно заболел и скоропостижно скончался, причем есть все основания подозревать, что он был отравлен. И это же был последний поход крымской армии за пределы полуострова.

Так закончилась эпоха Кырыма Герая, которая была, пожалуй, последним мирным и, так сказать, безоблачным периодом в истории Крымского ханства. Ибо последующие 14 лет, на протяжении которых это государство еще просуществует после смерти Кырыма Герая, будут представлять собой картину упадка и гибели: иностранная оккупация, гражданская война и, как финал, российская аннексия.

И лучшим напоминанием об этой последней эпохе расцвета Крымского ханства служит не что иное, как сам Бахчисарайский Ханский дворец, до сих пор во многом сохраняющий тот облик, который придал ему Кырым Герай. И на Ханском кладбище этого дворца стоит памятник этому хану – самый большой и богато украшенный из всей сотни с лишним мраморных и известняковых надгробий, стоящих там.

Первая российская оккупация

Как мы уже говорили, в 1736 и 1737 годах русским войскам дважды удавалось захватить Крым, но оба раза сил удержать его не хватало. Однако наступил 1771 год, и Василий Долгоруков не только вошел с войском на полуостров, но и не вышел из него. Как разворачивалась та судьбоносная кампания в Крыму и откуда за 20 лет у России взялись силы захватить полуостров?

Начнем, наверное, сразу с ответа на вопрос, откуда у России взялись силы для военного покорения Крыма. Потому что, действительно, события 1730-х годов наглядно продемонстрировали, что если даже русская армия и была способна пробиться на полуостров, то закрепиться там, а уж тем более прочно завладеть этой землей, было крайне проблематично. Тактика выжженной земли, задействованная поначалу Минихом и Ласси, уже на третий год лишила самого же Ласси возможности повторить свой поход – попросту потому, что в напрочь разоренной стране, с сожженными селами, с разбежавшимися жителями, с засыпанными самим ханским войском при отступлении колодцами, было уже нечем кормить и поить огромную армию. А надежно снабжать ее всем необходимым из России (или хотя бы из Украины) русской логистике того времени было, все-таки, еще не по плечу.

Потому на данном этапе петербургские стратеги сообразили, что ключ к долговременному, устойчивому закреплению в Крыму и овладению им лежит вовсе не в том, чтобы запугать и смертельно устрашить Крым, а наоборот: в том, чтобы найти там силы, которые сами посодействуют русскому продвижению. И, отвечая на вопрос, откуда Россия нашла новые силы для завоевания Крыма, можно сказать, что немаловажную часть этих сил она, как ни странно на первый взгляд это прозвучит, отыскала внутри самого Крымского ханства.

Потому что, хотя с 1730-х по 1770-е русская армия, конечно, и развивалась, и модернизировалась, и обновила состав командиров, среди которых на смену иностранцам-европейцам, вроде Миниха, пришли уже собственно русские военачальники, но при всем этом какого-то кардинального, радикального скачка российской военной мощи за эти 30-40 лет все-таки не произошло. Во всяком случае, такого, какой имел место ранее, во время петровских реформ. Но с другой стороны, ни Крым, ни Турция сильнее с тех пор отнюдь не стали.

А вот что действительно на сей раз изменилось, так это то, что русским удалось переманить на свою сторону некоторую часть местных, крымских, сил, готовых к такому, так сказать, сотрудничеству – или, используя более современный термин, к коллаборационизму. И вот именно это тонкое различие в прежнем и новом подходе и качнуло чашу весов в пользу России, причем качнуло весьма решительно.

Что же это были за силы внутри ханства?

На протяжении всего нашего цикла я не случайно столь подробно освещал противоречия в крымско-турецких отношениях. Эти противоречия, разумеется, не составляли единственную или хотя бы даже основную сторону тех разнообразных и многогранных отношений, которые исторически сложились между Крымом и Турцией. Однако осознание этих противоречий позволяет понять, откуда в момент решающего русского броска на Крым в самом ханстве взялась та довольно широкая и влиятельная социальная прослойка, которая не только была настроена резко оппозиционно в отношении Стамбула, но даже и была готова согласиться с тем, что верховенство Петербурга можно считать меньшим злом по сравнению с верховенством Стамбула. Ибо эта прослойка в ближайших событиях не только громко заявит о себе, но и на какое-то время станет преобладающей во внутриполитической жизни Крыма.

Не менее важно и осознание той проблемы, которую в 18 веке стала представлять собой малая влиятельность и частая сменяемость ханов, часть которых до восхождения на престол и вовсе не бывала в Крыму, всю жизнь проживая в Османской империи, а часть, получив титул, годами отсутствовала на полуострове, сражаясь на далеких османских фронтах. Понимание этой проблемы, в свою очередь, тоже поможет понять, как в Крыму могли сформироваться те круги, которые были готовы вообще отказаться от самого института ханской власти, и в итоге таки отказались от него.

Не случайно я заострил внимание и на проблемах причерноморских ногайских орд в 18 веке. То, что у них иногда возникали напряженные отношения с центральным ханским правительством, представляло российской политике просто-таки благодатную почву для того, чтобы использовать эту напряженность в своих интересах. И, разумеется, эта возможность была использована.

Ведь, вообще-то, мало какая из классических колониальных кампаний во всей мировой истории была основана на одной лишь тактике выжженной земли; и стратегический провал Миниха лишь подтверждает это. Потому что главный лозунг любой успешной колониальной кампании во все времена заключается не в принципе «огнем и мечом», а в девизе «разделяй и властвуй».

И вот, российская политика, следуя этому принципу, сумела сначала разделить Крым, а затем добиться и власти над ним.

Как именно произошло такое разделение?

Слабым звеном крымского государства оказались, что ожидаемо, причерноморские кочевые орды – большинство населения которых переселилось в эти земли с Волги и Каспия

Самым слабым звеном крымского государства оказались, что ожидаемо, причерноморские кочевые орды – большинство населения которых переселилось в эти земли с Волги и Каспия всего лишь за сто с небольшим лет до того, а некоторые улусы были и еще более поздними пришельцами, пришедшими сюда уже лишь в самом 18 веке. И непродуманная политика часто сменяющихся в Бахчисарае ханов, вместо интеграции этих беженцев в общественную структуру Крымского государства, зачастую, напротив, лишь усиливала отчуждение между ними и бахчисарайским правительством.

Потому вполне объяснимо, что когда в ногайских степных станах появились русские агенты, обещавшие превратить эти орды чуть ли не в независимые ханства под покровительством российской императрицы, то эта идея нашла горячий отклик среди мирз, недовольных политикой Бахчисарая. И уже в 1770 году о своем переходе в подданство России заявили две причерноморских орды: Едисанская и Буджакская.

Им, правда, по требованию новых русских покровителей пришлось переселиться из своих прежних причерноморских кочевий на Кубань, но это были уже частности. В Петербурге, собственно говоря, вообще планировали в перспективе убрать всех ногайцев далеко на восток, ближе к Сибири, заставив их в будущем откочевать в оренбургские степи, но мирзы, естественно, об этом пока что не знали и, в надежде заполучить отдельное собственное ханство на Кубани, выполняли то, что от них требовали россияне. В том числе в скором времени приняли участие в русском военном походе на Крым.

Что же касается собственно Крыма, то первый пробный шар был заброшен и здесь. К молодому хану Каплану II Гераю тоже прибыли русские представители с заманчивыми предложениями отложиться от Стамбула и стать совершенно независимым – а стало быть, и несменяемым – правителем. Хан поначалу отказывался, а потом стал колебаться, но тут султан уже сообразил, в чем дело, и прислал ему на смену более надежного Селима III Герая, который резко отверг все дальнейшие русские инициативы.

Я сейчас не буду задаваться вопросом о том, намеревалась ли Россия на данном этапе именно присвоить, завоевать Крым, либо же планировала оставить его пусть и вассальным, пусть и зависимым от Петербурга, но все же отдельным государством. Похоже, что в Петербурге тогда все еще господствовало представление, что будет достаточно лишь изгнать турок с полуострова и вывести Крым из-под их верховенства – и тогда крымцы, измученные османским засильем, сами охотно сделаются русскими союзниками. Это было, конечно, сильной переоценкой степени крымско-османских противоречий. Ведь даже если многие в Крыму действительно тяготились османским давлением, то это вовсе не означало, что они были готовы с радостью сменить его на давление российское – которое, кстати, в итоге оказалось куда более тяжким для крымских татар. И среди крымской знати шла горячая дискуссия насчет того, что делать и как поступить стране, оказавшейся между жерновов двух империй.

Итак, положительного ответа на российские предложения ханский двор не давал и давать не хотел. А сроки тем временем поджимали, и ответ Петербургу требовался немедленно. И тогда вместо уговоров Екатерина II решила действовать силой.

В 1771 году генерал Долгоруков выступил на Крым. Этот поход разительно отличался от миниховского погрома. Притом, что и в этот раз военная мощь русской и противостоявшей ей крымской армии снова были несопоставимы, на сей раз русским войскам было строго запрещено жечь, грабить и опустошать страну, как это делали Миних и Ласси. И хотя во время этого похода, как всегда, не было недостатка в различных, порой весьма жестоких эксцессах, но – в целом и общем – генеральная линия русского правительства была такова, что оккупационной армии, дабы не отпугнуть и не отвратить от России местное население, полагалось вести себя предельно, так сказать, вежливо.

И если кому-то этот термин вдруг покажется чем-то знакомым, то, вероятно, не менее знакомыми покажутся ему и эпизоды в самом ходе этой военной кампании, когда русские войска подступают к крымским крепостям – Ор-Капы, Гезлеву, Арабату, Керчи, Ени-Кале – где стоят османские гарнизоны, и эти гарнизоны, без единого выстрела, складывают перед русскими оружие, беспрепятственно садятся на суда и отправляются к себе домой, оставив местное население защищаться, как получится. Ну, разумеется, они это делали не от трусости. Они имели для своей почетной капитуляции чрезвычайно уважительные причины. Ведь Турция была скована по рукам и ногам на других фронтах, и потому направить мощный десант на помощь своим крымским гарнизонам, даже при всем желании, не могла. Ну а раз не могла, то чего ж ради будут сражаться османские солдаты против заведомо превосходящих сил противника…

Ну а что касается местного населения, то тут мнения разделились. Одни представители знати вместе с ханом готовили сопротивление, другие – как, например, мирзы причерноморских орд – бодро шли рядом с Долгоруковым и уговаривали соотечественников не сопротивляться, потому что это, мол, не завоевание, а долгожданное освобождение от османского засилья. А третьи ждали, чем все завершится, и когда Долгоруков вошел в Бахчисарай, то они встали в очередь, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение.

Хану Селиму III – который, как я уже говорил, с самого начала был противником любых политических торгов по поводу покровительства России над Крымом – оставалось лишь признать свое поражение. Долгоруков с показной любезностью приглашал Селима III обсудить новый статус хана как «независимого» правителя Крыма под российским протекторатом, и хан поначалу вслух не возражал против таких переговоров и даже намекал на свою готовность к ним.

Но затем в определенный момент Селим III почувствовал, что русский командующий на самом деле хочет арестовать его и заменить на более дружелюбного кандидата из числа ханской фамилии – ведь Долгоруков, разумеется, не забыл, что когда он вступал со своей армией в Крым, то Селим III встретил его во главе крымского конного войска в 50 тысяч человек, возглавив всех, кто был против русского вторжения. И хотя эта конница была заведомо бесполезной против русских артиллерийских батарей, и сражения не состоялось, и затормозить Долгорукова хан не смог – в любом случае, Россия рассматривала его как правителя крайне неблагонадежного, от которого следовало как можно быстрее избавиться. Потому Селим III, улучив удачный момент, неожиданно для русских сложил с себя ханские полномочия и поспешно уплыл в Стамбул.

А Крым остался под российской военной оккупацией – правда, пока что еще в статусе независимого государства. Русские войска расположились на полуострове, и крымская знать приступила к выборам нового хана.

Кто был избран на ханский престол и как он правил страной в этих новых условиях – об этом, я думаю, мы поговорим в нашей следующей беседе.

Олекса Гайворонский, Сергей Громенко

Продолжение читайте по ССЫЛКЕ

Начало читайте ТУТ

Нереализованный союз с Мазепой

В 1709 году произошла печально известная в Украине Полтавская битва, в ходе которой украино-шведские войска потерпели поражение от российских – это хорошо известно. Что известно хуже, так это союз, пусть и не реализованный до конца, гетмана Ивана Мазепы с Крымским ханством. Так какие интересы в этом союзе преследовал Крым, и какие последствия для него имело поражение Мазепы?

Иван Степанович Мазепа

Снова-таки, и эти события неразрывно связаны с изложенными ранее. Война европейских держав с Турцией закончилась в 1699 году заключением Карловицкого мира, а годом позже по его следам был заключен и турецко-русский мир.

Для Крыма этот мир, по сути, окончательно оформил утрату его государственного суверенитета. Потому что это был уже второй важный международный договор, определявший статус территорий, принадлежащих Крымскому ханству, и регулировавший политику Крымского ханства, в котором Крым не являлся даже договаривающейся стороной.

Этот договор был заключен в Стамбуле между Россией и Турцией, которые торжественно обязались друг перед другом, что любая враждебная деятельность со стороны их подданных будет исключена и строго запрещена, причем со стороны Москвы такими подданными являлись украинские казаки, а со стороны Стамбула – Крымское ханство и Буджакская Орда.

По сути, ханство в международных отношениях теперь стало примерно тем же, чем была и Украина: автономным образованием, несамостоятельным во внешней политике, политические гарантии от имени которого теперь давала империя, в состав которой эта автономия входила.

Это немедленно возымело свое оформление в дипломатическом протоколе. Россия перестала посылать в Крым полномочные посольства, направляя их теперь вместо того напрямую в Турцию, а сношения с Крымом перепоручив украинской гетманской канцелярии. Иными словами, с турецкой автономией, какой теперь стал считаться Крым, полагалось вести дела не на высочайшем уровне имперского правительства, а на уровне такой же российской автономии – в данном случае, гетманской Украины.

Еще большее унижение для Крыма заключалось в том, что в русско-турецком договоре была окончательно закреплена отмена ежегодных русских выплат ханскому двору. И беда была даже не в том, что ханы лишились тем самым весьма солидного источника личного дохода. А в том, что получение этих выплат в Крыму было важнейшим символом государственного престижа, поскольку эти выплаты с полным основанием считались той традиционной данью, которую Москва прежде платила Орде, а затем – формальному наследнику Орды, Крыму. И хотя в реальности Москва и без того уже с 1683 года не платила Бахчисараю никакой дани, официальная отмена этой традиции стала знаковым событием, поставив точку в весьма длинной главе в истории ханства.

Но еще более серьезной была другая проблема. Согласно договору, по Нижнему Днепру впервые в истории пролегла регламентированная и четко определенная государственная граница, русско-турецкая граница, и ответственность за спокойствие на ней несли друг перед другом Москва и Стамбул. Но в том-то и дело, что на этой границе оставались жить десятки тысяч людей, которые на протяжении столетий былых конфликтов научились добывать себе средства к существованию практически только и исключительно войной, военными трофеями, и эти люди не то что не хотели мира, а просто в условиях мира не могли существовать.

С русской стороны границы таким сообществом были, разумеется, запорожские казаки. Считалось, что царь будет удерживать их от походов на Крым, выплачивая им жалование за охрану границ, но в реальности этого жалования было совершенно недостаточно, и потому с крымской стороны не прекращали поступать жалобы на казацкие набеги. Русские власти старались запретить казакам такие рейды, нарушавшие мирный договор с Турцией, а у казаков, в свою очередь, накапливалось недовольство русскими властями, которые запрещают добывать средства на существование привычным способом, но ничего не предлагают взамен этого.

Очень похожей была и ситуация с крымской стороны. Сама по себе экономика Крыма с ее патриархальным укладом не нуждалась в широком использовании рабского труда, но зато в постоянном притоке рабов остро и непрестанно нуждалась Турция. Там сформировался ненасытный рынок невольничьей силы, а с крымской стороны, в ответ на такой не теряющий актуальности спрос, сформировался целый класс, так сказать, добытчиков-людоловов – главным образом представителей военной знати, которые жили за счет торговли людьми и на протяжении многих лет исправно насыщали турецкий рынок сотнями тысяч украинских невольников.

Во времена расцвета Османской империи существование такой полунезависимой и крайне воинственной прослойки было очень выгодным и для султанского, и для ханского правительства. Но теперь, когда Турция нуждалась в мире и строго требовала от хана неукоснительного выполнения мирных договоров, множество этих пограничных вождей, за которыми стояла реальная военная сила, лишились дохода и были недовольны этим.

Ханское правительство, выполняя приказ султана, принимало меры, чтобы усмирить и укротить этих полевых командиров – но те сопротивлялись и демонстративно продолжали свои набеги, а порой даже устраивали вооруженные восстания против хана.

Ну и наконец, вместе с заключением русско-турецкого мирного договора 1700 года Крым ощутил дыхание опасности уже, так сказать, вплотную. Ведь Россия, по сути, взяла ханство в клещи: с востока она захватила крепость Азов – вспомните, я уже рассказывал, насколько эта крепость была важна для Крыма еще в начале XVII века – а с запада царские и казацкие войска заняли ханские крепости на нижнем Днепре, поставленные когда-то еще Менгли Гераем. По условиям русско-турецкого мирного договора, эти крепости предусматривалось полностью разрушить. А взамен их русские решили построить на Днепре свою собственную твердыню: крепость на Каменном Затоне.

Понятно, что в Крыму это вызывало совершенно открытые опасения, потому что от Каменного Затона до Перекопа был лишь один день пути. Что немаловажно, этот проект вызывал не меньшее возмущение и у запорожцев, которые и в остальном уже начинали тяготиться навязчивым русским контролем над их некогда вольною Сечью.

Я настолько подробно описываю эти процессы, чтобы проиллюстрировать один нюанс, исключительно важный для понимания общей украинско-крымской истории. Я считаю, что поразмышлять над этим нюансом весьма важно для понимания украинско-крымских отношений. И заключается он, вкратце, вот в чем.

Как бы ни старалась сглаживать острые углы крымско-украинских отношений современная политическая конъюнктура, эти отношения были в подавляющем большинстве эпизодов остро конфронтационными. А ситуативные союзы, время от времени возникавшие между казаками и крымскими татарами, этой общей главенствующей картины не меняли. Потому что слишком уж разными были интересы «партнеров», даже если порой они ненадолго и совпадали. Да и политический статус двух сторон был долгое время далеко не одинаков: ведь Крым все-таки вступил в события Хмельнитчины как еще вполне самостоятельное государство, с особой и независимой политикой в регионе, и даже с определенными гегемонистскими устремлениями – а казацкая Украина, которая государственности не имела и лишь стремилась к этому, конечно, стояла в далеко не равном с Крымом положении.

Но, теперь – то есть, с начала XVIII века, пожалуй, даже с конца XVII века, то есть по мере стремительной утраты ханством самостоятельности – Крым и Украина впервые с XV века стали иметь очень схожие проблемы, и интересы двух народов начали сближаться куда более основательно, чем прежде.

В XV веке общей проблемой двух соседних народов было противостояние Золотой Орде – почему Хаджи Герай и вошел в историю как «страж украинских земель». А когда ордынская проблема была решена, интересы сторон разошлись настолько, что череда наследников Хаджи Герая XVI столетия с полным на то основанием приобрела в украинской народной памяти репутацию «людоловов».

В следующем, XVII веке, как мы могли наблюдать, между Крымом и Украиной появились первые точки соприкосновения, и они касались противостояния с Польским королевством. Но и здесь имелась кардинальная разница интересов, и она заключалась в том, что украинцы считали выгодным окончательное вытеснение польской власти с этих территорий, а Крым – нет. В итоге польская власть оттуда-таки была вытеснена, но на смену ей пришла русская и турецкая власть, что вообще обрушило весь существовавший там доселе порядок.

И в этих новых условиях, к началу XVIII века, оба народа примерно в равной степени снова стали испытывать гнет одинакового фактора: а именно, процесса усиления и укрепления верховенствующих над ними империй.

Как с русской стороны в отношении Украины, так и с турецкой стороны в отношении Крыма шел, по сути, один и тот же процесс, превращавший оба края во все более зависимые, несамостоятельные, ограниченные в своих правах территориальные образования. И с каждым годом имперский контроль с обеих сторон над этими образованиями лишь усиливался.

Соответственно, на данном этапе в положении Крыма и Украины появилось столь много общих черт, что у обеих стран возникла объективная и устойчивая общность многих ключевых интересов, на базе которой стали формироваться новые союзы.

И вот, непосредственно переходя к событиям крымско-казацких отношений первых лет XVIII столетия, мы видим в них три главенствующие тенденции. Первая – это недовольство Крыма примиренческой политикой Турции в отношении России на фоне того, что Россия, не скрывая, наращивает свое военное присутствие на Днепре и начинает непосредственно угрожать Крыму. Вторая тенденция – это недовольство Запорожского войска нарастающим российским засильем. А третья – это постоянные консультации Запорожья и Крыма об объединении усилий в борьбе против русского наступления.

Все ханы, правившие в Крыму в тот период: Девлет II Герай, Гази III Герай, Селим I Герай, – направляли в Стамбул просьбы разрешить военную кампанию против русских, но получали неизменный запрет на такие акции. Потому что турки, в их нынешнем ослабленном состоянии, воевать с Россией боялись. А самостоятельно воевать с ней, без турецкой поддержки, Крым и Запорожье уже не могли.

Собственно, именно в эту схему укладывается и союз Крыма с гетманом Мазепой. Инициатором союза был сам гетман. Девлет II Герай поддержал его инициативу и, образно говоря, просто-таки рвался в бой. Он неустанно бомбардировал Стамбул просьбами разрешить ему воевать на стороне гетмана и шведского короля, неустанно доказывал, что русские стоят уже на границах Крыма и что ничем хорошим это не закончится.

Но позиция, которую занимала Турция, выглядела просто жалкой – собственно говоря, никакой определенной позиции там уже и не было, поскольку при султанском дворе тогда царил политический паралич, и отношение стамбульских сановников к данной проблеме ежемесячно менялось. При стамбульском дворе шла подковерная борьба визирей и министров, которая проявлялась то в тайных разрешениях хану готовить поход, то во внезапных и суровых, вплоть до угрозы смертной казнью, запретов ему вмешиваться в украинские события. А русские послы в Турции откровенно хвалились, что щедрой раздачей взяток при турецком дворе смогли обеспечить нейтралитет и невмешательство Стамбула.

Все это сполна отразилось и на планировавшемся союзе Девлета II Герая и Мазепы. Хан не мог вступить в войну с Россией без позволения султана и многократно просил его о таком позволении и о военной поддержке, а в ответ ему сначала долго отказывали, затем тайно дали невнятное разрешение выступить на помощь гетману, но как только хан собрал войска, мнение Стамбула в очередной раз переменилось, и поход строго-настрого запретили. И чем закончилось Полтавское сражение без помощи крымских войск, всем хорошо известно из учебников истории.

То есть, подводя итог всему вышеописанному и отвечая по существу вашего вопроса, я могу сказать, что основным интересом Крыма в данных событиях была защита своего региона от наступления России на юг. И последствием того, что военный союз Девлета II Герая, Ивана Мазепы и Карла XII не был реализован, стало успешное продолжение и дальнейшее развитие этого русского наступления. Виной этому в немалой мере была боязливая и коррумпированная политика Турции, которая в свое время охотно вмешалась в дела Северного Причерноморья, но в итоге оказалась неспособна вести там сколь-нибудь осмысленную политику и защитить своих крымских союзников.

А когда Стамбул, наконец, все же решился воевать с Россией, то даже несмотря на разгром Петра I на Пруте (в котором ведущую роль сыграли ханские и казацкие войска), примиренческая позиция вновь взяла верх на Босфоре, и эта случайная победа не внесла значительных перемен в расстановке сил на крымском направлении. Ее результатом стало разве что то, что Петр I переключился на северный фронт, и наступление на юг было до поры отложено.

Казаки на землях Гераев

После смерти Ивана Мазепы его дело продолжил Пилип Орлик. Для нас он интересен тем, что в «Пактах и конституциях Войска Запорожского» завещал казакам жить с крымскими ханами в мире. А Крым, со своей стороны, не оставил их в беде. Во-первых, ханские войска помогали Орлику в его войне с Россией за Украину, а во-вторых, два десятилетия, с 1711 по 1734 год на территории Крымского ханства располагалась Олешковская Сечь. Расскажите, пожалуйста, подробнее об этом уникальном периоде крымско-украинских отношений – как складывались взаимоотношения татар с казаками и были ли перспективы у их союза?

Как известно, Олешковская Сечь собралась из тех казаков, которые спасались от погрома, учиненного на Запорожье российскими войсками в отместку за поддержку запорожцами Мазепы. Собственно, история с Мазепой стала для царя лишь поводом к тому, чтобы расправиться с ними, если бы не было этого повода, то непременно нашелся бы какой-нибудь иной, потому что и до того царское правительство уже вынашивало планы ликвидации Запорожья. И дело даже не в какой-то особой злобе Петербурга на украинских казаков, а в совершенно рациональных соображениях. Ведь в новых условиях, когда Российская империя сомкнулась на юге с Османской и между ними пролегла четко определенная граница, запорожцы были уже попросту не нужны русскому правительству. Потому что царь выстраивал на этой границе целенаправленные стратегические и тактические планы, выстраивал с этой целью систему пограничных договоров и соглашений с Турцией, а такие задачи лучше всего решать с помощью полностью контролируемых правительственных структур, в том числе войск – регулярных войск, – а не с помощью полунезависимой, переменчивой в своих симпатиях и очень своевольной военной корпорации, какой была Запорожская Сечь. Потому изгнание русскими запорожцев с Нижнего Днепра с тех пор стало лишь вопросом времени, и впоследствии настал час, когда это было сделано окончательно.

Очень похожая проблема возникала, к слову, и у крымских ханов со степными ордами, да даже и с отдельными воинственными прослойками в среде самой крымской знати. Полунезависимые и агрессивные военные сообщества, которые были чрезвычайно полезны во время конфронтации с соседями, теперь стали представлять собой очень серьезную помеху большой государственной политике, когда на смену неопределенным зонам влияния в незаселенном Диком Поле пришла пора четко очерченных границ, утвержденных межгосударственными договорами двух империй.

Ну а что касается Олешковской Сечи, то в данном случае, переселившись от безвыходности на территорию Крымского ханства – с которым, как я уже рассказывал, в силу схожего положения и схожих опасений казаки стали находить все больше взаимопонимания – запорожцы оказались в весьма затруднительном положении. Не говоря уже об их новом политическом статусе беженцев, главный вопрос заключался, конечно, чем им кормиться. Потому что в своем новом статусе они, разумеется, уже не могли, как прежде, получать доходы ни от нападений на турецкие крепости, ни от угона крымских стад. Но еще хуже – крайне сузилось пространство и для их, так сказать, мирной экономики. Потому что засушливые окрестности Олешек были куда беднее их прежних владений, где можно было чуть ли не в промышленном масштабе заниматься охотой, рыбной ловлей и скотоводством. Да и, кроме того, эти новые земли вовсе не были свободны, потому что у них уже имелись свои хозяева: это были ногайцы, выпасавшие тут свои стада, и такое тесное соседство на ограниченной территории просто не могло не привести к трениям, и эти трения вскоре не замедлили возникнуть.

Понимая все эти трудности, Девлет II Герай поначалу назначил казакам жалование деньгами и продовольствием, однако жалования, разумеется, хватало не на всех. Поэтому чуть позже ханское правительство передало запорожцам право собирать налог со всех торговцев, переправлявшихся через днепровские переправы, а также позволило беспошлинно добывать соль на крымских соленых озерах и торговать ею. Но Россия ввела контрмеры: она запретила своим и украинским купцам всякое сообщение с сечевиками, и в этих условиях экономические привилегии, пожалованные ханом казакам, утратили всякий смысл: потому что торговать стало, по сути, не с кем, и, соответственно, не с кого собирать налоги на переправах.

Ханский двор пытался было использовать казаков по прямому назначению: то есть как военную силу. В составе ханского войска казаки даже совершили несколько вылазок против русских гарнизонов на Слобожанщине, но очень скоро походы против России были запрещены очередным мирным договором султана с царем и надолго прекратились. Да и запорожцам не слишком понравилось быть участниками рейдов, в которых высшее командование преследовало благородные стратегические цели борьбы с Россией, тогда как низовые командиры видели своей важнейшей задачей захват в украинских землях как можно большего числа украинских невольников на продажу туркам, раз уж выпала такая редкостная возможность. Не слишком успешными вышли и попытки ханов привлечь казаков к походам на Черкессию.

Словом, в ханстве, по сути, не нашлось подходящей работы для украинских казаков. В Крымском государстве попросту не было социального, так сказать, кластера, в который можно было бы гармонично вписать эту совершенно новую для Крыма категорию населения. Правда, в Османской империи существовала весьма отдаленно схожая с казаками категория военных поселенцев, выполнявших за жалование различные военные повинности для султана. И крымское правительство попробовало задействовать этот турецкий опыт в своих отношениях с запорожскими беженцами, попытавшись, по турецкому примеру, привлечь их к фортификационным работам. В частности, казаков попытались использовать в обновлении и укреплении Перекопской оборонительной линии. Но работа землекопами противоречила моральному кодексу казачества и была воспринята ими как унижение.

Со временем проблемы лишь накапливались. Когда в степях разразился бунт свергнутого калги Адиля Герая против хана Менгли II Герая, мятежный калга решил использовать успешный опыт крымско-казацких военных союзов – только на сей раз против хана. Многие сечевики откликнулись на его призывы и приняли участие в мятеже, но бунт был подавлен и хан сурово наказал его участников, продав тысячи с полторы казаков в Турцию на галеры.

Непростыми оказались отношения беженцев и с их новыми соседями, причерноморскими ногайцами, потому что с обеих сторон не утихали взаимные стычки за стада пасущегося на одних и тех же приднепровских пастбищах скота. Эти стычки были настрого запрещены ханским правительством и наказывались им, но тем не менее имели место и являлись источником напряжения.

Словом, на крымской чужбине украинцам жилось неуютно, да и для крымских татар эти гости были скорее источником головной боли, нежели стратегически ценным приобретением. А тем временем среди казаков таяли надежды возвращения на родину – ведь с самого начала своей эмиграции в Крым казаки ожидали, что гетман Иван Мазепа, а затем его преемник Пилип Орлик вот-вот соберут в Европе и Турции международную коалицию по освобождению Украины из-под русской власти. Но годы шли, Орлик разъезжал по разным странам с горячими призывами о помощи, везде его принимали сочувственно, кивали головами, но воевать с Россией за освобождение Украины никто в Европе не имел ни малейшего намерения.

Так прошло 20 лет. Среди казаков уже попросту сменилось поколение: генерация старых «мазепинцев» вымирала, а молодые, которые не испытали на себе последствий побоища 1709 года, все чаще мечтательно заглядывались в сторону российской гетманской Украины, где жизнь, конечно, тоже была не сахар, но, видимо, издали русская власть там выглядела сравнительно сносной.

Все закончилось тем, что казаки отправили в Петербург покаянное письмо, прося у царицы позволения вернуться на старые места. И они получили такое позволение. Казаки поблагодарили хана Каплана I Герая за гостеприимство и за поддержку в трудную минуту и стали собираться в путь. Хан, конечно, понимал, что Россия заставит казаков, так сказать, «кровью искупать» их «вину», и было мало сомнений, что эта кровь будет крымской – и, к слову, эти сомнения целиком оправдались всего через два года. Но казаки были тверды в своем решении, и в 1734 году Олешковская Сечь покинула пределы Крымского ханства и ушла на территорию подконтрольную России территорию.

Другой итог у этого необычного исторического эксперимента, по сути, едва ли и мог быть. Ведь, появившись в Крыму против своей воли, казаки оказались в совершенно неестественном для себя положении. Сечь изначально не была способна гармонично прижиться в государстве, в качестве барьера против которого, собственно, и возникла почти за два века до того. Однако сам факт временного переселения запорожских казаков в ханские владения – факт абсолютно немыслимый и невообразимый в XVII столетии! – на мой взгляд, ярко подтверждает уже высказывавшийся мной только что тезис об объективном (даже если до конца и не осознаваемом) сближении интересов Крыма и Украины в начале XVIII столетия. И именно в этом и заключались причины неудачи, постигшей эту попытку казачества прижиться в рамках Крымского государства.

Ведь именно из-за этого объективного сближения, все подобные институции, возникшие на рубеже двух стран в прежний, конфронтационный, период их истории (я имею в виду и казацкие сечи, и татарские пограничные орды) в новых условиях постепенно превращались в исторический анахронизм, который уже нигде не мог найти себе прежнего применения. И потому судьба такого общего для двух стран исторического феномена как автономные приграничные военные корпорации, в среднесрочной перспективе была решена.

В том-то и заключается историческая трагедия украинской и крымскотатарской государственности, что она оказалась крепко привязана к этим специфическим институциям, которым, по сути, уже не оставалось места в формировавшемся тогда новом мировом порядке. В случае Украины вышло так, что во всем огромном и разнообразном украинском обществе не нашлось других носителей и выразителей идей национальной государственности, кроме тонкой прослойки казачества. И когда казачество как политическая сила потерпело окончательный разгром и искоренение, идея украинской государственности на долгие годы ушла, так сказать, в забвение, пока ее десятки лет спустя не подхватили и не реализовали новые силы.

А в случае Крыма мы наблюдаем обратную тенденцию, но с тем же результатом, когда полноценное государство с осознанной и логичной внешней политикой, с самостоятельно выработанными внешнеполитическими принципами, с четкими собственными геополитическими интересами на протяжении ста-ста пятидесяти лет было силой низведено Стамбулом на уровень второстепенного, зависимого придатка Османской империи, чья функция в XVIII веке, по существу, уже мало чем отличалась от функции казачества: то есть, служить заградительным щитом империи и удобной подсобной силой в проведении имперских военных акций – в том числе таких, за которые империя не желает самостоятельно нести политическую ответственность.

В итоге оба этих государственных проекта, украинский и крымскотатарский, очень скоро были стерты с карты силами российского соседа, свидетелями чего мы и станем в наших следующих беседах о падении Крымского ханства.

Грустно звучит? Ну конечно, грустно.

Вообще, когда в наши дни заходит речь об украинско-крымскотатарских отношениях, то как-то больше принято, чтобы звучали такие себе восторженные, бравые воспоминания о былых союзах, в рамках энергичной борьбы с недружественными мифологемами, в рамках патриотической пропаганды и контрпропаганды и так далее. Это, разумеется, очень хорошо и очень нужно для украинского общества, которое только сейчас, наверное, по-настоящему открывает глаза на истинную роль Крыма в украинской истории. И в стране нет недостатка в специалистах и любителях, готовых ответить на эту потребность общества бодрящими и вдохновляющими иллюстрациями.

Но, знаете, когда занимаешься анализом этой темы фактически всю жизнь и когда твои глаза открылись на мир Крымского ханства не летом 2014 года, как у многих, а еще лет за 20 с лишним до того, то обращаешь внимание уже на куда более тонкие закономерности, лежащие куда глубже, чем просто воспоминания об общих победах. Поиск и формулировка этих закономерностей – занятие куда менее веселое и захватывающее, чем рассказ о ярких событиях прошлого, однако это совершенно необходимое занятие.

Потому что осознание этих закономерностей дает прочный фундамент для обоснования исторического партнерства двух народов – фундамент куда более прочный, чем просто воспоминания об общих победах, потому что победы непременно сменяются поражениями, союзы – враждой, а приязнь – драками, тогда как объективные исторические процессы развиваются медленно, действуют долго, и потому далеко не столь зависимы от ситуативной смены вкусов и настроений. И они на протяжении нескольких столетий развивались так, что ставили оба соседних народа во все более и более схожее положение. Тем самым эти процессы ставили оба народа по одну, так сказать, сторону исторических баррикад – даже независимо от того, в какой мере это осознавалось самими участниками событий. И даже независимо от того, желали ли они этого.

А все это, в свою очередь, создало монументально прочный фундамент сотрудничества и союзничества этих народов в последующие периоды. В том числе и в нынешнее время.

Сожжение Бахчисарая

Возвращение запорожских казаков из пределов Крымского ханства обратно в подданство России, на чем мы закончили наш предыдущий разговор, стало прологом в очередной русско-турецкой войне, протекавшей с 1735 по 1739 год. И в ее ходе произошло событие, о котором столетиями мечтали в Москве и Петербурге – в 1736 году фельдмаршал Бурхард Миних вошел в Крым и взял Бахчисарай. Расскажите, пожалуйста, подробнее об этой кампании – почему Миниху удалось то, чего не смог ни один из его предшественников, и насколько ощутимым стал этот удар для самого Крыма?

Да, в 1736 году произошло весьма знаковое событие: русские войска впервые в истории смогли проникнуть на территорию Крымского полуострова, и не просто проникнуть, но и дотла разорить эту территорию. Говоря о причинах такой их неожиданной эффективности, следует учесть, что дело происходило в 1730-ых годах – то есть, уже после петровских реформ, когда Россия полностью реорганизовала свою армию по европейскому образцу, когда на средних и высших командных уровнях этой армии уже стояли европейские командиры – как, например, командующий крымским походом 1736 года, немец из знатного баварского рода, Бурхард Кристоф Миних, или, к примеру, руководитель следующего похода на Крым, шотландец Питер Лейси, более известный как Петр Ласси.

Неспособность дореформенной русской армии вести наступательные действия в отношении Крыма ярко проявилась на примере провальных походов Василия Голицына 1687 и 1689 годов. Но теперь, после Петра I, вооружившись передовым опытом европейской военной науки и воспользовавшись услугами опытных европейских кадров, армия Российской империи стала несравнимо более грозным и опасным противником для Крымского ханства, чем когда бы то ни было ранее.

И если на старте, в XV веке, военные силы Крыма и Московии были где-то примерно на одном уровне (если даже не с превосходством Крыма), то к концу XVI века в этой гонке вооружений уже начали проявляться первые признаки превосходства русских – как, например, в обороне Москвы 1594 года, уже тогда весьма активно русские задействовали, снова-таки, европейское огнестрельное оружие. В XVII веке этот разрыв между уровнем вооружений и организации войск двух стран постепенно становился все более очевиден, и лишь уникальное географическое расположение Крыма все еще служило, как встарь, его защитой от серьезных поползновений со стороны Московского царства. Но теперь, в XVIII веке, уровень военной мощи Крымского ханства и Российской империи стал попросту несопоставим. И единственной силой в регионе, способною сражаться с русскими на равных, теперь осталась лишь Турция.

И, соответственно, отныне безопасность Крыма стала целиком и полностью зависеть от того, насколько Турция готова воевать с Россией ради защиты Крыма. Эта зависимость отчетливо проявилась в событиях 1736-39 годов.

Когда в 1735 году Россия решила возобновить наступление на юг, временно приостановленное неудачей Прутского похода Петра I, то первая ее атака на Крым под началом генерала Леонтьева не принесла успеха. Тогда-то на следующий год вместо Леонтьева к делу и привлекли Миниха – командира умелого и опытного.

В 1736 году Миних повел с собой на Крым большую армию числом около 60 тысяч человек. И хотя хан Каплан I Герай мог выставить против нее даже большие по численности силы, имелась существенная разница: Миних имел в своем распоряжении мощную артиллерию, тогда как у хана собственной артиллерии не было, ее мог предоставить только османский султан. А султан как раз и не спешил помогать хану, потому что крайне не желал ввязываться в войну с Петербургом и хотел любой ценой сохранить с Россией мир.

Разумеется, в Стамбуле звучали разные взгляды по этому вопросу, и, конечно, там во множестве имелись сторонники немедленной помощи Крыму – как, например, командующий османским флотом, личный друг хана, готовый немедленно оказать Каплану I Гераю помощь. Но, наряду с друзьями, хан имел там и недоброжелателей – как, например, тогдашний визирь, который относился к Каплану I Гераю неприязненно и рассчитывал, что противостояние хана с русскими даст, наконец-то, удобный повод, чтобы сместить неугодного крымского правителя с престола. Похоже, визирь просто не рассчитал, что эта вылазка русских войск закончится не просто мелкой стычкой, как это всегда бывало раньше, а повлечет за собой катастрофические последствия для полуострова.

Так или иначе, но османской помощи в Крым не поступило, о чем стамбульское правительство официально и известило хана, рекомендовав ему отразить противника собственными силами.

А без турецкой огневой поддержки крымскому войску оставалось лишь беспомощно отступать перед надвигающейся армией Миниха, лишь отстреливаясь издали из ружей и луков, что, разумеется, не могло нанести противнику существенного урона. А население крымских городов и сел, лежавших на пути русской армии, перед наступлением неприятеля бросало свои дома и разбегалось.

В итоге армия Миниха без особого труда заняла Перекопскую крепость, беспрепятственно вошла в заранее покинутый жителями Гезлев, нынешнюю Евпаторию, и зажгла город. Затем Миних направился к Бахчисараю. Хану, его придворным и жителям города пришлось спешно эвакуироваться из столицы, и армия Миниха, заняв Бахчисарай, предала и этот город огню; причем в этом пожаре практически целиком сгорел Ханский дворец.

Затем российские войска успели разорить и город Ак-Месджит (нынешний Симферополь), но на этом их продвижение по Крыму застопорилось из-за трудностей в снабжении войска пропитанием, а также из-за вспыхнувшей среди солдат эпидемии холеры. Небоевые потери среди войска стали нарастать, и Миних, оценив ситуацию, развернулся обратно и ушел из Крыма.

Иными словами, вопреки своим первоначальным планам, надолго удержаться в Крыму он все-таки не смог.

Что можно сказать о последствиях похода Миниха для Крымского ханства... В результате этого похода западная часть страны была разорена целиком. Крым совершенно не был готов к подобному повороту событий, потому что давно забыл, что это такое – испытывать иностранное вторжение. Ведь последнее подобное вторжение имело место аж за два с лишним века до Миниха, в 1523 году, когда полуостров был разорен ордами заволжских Мангытов и хаджи-тарханского хана. Потому неудивительно, что после двухсот лет покоя страна оказалась совершенно неготовой к нашествию чужеземцев.

Крымские крепости – как например, Гезлевская – были в очень плохом, ветхом состоянии. А Бахчисарай, беспечно построенный в спокойные годы на открытой местности, и вовсе не имел никаких защитных укреплений. И потери были ужасны по масштабам. А восстановление страны после этого неожиданного разгрома продолжалось целых двадцать лет.

Собственно, сами по себе разрушения, постигшие тогда Крым, вовсе не были чем-то невиданным и неслыханным в истории Восточной Европы. В конце концов, ведь не только россияне сожгли Бахчисарай, но и крымцы за 165 лет до того сожгли Москву. Да и полное опустошение обширных сельских территорий – если для Крыма XVIII века это стало невероятным, немыслимым событием, то ведь, к примеру, для Подолья, Галичины или Волыни в XVII веке, такие разорения – из-за все тех же крымцев – были явлением вполне обычным и даже весьма нередким.

Однако, при всей сопоставимости разрушений, их последствия сказались на Крымском ханстве ощутимо сильнее, чем подобные же разрушения сказывались на жизни его соседей. И причиной этому была разница в самих масштабах страны по сравнению с ее соседями.

Вспомните, раньше, обсуждая ордынскую угрозу Крыму, мы заостряли внимание на крайней уязвимости полуострова для внешних вторжений именно из-за его малой территории и густоты заселения, вследствие чего набеги даже сравнительно небольших кочевых армий в конце XV века были способны наносить стране опустошительный ущерб.

Вот, подобный же фактор сыграл свою роль и теперь, в XVIII столетии. Если сравнивать в абсолютных цифрах, то разорению со стороны российской армии в Крыму подверглись территории, значительно уступавшие по площади тем территориям, которые сама крымская армия в XVI и XVII веке с успехом опустошала на украинских территориях.

Однако для Крыма, в отличие от Украины, эта опустошенная россиянами территория составила целых полстраны. А кроме того, на следующий год за разорением западной половины страны, последовало разорение и восточной. И вот в этих обстоятельствах Крымскому ханству пришлось так туго, как, пожалуй, не приходилось еще никогда в его истории.

Олекса Гайворонский, Сергей Громенко

Продолжение читайте по ССЫЛКЕ

Цитадель Батуринской крепости. Реконструкция

Батуринская трагедия произошла 2 ноября 1708 года.

1. Почему напали на Батурин?

Во время Северной войны гетман Иван Мазепа решил воспользоваться шансом избавиться от влияния Московии. Состоялись договоренности со шведским королем Карлом XII о совместных действиях против Петра I. Узнав об этом, российский царь отдал приказ командующему российскими войсками Александру Меншикову захватить Батурин и наказать всех, кто поддержал Мазепу, сообщает Украинский институт национальной памяти.

2. Как пал Батурин?

Батурин был хорошо укреплен, поскольку представлял собой крепость, и был оснащен пушками. От капитуляции жители отказались и держали оборону несколько дней. Нападавшие сумели попасть внутрь города с помощью предателя, отмечают историки, который показал тайные ходы.

«Один из полковых старшин, Иван Нис, прибыл к Меншикову и указал ему тайный способ заполучить Батурин. По преданию, Нис указал в батуринской стене ход. Меншиков отправил туда солдат. С другой стороны было начато наступление», ‒ пишет об этих событиях историк Николай Костомаров.

3. Кто пострадал?

Всего в Батурине истребили, по разным подсчетам историков, от 11 до 14 тысяч человек, в том числе детей, женщин, пожилых людей.

Жертвами погрома стали 6-7,5 тысяч мирных граждан и 6-6,5 тысяч военных, пишет историк Сергей Павленко.

4. Почему «резня»?

Нападавшие ворвались в город и уничтожали всех подряд: резали, стреляли, рубили, сжигали людей. Город был разграблен и сожжен. Руководителей обороны пытали и казнили, защитников распяли на крестах.

«Люди прятались в церквях, но озлобленные стрельцы разбивали двери и бросали в окна факелы. Вместе с жителями выгорело пять батуринских церквей. Французские журналы, получив информацию из Украины, вышли с заголовками: «Страшная резня», «Женщины и дети на остриях сабель». «Газет де Франс» писала: «Все жители Батурина, невзирая на возраст и пол вырезаны, как велят нечеловеческие обычаи москалей... Вся Украина купается в крови», ‒ говорится на сайте Украинского института национальной памяти.

5. Какие последствия?

После сожжения Батурина, в больших и малых городах, захваченных российской армией, вывешивали царские указы украинскому народу, а рядом выставляли головы пленных из гетманской столицы, установленные на колы. Запуганные горожане не имели выбора и писали челобитные царю. Эти челобитные Петр получил в день избрания нового гетмана и они должны были показать провал замысла Мазепы и развеять сомнения у тех, кто не определился со стороной, пишет историк Сергей Павленко.

«Историю легко переписать, но изменить то, что на самом деле было, невозможно. Без гибели Батурина 2 ноября 1708 года трудно осознать существование Российского государства. Проявленные в военной кампании 1708 года примеры неслыханного деспотизма, жестокости ‒ реакция самосохранения российского самодержавия, к которому не были готовы ни участники борьбы за волю Украины, ни Карл XII», ‒ пишет историк Сергей Павленко.

В 1708 году в Батурине было около 20 тысяч жителей. В 1726 году, через 18 лет после уничтожения, этот город был безлюдным, а уцелевшие жители жили по окрестностям, говорится на сайте Бахмацкого районного совета Черниговской области, где расположен город.

После провозглашения независимости Украины была пересмотрена роль Батурина в истории. Город включен в Список исторических населенных мест Украины. На территории Батурина расположены объекты Национального историко-культурного заповедника «Гетманская столица». Расположен город на левом берегу реки Сейм, сейчас имеет население около 2500 жителей.

Ольга Комарова