Из цикла «Трущобные люди»

Не всякий поверит, что в центре столицы, рядом с блестящей роскошью миллионных домов, есть такие трущобы, от одного воздуха и обстановки которых люди, посещавшие их, падали в обморок.

Одну из подобных трущоб Москвы я часто посещал в продолжение последних шести лет.

Это – трактир на Хитровом рынке, известный под названием «Каторга».

Трущобный люд, населяющий Хитров рынок, метко окрестил трактиры на рынке. Один из них назван «Пересыльный», как намек на пересыльную тюрьму, другой «Сибирь», третий «Каторга», «Пересыльный» почище, и публика в нем поприличнее, «Сибирь» грязнее и посещается нищими и мелкими воришками, а «Каторга» нечто еще более ужасное.

Самый Хитров рынок с его ночлежными домами служит притоном всевозможных воров, зачастую бежавших из Сибири.

Полицейские протоколы за много лет могут подтвердить, что большинство беглых из Сибири в Москве арестовываются именно на Хитровом рынке.

Арестант бежит из Сибири с одной целью – чтобы увидеть родину. Но родины у него нет. Он отверженец общества. Все отступились от него, кроме таких же, как он, обитателей трущоб, которые посмотрят на него, «варнака Сибирского, генерала Забугрянского», как на героя.

Они, отверженцы, – его родные, Хитров рынок для него родина.

При прощаньях арестантов в пересыльной тюрьме, отправляющихся в Сибирь в каторжные работы без срока, оставшиеся здесь говорят:

– Прощай, бог даст увидимся в «Каторге».

– Постараемся! – отвечают сибиряки, и перед глазами их рисуется Хитров рынок и трактир «Каторга».

И в Сибири при встрече с беглыми арестанты‑москвичи повторяют то же заветное слово…

Был сырой, осенний вечер, когда я в последний раз отворил низкую грязную дверь «Каторги»; мне навстречу пахнул столб белого пара, смеси махорки, сивухи и прелой тряпки.

Гомон стоял невообразимый. Неясные фигуры, брань, лихие песни, звуки гармоники и кларнета, бурленье пьяных, стук стеклянной посуды, крики о помощи… Все это смешивалось в общий хаос, каждый звук раздавался сам по себе, и ни на одном из них нельзя было остановить своего внимания…

С чем бы сравнить эту картину?!

Нет! Видимое мной не похоже на жилище людей, шумно празднующих какое‑нибудь торжество… Нет, это не то… Не похоже оно и на берлогу диких зверей, отчаянно дерущихся между собой за кровавую добычу… Опять не то…

Может быть, читатели, вы слыхали от старых нянек сказку о Лысой горе, куда слетаются ведьмы, оборотни, нетопыри, совы, упыри, черти всех возрастов и состояний справлять адский карнавал? Что‑то напоминающее этот сказочный карнавал я и увидел здесь.

На полу лежал босой старик с раскровавленным лицом. Он лежал на спине и судорожно подергивался… Изо рта шла кровавая пена…

А как раз над его головой, откинувшись на спинку самодельного стула, под звуки кларнета и гармоники отставной солдат в опорках ревет дикую песню;

Ка‑да я был слабодна‑ай мальчик…

Половой с бутылкой водки и двумя стаканами перешагнул через лежавшего и побежал дальше…

Я прошел в середину залы и сел у единственного пустого столика.

Все те же типы, те же лица, что и прежде…

Те же бутылки водки с единственной закуской – огурцом и черным хлебом, те же лица, пьяные, зверские, забитые, молодые и старые, те же хриплые голоса, тот же визг избиваемых баб (по‑здешнему «теток»), сидящих частью в одиночку, частью гурьбой в заднем углу «залы», с своими «котами».

Эти «бабы» – завсегдатаи, единственные посетители трактира, платящие за право входа буфетчику.

Судьба их всех одинакова, и будущее каждой из них не разнится: или смерть в больнице и под забором, или при счастливом исходе – торговля гнилыми яблоками и селедками здесь же на рынке… Прошлое почти одинаковое: пришла на Хитров рынок наниматься; у нее нарочно, чтобы закабалить ее, «кот» украл паспорт, затем, разыгрывая из себя благодетеля, выручил ее, водворив на ночлег в ночлежный дом – место, где можно переночевать, не имея паспорта. (Это, конечно, не устраивается без предварительного соглашения с хозяином ночлежного дома.) «Кот», наконец, сделался ее любовником и пустил в «оборот», то есть ввел в «Каторгу» и начал продавать ее пьяным посетителям… Прошло три – шесть месяцев, и свеженькая, совсем юная девушка превратилась в потерявшую облик человеческий «каторжную тетку».

Лет пять тому назад я встретился в «Каторге» с настоящей княжной, известной Москве по скандальному процессу и умершей в 1885 году в больнице… Покойная некоторое время была завсегдатаем «Каторги»…

«Коты» здесь составляют, если можно так выразиться, отдельную касту, пользуются благоволением половых и буфетчиков, живут на вырученные их любовницами деньги и кражей кошельков и платья у пьяных посетителей, давая долю из краденого половым…

Вот, посреди комнаты, за столом, в объятиях пожилого плечистого брюнета с коротко остриженными волосами лежит пьяная девчонка, лет тринадцати, с детским лицом, с опухшими красными глазами, и что‑то старается выговорить, но не может… Из маленького, хорошенького ротика вылетают бессвязные звуки. Рядом с ними сидит щеголь в русской поддевке – «кот», продающий свою «кредитную» плечистому брюнету…

– Говорят тебе, зеленые ноги, у нас много слободней, потому свои…

– Зеленые… зеленые… будет звонить‑то, черт‑шалава!..

– Нечто не знают тебя… звонить!.. Ты бы лучше…

Здравствуй, милая, хорошая моя,

Чирнобровая, порря‑дач‑ная… –

грянули песенники и покрыли разговор.

Передо мной явился новый субъект, в опорках, одетый в черную от грязи, подпоясанную веревкой женскую рубаху с короткими рукавами, из‑под которых высовывались страшно мускулистые, тяжелые руки; одну, без пальцев, отрубленных или отмороженных, он протянул мне.

– Salve, amice! – прогремел надо мной густой бас.

– Здравствуй, Лавров, – ответил я.

– С похмелья я, барин; сделай милость, опохмели, многую лету спою.

И не успел я ответить, как Лавров гаркнул так, что зазвенели окна: «Многая лета, многая!..», и своим хриплым, но необычайно сильным басом покрыл весь гомон «Каторги». До сих пор меня не замечали, но теперь я сделался предметом всеобщего внимания. Мой кожаный пиджак, с надетой навыпуск золотой цепью, незаметный при общем гомоне и суете, теперь обратил внимание всех. Плечистый брюнет как‑то вздрогнул, пошептался с «котом» и бросил на стол рубль; оба вышли, ведя под руки пьяную девушку…

– Лета многая, лета, водки ставь! – кончил Лавров, не обращая ни на что внимания.

Я спросил полбутылки… Не успели еще нам подать водки, как бородатый мужик, песенник, отвел от меня Лаврова и, пошептавшись с ним, отошел к песенникам…

Снова загремела песня, завизжала гармоника и завыл кларнет… Замешательство, вызванное восклицанием Лаврова, обратившим внимание на меня, скоро исчезло.

– Спрашивал меня, не сыщик ли ты, испугались, вишь!.. – объяснил мне Лавров, проглатывая стакан водки…

Лаврова я знаю давно. Он сын священника, семинарист, совершенно спившийся с кругу и ставший безвозвратным завсегдатаем «Каторги» и ночлежных притонов. За все посещения мною в продолжение многих лет «Каторги» я никогда не видал Лаврова трезвым… Это – здоровенный двадцатипятилетний малый, с громадной, всклокоченной головой, вечно босой, с совершенно одичавшим, животным лицом. Кроме водки, он ничего не признает, и только страшно сильная натура выносит такую беспросыпную, голодную жизнь…

К нашему столу подошла одна из «теток», баба лет тридцати, и, назвав меня «кавалером», попросила угостить «папиросочкой». Вскоре за ней подсел и мужик, справлявшийся у Лаврова обо мне и успокоившийся окончательно, когда после Лаврова один из половых, знавших меня, объяснил ему, что я не сыщик.

– Уж извините, очень приятно быть знакомыми‑с, а мы было в вас ошиблись, думали, «легаш», – протянул он мне руку, без приглашения садясь за стол.

– Водочки дозвольте, а мы вам песенку сыграем. Вы у нас и так гостя спугнули, – указывая на место, где сидел плечистый брюнет, сказал песенник.

Я дал два двугривенных, и песенники грянули «Капказскую».

В дверях главной залы появился новый субъект, красивый, щегольски одетый мужчина средних лет, с ловко расчесанной на обе стороны бородкой. На руках его горели дорогие бриллиантовые перстни, а из‑под темной визитки сбегала по жилету толстая, изящная золотая цепь, увешанная брелоками.

То был хозяин заведения, теперь почетный гражданин и кавалер, казначей одного благотворительного общества, а ранее – буфетчик в трактире на том же Хитровом рынке теперь умершего Марка Афанасьева.

Хозяин самодовольно взглянул на плоды рук своих, на гудевшую пьяную ватагу, мановением руки приказал убрать все еще лежавшего и хрипевшего старика и сел за «хозяйский» стол у буфета за чай…

«Каторга» не обратила никакого внимания на хозяина и гудела по‑прежнему…

В углу барышник снимал сапоги с загулявшего мастерового, окруженного «тетками», и торговался, тщательно осматривая голенища и стараясь отодрать подошву.

– Три рубля, хошь умри! – топая босой ногой по грязному полу, упирался мастеровой.

– Шесть гривен хошь, – получай! – в десятый раз повторяли оба, и каждый раз барышник тыкал в лицо сапогами мастеровому, показывая, будто «подметки‑то отопрели, оголтелый черт! Три рубли, пра, черт!»

– Отперли! Сам ты, рыжая швабра, отопрел! Нет, ты кажи, где отопрели? Это дом, а не сапоги, дом…

– Карраул, убили! – заглушили слова торгующихся дикие крики во весь пласт рухнувшей на грязный пол «тетки», которую кулаком хватил по лицу за какое‑то слово невпопад ее возлюбленный.

– Это за любовь‑то мою, окаянный… за любовь‑то мо…

– Караул, убили! – еще громче завопила она, получив новый удар сапогом по лицу, на этот раз от мальчишки‑полового.

– Знай наших, не умирай скорча! – кто‑то с хохотом сострил по поводу плюхи…

Я расплатился и пошел к выходу.

Несколько лет тому назад здесь при мне так же поступили с княжной. Я вступился за нее, но, выручая ее, сам едва остался цел только благодаря тому, что княжну били у самого выхода да со мной был кастет и силач товарищ, с которым мы отделались от дравшихся на площади, где завсегдатаи «Каторги» боялись очень шуметь, не желая привлекать постороннюю публику, а пожалуй, и городового.

Я вышел на площадь. Красными точками сквозь туман мерцали фонари двух‑трех запоздавших торговок съестными припасами. В нескольких шагах от двери валялся в грязи человек, тот самый, которого «убрали» по мановению хозяйской руки с пола трактира… Тихо было на площади, только сквозь кой‑где разбитые окна «Каторги» глухо слышался гомон, покрывавшийся то октавой Лаврова, оравшего «многую лету», то визгом пьяных «теток»:

Пьем и водку, пьем и ром,

Завтра по миру пойдем…

Из книги «Исторические повести и рассказы», 1982

В 1751 году через город Севск, на сотнях под­вод проехали гетман малороссийский Разумов­ский и епископ Кирилл, человек тоже трудно- забываемый.

В 1752 году в семье священника Ивана Добрынина родился и был крещен именем Гавриил мальчик.

Младенец этот нашел в священном звании из родственни­ков своих двух дедов и отца.

Дед священничал в Севском уезде, в пятистах верстах от Москвы, в селе Родогоже, на реке Нерусе, а другой дед, по матери, - в том же уезде, в селе Неваре.

Мальчик рос. В 1756 году родогожский дед его уехал в Москву для окончания тяжебного дела с соперниками своими. А в 1757 году, апреля двенадцатого, умер Иван Добрынин.

Сейчас же при вести о смерти сына старик впал в горячку.

Плакал Гавриил Добрынин на реке Нерусе, ‘жалко ему было отца.

Жить было нечем. Нужно было ехать к другому деду, неварскому.

ПЕРЕСЕЛЕНИЕ К ДЕДУ

По прибытии к деду неварскому жил у него Гавриил почти год, и исполнилось ему шесть лет.

Велел дед ему положить в землю три поклона перед ико­ной, и начали они вступление в науку азбуки.

А наука его была свирепая. Говорилось тогда, что ангельское нужно терпение ребенку для того, чтобы научиться скла­дывать слово «ангел».

Учение было замысловатое. По регламенту Славяно-греко­латинской академии оно состояло из фары - класса, где учили читать и писать по-латыни, инфимы, где преподавали славяно-русскую и латинскую грамматику, синтаксис, рито­рику, философию и богословие.

Префект оной академии по регламенту должен был быть не весьма свиреп и не меланхолик.

Доучивались в академии до вопросов, где сотворены ан­гелы, могут ли они приводить в движение себя и другие тела, как они мыслят и понимают-посредством соединения, раз­личения или как-нибудь иначе, а также каков объем ангела. Но Гавриил Добрынин до этой высокой ступени не достиг. Го­ворится, что доброе начало - половина дела. Неварский дед кончил дело на этой половине. Между тем из Москвы прибыл родогожский дед. Прибыл он в севский Спасский монастырь для тяжбы своей с неприятелями.

Природа вложила в него сердце мягкое, хотя и кляузное. Поэтому написал он письмо о присылке ему внука в Севск.

Но неварский дед не находил надобности отягощать себя нарочною подводою.

Жребий Гавриила колебался между двумя дедами нема­лое время.

Наконец, после светлого праздника, на десятую пятницу, решила судьба послать Гавриила в Севск.

В день этот бывает в Севске ярмарка. И на ярмарку эту послал неварский священник племянника своего Степана за сухой рыбой, называемой таранью, а заодно поручил ему и отвезти внука. Мать Гавриила осталась пока при своем отце.

ПЕРЕСЕЛЕНИЯ ОТ ОДНОГО ДЕДА К ДРУГОМУ

Родогожский дед, увидев внука, схватил его на руки с вос­хищением и, прижимая к груди, называл оставленной ему от бога на утешение отраслью и другими именами.

Дед был по натуре боек, памятлив, понятлив, горяч, предприимчив, неустрашим в злоключениях и терпелив в го­рестях.

Долговременные по присутственным местам иски правосу­дия против злодейских и разбойничьих на него нападений по­служили ему к знанию в судоведении, и ежели бы ему да об­разованность, то был бы он человек государственный.

Родогож принадлежал графу Чернышеву, а управляем был смоленским шляхтичем Краевским.

Краевский, злобствуя на деда по причине, его судебной предприимчивости, а может быть и за любовную предприим­чивость, захватил его насильно, затащил в конюшню и мучил там насмерть.

Рано умерла жена родогожского деда.

По правилам, у священника второй жены нет, а должен бь1ть вдовец монахом.

Потащили деда до монастыря. По монастырям тащил он свою тяжбу с Краевским.

Тоска держала родогожского деда.

С тоски познакомился он с рукоделиями - столярничал, портняжничал, переплетал. По вечерам сидел дед под дере­вом с внуком.

Уже заперты монастырские ворота.

Не для старика подстенные лазы, а вечер хорош.

И тут под деревом пел запертый старик любимую свою песню:

Ах! Как трудно человеку Жить без счастья в младом веку.

Печаль тяжко сокрушает,

Сердце в скорбех всегда тает».

Ах, младые мои лета;

Что дражайши всяка цвета!

В несчастии уплывают,

Дряхлу старость ожидают;

Когда ж пройдет цвет младости,

Не чаешь быть уж в радости.

С весны зима неприятна.

Ах! Жизнь наша так превратна!

В старом веке нет покою,

Только болезни с бедою;

Тогда счастье хоть бы было,

Уж в старости не так мило!

Счастье, где ты пребываешь?

Или с зверьми обитаешь?

Перестань, счастье, со зверьми жити,

Прийди бедну послужити.

Смысл этих стихов понятен.

Под опекой деда прожил Гавриил в монастыре почти три года, и научился он не только читать, но даже и писать.

Архимандрит, прослышав об этой образованности, подарил Гавриилу старый свой полукафтан из зеленой китайки на вате.

Перешили этот самый кафтан, и стал сам Гавриил похож на архимандрита.

Сей архимандрит именовался Иннокентий Григорович. Был он из казначеев Троице-Сергиевской лавры. А после Севска переведен в серпуховский Высокий монастырь Наступило в монастыре междуцарствие.

Есть греческое слово «стомах».

Стомах - значит желудок.

И есть послание апостола Павла к Тимофею: «Не пей воды, но мало вина приемли, стомаха ради твоего».

В силу этого текста пили монахи ради стомаха.

Священное писание - вещь мудрая.

Например, существует предписание о постах.

Но существует и другое предписание - что в гостях нельзя отказываться от пищи, даже скоромной.

Поэтому, когда требует стомах скоромной пищи, ходят мо­нахи друг к другу в гости по кельям.

Едят, запивают.

В таких упражнениях случилось в один вечер старому мо­наху Илиодору поссоритьея с дедом Гавриила.

После этой ссоры дед лег спать и положил внука подле себя. Но чернец не был забывчив.

Когда погасили свечу и Все позаснули, взял чернец полено и прошел в комнату деда.

Удар пришелся по Гавриилу«

Гавриил закричал.

Вздули свет, все встали.

В междуцарствие управлял монастырем казначей, отец Савва Требартенский. Дело слушалось ночью. Разбудили дру­гого старца монастырского, Варфоломея, пошли по комнатам со светильниками. Чернец был схвачен, биение сердца его вы­давало. Сам он чинил запирательства.

Дед настаивал, чтобы черноризца допрашивали под при­страстие - или он такой напишет донос, что завтрашний день и судимый и судьи забраны будут в севскую провинциальную канцелярию.

Судьи этими выговоренными с гневом словами были напу­ганы. Ключник был совсем безграмотный, а у казначея дед вел приходные и расходные книги и все дела, значит, знал.

А допрос с пристрастием - это допрос в пыточном отде­лении, называемом также немшонной баней.

Допрашивали при дыбе, а дыбой назывался прибор для подвешивания. К ногам человека привязывали бревно, а на бревно становился палач.

А по спине допрашиваемого водили зажженным веником и били кнутом.

Снимали с дыбы, вправляли руки.

Пытали до трех раз, и звалось это - служить три обедни.

Пытка наказанием не считалась, а считалась только сред­ством узнать истину.

Вот почему испугались судьи, и выдали они чернеца деду головой.

Чернец пал деду в ноги.

Дед настаивал, что по монастырскому уставу должен быть наказан чернец трапезными четками, а трапезные четки со­стояли из тяжелых шаров, нанизанных на веревке длиной почти в аршин. Били этими четками с медленным прочтением трех раз покаянного псалма.

Чернец запросил пощады и во избежание большего зла просил наложить на него цепь. Постановили: возложа на обид­чика цепи и рогатку, посадить его в пустую башню на неделю, чем и кончилось все действие.

Монастырские же оковы были более чем полуторапудовые, а рогатка - это железный обруч с тяжелой железной палкой, вбок идущей.

Рогатка не давала человеку ни лечь, ни встать.

Сидел чернец в башне, и какие песни он там пел, неиз­вестно.

Приехал в это время новый архимандрит, старец Пахомий.

Человек старый до дряхлости. Не успел он водвориться в своих покоях, как произошло на него большое среди монахов недовольствие.

Недовольствие это было в двух пунктах.

Пахомий по дряхлости в праздничные и торжественные дни не просил братию к себе на водку.

Пахомий уничтожил печение по субботам блинов, а по воскресеньям пирогов.

Донос взялся составить монастырский служка Семен Ма­лышев. Этот человек, несмотря на молодость свою, соревновая по славе родогожскому деду и не менее того считался искус­ным в приказных делах. Искусство это приобрел, будучи в бегах и проживая в городе Кинешме в качестве слуги у тамош­него воеводы, которого ябедничеством своим довел до Тайной канцелярии.

Опытный этот человек уверял монахов, что архимандрит богопротивник и нужно крикнуть на него по первому и второму пункту.

Первый и второй пункты обычно обозначали слово и дело.

Первый пункт - это кто виновен в дерзновении против бога и церкви.

Второй пункт - это оскорбление государя и государствен­ных постановлений.

Для этих двух пунктов и была учреждена Тайная канце­лярия.

Тайная канцелярия было место такое, от одного имени ко­торого люди падали в обморок.

Мальчик, слушая заговор, не понимал, что такое первый и второй пункт, и думал, что первый пункт - это запрещение печь блины, а второй - печь пироги, и считал преступление ужасным.

Служка Малышев был человек смелый и к виске на дыбе привычны, потому что доносчика тогда тоже пытали.

Вбежал он в севскую провинциальную канцелярию и закри­чал там слово и дело.

Во исполнение законов наложили на архимандричью ста­рость оковы, отослали с доносителем свидетелей (а свидете­лями были все монахи) в Тайную канцелярию.

Здесь открылись новые важности. Оказалось, что архиманд­рит во время всенощной' на торжественный день тезоименит­ства государыни императрицы приказал стихиры читать, а не петь.

Малышева Семена приказано было наказать телесно и от­дать в солдаты, а архимандриту было приказано петь, старо­стью и подагрой не отговариваясь.

Окончившаяся таким образом экспедиция, то есть делопро­изводство, не оставила без подозрения и хитроумного, пред­приимчивого, памятливого, бойкого и неустрашимого в зло­ключениях родогожского деда.

Архимандрит испросил от московского митрополита по­веление о переведении и сего хитроумного доносчика вместе с тяжебным делом его в Николаевский столбовский монастырь, отстоящий от Севска в пятидесяти верстах. Туда за дедом по­следовал и Гавриил, которому было в это время уже де­сять лет.

ПРЕБЫВАНИЕ В СТОЛБОВСКОМ МОНАСТЫРЕ

Столбовский монастырь отстоит от Родогожа в семи вер­стах.

Архимандрит Варлаам Маевский, получив к себе в мона­стырь бойкого, памятливого и предприимчивого, неустраши­мого в злоключениях добрынинского деда, был испуган, не чая добра и от Гавриила.

Поэтому отправил он старика в Родогожскую пустынь, с глаз долой. А Гавриила Добрынина оставил при себе как бы в виде заложника. У Гавриила был уже в это время голос - дискант. Так что пребывание его у архимандрита тем самым оплачивалось.

Дед, удаленный в пустынь (так назывались в России ма­лые монастыри, в которых не было архимандритов или игуме­нов), на архимандрита уже ни по первому, ни по второму пункту жалобиться не мог.

Пострижена в монахини была мать Гавриила, и посели­лась она в Севском женском монастыре.

В Столбовском монастыре монахи часто зазывали к себе в кельи Гавриила, любуясь его миловидностью и внушая ему попутно желание возлюбить добродетель и удостоиться полу­чить ангельский чин.

В этом чине считали себя все пребывающие монахи и в том числе родогожский дед.

Однажды во время вечернего в церкви моления один из черноризцев, отец Арсений, пользуясь отсутствием в церкви архимандрита, соскочил с левого клироса, поднял свою ман­тию и начал прыгать по церкви, как обезьяна, но в такт цер­ковному песнопению.

Натурально и понятно, что Арсений был пьян.

Прыжки черноризца показались Гавриилу забавными. Он почувствовал, как украсилась ими вся вечерня.

Показалось Гавриилу, что если он все эти действия пере­скажет архимандриту, то, может быть, он заставит отца Ар­сения еще попрыгать для общей забавы и введет это действо на вечерне как постоянное.

Но, выслушав Гавриила, архимандрит рассудил иначе - он послал отца Арсения на неделю в монастырскую поварню дрова рубить, воду носить.

За все это черноризцы Гавриила возненавидели, считая его, не без справедливости, доносчиком.

Архимандрит же мальчика полюбили неоднократно застав­лял его в своей келье представлять действо прыгающего черне­ца, а сам при этом смеялся со всех сил и прихлопывал в ладони.

Потом, двадцать восьмого июля 1762 года, произошло со­бытие. Император Петр был императрицей свергнут и через несколько дней умер, как говорили, от желудочных колик.

Веселие гвардии, поставившей императрицу, было велико.

Вино, и хлебное и виноградное, было роспито все, какое было в столице.

Поговаривали о том, что вернут монастырям деревеньки.

Поговаривали о том, что царем будет Орлов.

О многом еще говорили.

Поговаривали об этом и в монастырях, поговаривали ти­хонько и на улице.

Но в начале июля на улицах забил барабан и был огла­шен манифест следующий:

«Воля наша есть, чтобы все и каждый из наших вернопод­данных единственно прилежал своему званию и должности, удаляясь от всяких продерзких и непристойных разглашений. Но противу всякого чаяния, к крайнему нашему прискорбию и неудовольствию, слышим, что являются такие развращен­ных нравов и мыслей люди, кои не о добре общем и спокойст­вии помышляют но как сами заражены странными рассуждениями о делах, совсем до них не принадлежащих, не имея о том прямого сведения, так стараются заражать и других слабоумных... Если сие матернее увещевание и попечение не подействует в сердцах развращенных и не обратит на путь истинного блаженства, то ведал бы всяк таковых невеждей, что мы тогда уже поступим по всей строгости законов».

Короче говоря, приказано было молчать и благоденство­вать.

Но вскоре Гавриила перевели из Столбовского монастыря в Родогожскую пустынь.

ВНУК СНОВА ВСТРЕЧАЕТСЯ С ХИТРОУМНЫМ ДЕДОМ

Три года прожил мальчик с дедом вместе, учился пению по ноте, а также циферному исчислению.

Дед на бумаге исчислял ему всю невыгодность нынешнего монастырского положения, и мечты об ангельском чине от­летели от Гавриила.

Иногда мальчик отъезжал в Столбовское духовное прав­ление для помощи тамошнему канцеляристу писать духовные ведомости о бывших и не бывших у исповеди.

В течение сего времени учреждена была Севская епархия, и севский Спасский монастырь преобразован был в дом архие­рейский, а Родогожская пустынь со многими другими мона­стырями уничтожена.

Уже далеко зашла наука Добрынина, читал он многие книги - и «Похождение Жильблаза де Сантиланны», сочине­ние господина Лесажа, и того же сочинителя книжицу под на­званием «Баккалавр саламанской, или похождение дона Херубин да ла Ронда».

В книжечке «Баккалавр саламанской» снискивал себе человек фортуну на службе архиепископа Мексики.

Но как попасть в Мексику из Родогожа?

В 1765 году повез родогожский дед внука своего, россий­ского, так сказать, Жильблаза, с намерением пристроить его в Севск, в консисторию.

Но консистория - то есть духовная канцелярия - была уже укомплектована.

Нужно было вновь искать предмета должностного или училищного. Народных училищ тогда в России не было. Из семинарий самая ближняя в пятистах верстах, то есть в Москве.

Да и та была только тем хороша, что лучше ее не было.

Пока непостижимая судьба пеклась о Гаврииле Добрынине, ходил он каждодневно в домовую вотчинную графа Чер­нышева контору для усовершенствования в писании.

Вотчинные конторы крупных господ во всем облике своем подражали государственному управлению и как бы сами со­бой представляли такие государства.

Вотчинный управитель, приказчик и бурмистр изображали из себя присутствующих членов, земский писарь - секретаря.

И все они, кроме управителя, были крепостными людьми Чернышева.

Контора состояла из двух чистых горниц и разделялась на столы, или на повытья.

Слово это старое, но в России его запомнили надолго в производном слове «повытчик». Слово это вы можете знать хотя бы из «Мертвых душ» Гоголя.

Судейский стол за перилами покрыт красным сукном. На нем Уложение царя Алексея Михайловича, а также повеления и формы графские об управлении вотчиною.

Правили вотчиной через повытчиков крестьяне-богатеи и делали в вотчине что хотели.

На стенах изображение царской фамилии и генеральная сей вотчины карта.

Карта же в большом масштабе лежит у стены, в специаль­но выдолбленном бревне, свернутой.

Напротив конторы кладовая для хранения денежных сбо­ров. Караульная и архив.

В этой академии, под руководством деда, совершенствовал свои таланты Добрынин. Отсюда же он делал и выезды.

Восьмого мая в 1766 году выезд сделан был к упразднен­ному Столбовскому монастырю, к Николину дню, на ярмарку.

Ярмарки, как правило, устраивались на монастырской земле и приурочивались к монастырским праздникам, или монастырские праздники к ним приурочивались.

Взяв с собою чернильницу и бумагу, выехал на этот празд­ник и Добрынин. Зная все обычаи, побежал он в церковь и встал у окна. Богомольцы, которыми набита была церковь, совершали непрерывные молебны, нанимая священномонахов.

Начали они подходить к Гавриилу, прося о написании имен на карточках за здравие и упокой.

Гавриил начал усердно содействовать молебствию за добровольную плату. Через несколько часов почувствовал он уже в кармане вес нескольких медных гривен.

Это усугубило его ревность и заставило возвысить цену, что, однако, горячих богомольческих сердец не могло отвра­тить от исполнения их добрых намерений.

Богомольцы морщились, но платили; так шло, или ско­рее -<• бежало время.

Время пробежало, оставя Гавриилу Добрынину воспоми­нания о дне святого Николая и пятьдесят копеек, собранные с богомольцев.

Сумма по тому времени немаловажная.

ДЕЙСТВИЯ СУДЬБЫ

По возвращении из Столбова домой вызван был Гавриил повелением севского архиерея Тихона Якубовского.

Потому что слух и о дисканте, и о ласковости Гавриила Добрынина уже распространился через вотчинную контору Севска до архиерейских палат.

Тот самый старый монах Илиодор, который ударил когда- то мальчика поленом, был уже иеромонахом и архиерейским духовником.

Этот старец, не будучи мстительного нрава и предвидя, как далеко может пойти Гавриил, рожденный от такого корня, как родогожский дед, уведомил, что он может устроить сви­дание с архиереем. По заплате келейному десяти копеек до­пущены были просители к его преосвященству.

Оно сидело на вызолоченных деревянных креслах в гарнитуровой, темно-вишневого цвета рясе и в штофном, зеленого цвета подряснике.

Панагия - то есть образок - висела на его преосвящен­стве не очень блестящая, круглая, величиной с медный пятак.

И сему православия столпу поклонились просители в ноги.

Его преосвященство произнесло тихим голосом:

—      А! Это тот мальчик, о котором говорили мне многие. Для чего ты давно его мне не привез? Я его назначил в певчие.

Прощай, мечта о баккалавре саламанском, прощай, мечта о шпаге и шляпе с пером...

Ангельский чин промелькнул над Добрыниным своими крыльями.

Имя певчего поразило Добрынина как громом, мрак по­крыл чело его, и слезы покатились.

Архиерей, приметя это, подозвал мальчика поближе и спросил о причине плача.

—      Я нотам не учился, почему и певчим быть не гожусь, - проплакал Добрынин, утаивая о своих нотных знаниях. - Хотелось бы мне быть в консистории, при пере.

Тогда архиерей приказал Добрынину на столике, стоящем в комнате, написать на чистой бумаге следующие слова:

«Премудрости наставник и смысла податель, слово отчее Христос бог».

—      Ты пишешь не худо, - сказал преосвященный. - Но на­добно поучиться тому, чего ты не знаешь. У меня и секретарь знает ноту, и сам я по ноте петь умею, и ты, обучившись но­там, можешь быть даже со временем консисторским у меня секретарем.

Позван был дишкантистый певчий, и приказано было за­петь для пробы кант, сочинения Дмитрия Ростовского: «Иису­се мой прелюбезный, сердцу сладости».

Добрынин хоть и лукавил, но голоса скрыть не мог. По этому вызван был канцелярист, и приказано было канцеля­ристу написать от имени Гавриила прошение об определении Добрынина туда, куда его преосвященству заблагорассудится.

Декрет этот был подписан такой резолюцией:

«Регенту, преподобному отцу Палладию, обучать подателя прошения, имея его в особенном своем надзирании и попе­чении».

С этим жестоким декретом отведены были мальчик и дед к отцу Палладию.

И здесь на столе увидел мальчик бутыль с водкой.

- Троелистник, - произнес довольно родогожский дед.

- Троелистник, то есть трефолиум. Учись, мальчик, - произнес отец Палладий. - Трава эта полезна от цинги и при закуске.

Каждое утро выходил преосвященный Тихон Якубовский из внутренних покоев в крестовую комнату. Тут давал он всем общее благословение, на что хор пел: «Исполла ети деспота», то есть «Да будет благословен владыка на многие годы».

В «подачу», то есть в ту комнату, в которой архиерей при­нимал посетителей, входили все имевшие нужду являться к нему. Владыка обыкновенно садился в «подаче» на диван, вы­слушивал и вызывал одного за другим посетителей и большею частью тут же произносил и писал решения и резолюции.

Многие являлись с жалобами друг на друга, другие вызы­вались вследствие какого-либо бурного поступка, о котором как-нибудь узнал владыка. Взыскания в этих случаях были, конечно, различны: виновные получали более или менее стро­гие выговоры, назначались на черные работы в архиерейском доме, отсылались в монастырь, но очень часто наказывались и телесно, тут же, в «подаче», при всех, для всеобщего на­зидания.

—      Э, да ты какой проказник! (или «сутяга», или «него­дяй») --восклицал владыка. - Вот я тебя поучу. Эй! - при­бавлял он, обращаясь к своей прислуге, - плетей сюда!

Разумеется, живо являлись кучера или кто-нибудь из дру­гой прислуги с ременными двухвостками.

—       Ну-ка, раздевайся да ложись, - приказывалось ви­новному.

Принято было, чтобы наказываемый снимал с себя все верхнее платье и оставался в нижнем белье. Вот и разделся и растянулся на полу. Для экзекуции из архиерейской при­слуги являлись только двое с плетьми, а держать должны были предстоявшие духовные, или по назначению владыки, или по выбору прислуги. Отказываться было нельзя.

Четыре человека тотчас опускались на колени, двое дер­жали за ноги, а другие двое - за руки, крестообразно распо­ложенные; для двухвосток открывалось свободное место, было где им улечься на обнаженных частях тела. Наказываемый укладывался так, чтобы владыка, не вставая с дивана, мог своими глазами видеть, плотно ли плети прилегают к телу. Больше всего секли причетников, затем дьяконов, не давали спуска и священникам, особенно молодым.

Кроме таких наказаний, процветали наказания экономи­ческие. От них процветал Тихон Якубовский. Приказал он даже ко дню своих именин, что на шестнадцатое июля, иско­пать пруд в виде своего вензеля: «Т» и «Я».

Пруд копали священники за вину.

По берегам обложили его разноцветными камнями и об­садили цветами.

Был спрошен отец Палладий об успехах добрынинских в партесе. Ответ был, что ученик понимает ноту хорошо. На это последовало приказание шить дишканту шинель зеленого тонкого сукна, не в пример прочим.

Шинели этой певчие все завидовали и даже прозвали Гавриила секретарем.

Не оставлял Добрынин старой своей мечты быть при пере. Вследствие сего преосвященный приказал ему из певческой перейти жить к казначею для помощи казначейскому при­казному, и поручено было Добрынину прописание поповских и дьяконовских печатных грамот.

В этих грамотах вписывалось на порожних местах, остав­ленных между печатными строками, имя новопоставленного попа или дьякона, а также куда, и в какую церковь, и когда посвящен, а внизу подписывался сам архиерей по форме.

Эти прописания доставляли Добрынину дохода около ше­стидесяти рублей в год, без лишения его и певческих при­былей.

Посему здоровье Гавриила было цветуще. Никакими даль­новидностями или предвидениями, часто пустыми, он не бес­покоился.

Читал Лесажа, читал господина Сумарокова и тихо цвел, как цветок в прикрытии.

О НОВОМ ЛИЦЕ ПРИМЕЧАТЕЛЬНОМ КИРИЛЛЕ ФЛИОРИНСВОМ, ЕПИСКОПЕ В ПУКЛЯХ

В начале 1768 года тишайший Тихон Якубовский был пе­реведен на покой в воронежскую епархию, а на место его про­изведен в епископы севские Кирилл Флиоринский.

Сей, приехав, сразу произвел Добрынина в стихарь, и по­лучил таким образом^Гавриил как бы форму и участие в бо­гослужении более официальное.

Теперь должен был он держать перед епископом во время священнодействия книгу, постилать под ноги его преосвящен­ства круглый коврик, называемый орлецом, а также пода­вать ему пастырский жезл.

Стихари были разных материй, и это Гавриила весьма радовало.

Кирилл Флоринский, Флиоринский, так называл он себя по причудливости, был сыном казака Переяславского уезда. Учился в Киевской духовной академии, затем был взят в певчие ко двору императрицы. Но здесь удержался не­долго.

Между тем место певчего придворного при Елизавете было весьма полезно для выдвижения. Но Кирилл, несмотря на не-¹ малый свой рост и украинское происхождение, которое в то время во дворе было модно, выдвижения не получил.

Огорченный Кирилл начал посещать лекции физики в Ака­демии наук.

Затем в 1756 году был пострижен в монахи и отправлен сперва учителем Новгородской семинарии, а затем четыре года служил в посольской церкви в Париже, где изучил фран­цузский язык в совершенстве, а также перенял моды и рас­строил свое душевное состояние.

В 1764 году из-за ссоры вернулся Кирилл в Москву,

Здесь понравился он императрице Екатерине по причине крупного своего сложения, но только как проповедник, и по­лучил сан епископа Севского и Брянского.

Сей архипастырь, как видевший большой парижский свет, приказал, чтобы все окружающие его в его священнодействии молодые люди были причесаны с буклями, то есть локонами под пудрой.

Трудно было приучать ему к этому закоснелую монастырщину.

Гавриил же Добрынин, благодаря чтению романов пере­водных» склонен был к опрятности до щегольства и всегда веселил архипастыря ческой своих волос.

Флиоринский был характера пылкого, высокомерного, го­рячего, духа твердого и острого разума.

Дар слова и присутствие памяти были первыми его дарованиями. Кроме того, знал он французский и латинский языки. Но тоска по Парижу и архиерейские занятия, воспоминаниям его не соответствующие, придавали Флиоринскому характер причудливый.

В архиерейском доме было обыкновение, что производя­щиеся священно- и церковнослужители посылаемы были от архиерея к почетным, заслуженным монашествующим для на­учения читать, писать и для познания церковного устава.

И до тех пор не получали они посвящения, пока учителя не выдавали им письменного свидетельства об успехах. Право выдавать эти свидетельства могло довести доходы учителя до двухсот рублей.

Благодаря умению причесываться в число почетных мона­шествующих попал и Гавриил, хотя от роду не было ему двадцати лет. Как человек передовой, Гавриил немедленно снизил цены, почему поставляемые и бросились на учение к нему именно.

Дело это было сложное и спорное, потому что особыми указами было запрещено брать за поставление священства деньги. Поэтому деньги брали, но ссориться из-за этих денег можно было только тишком.

И тут-то и сказалось все хитроумие Гавриила Добрынина.

Его преосвященство любил толковать в церкви народу псалтырь.

Говорил Кирилл ясно и кратко и сам себя любил слушать, закрывая даже при произнесении от удовольствия глаза и склоняя несколько набок голову.

Гавриилу, стоя в алтаре, вздумалось записывать любопыт­нейшие истолкования епископские в тетрадку.

По прошествии нескольких дней догадался Гавриил как бы забыть на окне свою тетрадку при проходе епископа.

Флиоринский посмотрел записки, хорошим почерком напи­санные. Удовольствие выразилось на его лице. Он подозвал к себе Гавриила и сказал:

—      Не один тот бывает учен, кто многим учился наукам, но и тот, кто с примечанием живет. Я в тебе нахожу послед­нее. Продолжай так, как начал, записывай всякое мое слово не только в публичных поучениях, но и в обыкновенных разго­ворах, ибо я имею столько знания, что меня уже учить никто не в состоянии.

Так похвалил себя Кирилл Флиоринский. После слов этих уже не выпускал при нем Добрынин из рук пера и тетради.

«Помни, - говорил он себе, - что учитель твой учился в Париже, о котором путешественники рассказывают, что там ослов в лошадей переделывают».

ГЛАВА, ПОСВЯЩЕННАЯ ОПИСАНИЮ ПАРИЖА.

В НЕЙ ПАРУС ИСТОРИИ ЭТОЙ НАДУТ ВЗДОХАМИ

В мае месяце поехал преосвященный в город Киев, так сказать на богомолье.

Был долог путь.

В пути не торопились.

В Броварах, в восемнадцати верстах от Киева, дожидался преосвященный своего обоза.

Лавра уже была видна как косо надетая на холм корона.

Золотые камни церковных глав украшали эту корону.

Голубой Днепр тек мимо белого города.

Быстрым шепотом рассказал дьякон епископу о случае на дороге.

Кирилл не слушал.

Белым венцом стояла лавра там, вдали.

Епископ стоял, думал о темных комнатах бурсы, о го­родском бурсацком учении, о Петербурге, о дворце, о не­удачах.

—      Так как же, ваше высокопреосвященство? - спросил дьякон.

—      Ах, Париж! - невпопад ответил епископ и, мрачный, пошел на ночевку,

Торопливо побежал за ним дьякон.

—      Ночевать будем здесь, - сказал Кирилл.

Ночь была темна и тиха. Гавриил спал в передней и вдруг услыхал тихий зов.

Большая беленая комната, занятая епископом, тускло освещалась свечкой, г

Зеленое, штофное, на вате одеяло при свете свечи каза­лось черным.

Кирилл сидел в халате.

—      Клопы кусают меня, - сказал он. - Покажи руки: у тебя нету с собой тетради? Не нужно сейчас записывать.

Вид Киева, юноша, пробудил во мне воспоминания о бур­се, и воспоминания привели меня к вратам Парижа. Я не могу оттуда уйти.

Клопы кусают меня, мне не спится. Ворота городские, нет таких в Париже, кроме Триумфальной арки; столица, на серд­це французов похожая, никогда не затворена.

«Придите, -говорит она всем лицо земли покрываю­щим народам, - придите, белые, черные, свободные и в сооб­ществе любви достойнейших женщин и наиобходительнейших мужчин, и свободных от угроз инквизиции, познайте во вся­кое время бытия удовольствие.

Придите, у меня нет ни застав, ни приблизиться вам вос­прещающей стражи, прелестный зов мой слышен в краях све­та, и индеец, как и турок и сицилианин, как и россиянин, бе­гут, задыхаясь, оставляют свои нравы и становятся париж­скими жителями».

Не записывай, не запоминай.

О Париж, о прекрасные стеклянные дома! Я вижу со всех сторон одни только люстры и стекла, а это кофейные дома. Считается их в Париже девятьсот. Есть такие, которые на су­дебные места похожи, и в иных высшие приговоры о сочине­ниях и авторах заключают. Другие за политические кабинеты почитаются, и там-то люди изучают ведомости, как алгебраи­ческую книгу.

В Париже потребны люди всякого состояния, лекари, ку­кольники, даже девки средней добродетели.

Оные девки, как гребцы, поворачиваются к судьбе своей спиной и к ней доплывают.

Кареты парюкские, величайшей скрытности, перевозят с места на место женщин прекраснейших, избегая посмотрения.

Несчастье Икару случилось оттого, что он был не париж­ский житель. Ибо воздух парижский к подъему способен.

Кошельки на волоса там того же цвета, как платья.

О юноша, ничего так на свете сем не приятно, как сметь все делать. Эти моды прелестны. Модные товары составляют здесь музыку для глаз, клавесин цветов. Прелат, то есть свя­щенник, в модном платье, из дома в скрытой карете едет на любовное Приключение.

Ночь приближается, а Париж кажется не менее блистаю­щим. Ряды отскакивающих лучей составляют около Сены наи­прелестнейшую иллюминацию, и назавтра солнце взойдет только для освещения прекраснейших путей, ведущих к об­ворожительным предместьям, где приятные домики находятся в излишестве.

А какая изобретательность, какие лошади, какое разнооб­разие упряжей! Только осетров не запрягают в парижские кареты!

Кирилл молчал.

Молчал Гавриил, думал неизвестно о чем. Может быть, о красоте Парижа, а может быть, и о Киеве, куполы которого начинали уже блистать за тусклыми стеклами комнаты.

—     Желательно, - продолжал Кирилл, - чтобы колокольни в Париже были бы вызолочены. Кроме того, что это соответ­ствовало бы французскому великолепию, это разнообразило бы город.

Архитектура в Париже, так сказать увеселяется, делая в образе строения домов забавные опыты.

Дома в Париже можно назвать пригожими уродами.

Архитектура свободна там, как писание: здания не утверж­даются ни полицмейстером, ни епископом.

Почерки пера писательского там не менее быстры, как и языка обороты, и всякий там может ожидать, что будет обру­ган, - все для смеха поистине, ибо француз не зол.

Поговорим теперь о времени. В неделе есть только один день в Париже, как день есть вечность в нашем монастыре, все там начертывается, печатается, все обнародуется. Месяц по множеству происшествий стоит там целого года.

Светлело; золотели, рыжели золотом киевские купола на белом венце лавры, криво надетом на главу зеленого Киево-Печерского холма.

Голубело небо. Пропадал в комнате свет свечи.

Кирилл задумался.

—      Юноша, - сказал он, - причешись на завтрашний день. Помни, что самое лютое подчинение в Париже есть подчине­ние волосоподвивателям, и все их слушаются. Об остальном молчи. Бастилия есть единый предмет, о котором парижские жители молчаливы.

киев

Как ни медленно монастырское время, но через несколько часов утро наступило.

Въезд в Киев преосвященного ознаменован был колоколь­ным звоном Печерской лав^ы.

На другой с приезда день преосвященный со всем своим штатом пошел в предшествии начальника пещер на поклоне­ние святым мощам, хранящимся в этих темных, ветреных под­земных коридорах.

Долгий, с подземными закоулками ход, из-под сводов ко­торого души преподобных, как говорят, вознеслись в селение небесное, был зрелищем необыкновенным.

По впадинам, лежащим по обеим сторонам, в небольших гробах, вероятно, вследствие тесноты помещения, скорченные лежали тела святых.

На ящиках в стене висел даже нетленный младенец - из числа убитых в Вифлееме. Путь его в Киево-Печерскую лавру был неизвестен.

Митрополит киевский севского епископа принял и угостил отменно. Прочие монастырей начальники принимали иерарха с обыкновенной духовенству униженностью.

В один из дней пошел Кирилл посетить академические классы, в которых он когда-то учился.

Ученики риторских и богословских классов, одетые в сму­рые кафтаны и не носящие штанов, обступили Флиоринского, желая вступить с ним в спор богословский.

Один из риторов, подойдя к епископу, задал вопрос:

—       Если бы турок и жид тонули вместе с христианином, то которого из них должно спасать скорее?

Архиерей ответил рассеянно:

—       Того, который под руку попадется.

Этот ответ произвел в толпе большое движение.

Архиерей между тем потребовал журнал академический того года, в котором обучался поэзии, и вызвал архимандрита Карпинского.

Затем, разогнув журнал, нашел архиерей в нем отметку, сделанную рукой учителя Карпинского.

Отметка эта не одобряла ученика Флиоринского и удержи­вала его в том же классе еще на один срок. Седобородый архимандрит стоял перед епископом красный.

Архиерей с запальчивостью бурсака произнёс:

—       Ложная ваша отметка весь академический журнал па­костит. Я ее не истреблю, пускай пакость эта свидетельствует о вашей слабости. Отметка эта тем вызвана, отче, что я два­дцать пять Ш тому назад, проходя мимо вас, не поклонился. Но, помня священное писание - не воздавать ни злом, ни досаждением за досаждение, удовольствуюсь только выгово­ром и отпускаю от себя без всякого надрания.

Памятливость Кирилла Флиоринского действительно была изумительна.

Архиерейское служение совершалось им с обычным благо­лепием. В служении помогали ему многочисленные священ­ники.

Пышность архиерейского облачения, свет двойных и трой­ных подсвечников, дикириями и трикириями называемых, уве­личивали блеск богослужения.

Особые опахала изображали над головою епископа дуно­вение святого духа.

Тяжелые парчовые ризы окружали его сиянием, но ярост­ный нрав не оставлял сердца разочарованного парижанина.

И он в алтаре одному трикирием бороду подожжет, иному клок волосе вырвет, иному кулаком даст в зубы, иного пхнет ногою в брюхо.

Все это он делал при чрезвычайно, на всю церковь, бран­ном крике.

Особенно он бушевал в ту пору, когда его облачали в священные одежды.

Можно сказать, что он тогда был похож на храброго воина, отбивающегося от окруживших его неприятелей.

Киевские священники, ему не подчиненные, избегали служения с Кириллом, боясь за личную свою сохранность.

И трудно было узнать в этом бушующем в алтаре ярост­ном человеке того грустящего парижанина, который вспоми­нал о городе мира ночью в Броварах.

СТАВЛЕНЧЕСКАЯ КОНТОРА

Доверенность, Гавриилу оказанная, приносила плоды.

Ческой волос и кошельками на букли в цвет одежды при-» влек он к себе сердце бурного епископа.

В Севске учредил епископ контору, назвал ее «Ставленческой конторой», велел в ней присутствовать ризничему и письмоводителем быть Добрынину.

Такса в конторе была такая.

За производство дела, за выучку катехизису, за бумагу, за письмо и прочее - семь рублей.

С дьякона пять рублей, а с посвящаемых в стихарь три рубля пятьдесят копеек, с тем чтобы через несколько месяцев собранную сумму делить на всех певчих.

Такса была написана собственноручно епископом и при­бита в конторе на стене для исполнения собственноручно Гавриилом.

Это дело казалось епископу безгрешным, так как оно малой ценой освобождало просителей от тяжелых взяток. Но при всей безгрешности такса эта противоречила манифесту 1746 года, по которому было приказано во время объезда епархии архиереем на подводы и ни на что от духовенства де­нег не требовать. А за поставление с священника брать два рубля, а с дьякона один рубль.

Всех кандидатов на священство и дьяконство обучал кате­хизису иеромонах Иринарх, который был человек с латынью.

Иринарх и брал с посвящаемых по архиерейской таксе.

Добрынину же поручено было свидетельствовать всех стихарных в чтении, писании, знании церковного устава и кате­хизиса и свидетельство это подписывать.

При свидетельствовании каждый должен был положить в кружку три рубля пятьдесят копеек, а в руку - сколько хотел.

И в руку всякий клал для скорости.

Поэтому Добрынин имел порядочное белье и платье.

Это родило во всем архиерейском штате, а особенно в кон­систорском секретаре, жестокое негодование и зависть.

В этом году благоугодно было преосвященному приняться самому за обучение Добрынина, своего келейника и еще двух певчих латинскому языку и арифметике.

Добрынин понимал, что архиерейское учение будет не лег­кое, поэтому сыскал для арифметики в городе купца, который прежде был у винного откупщика бухгалтером, но за пьянство лишен сего достоинства.

Учителя этого Добрынин держал на своем вине и так узнал, как счислять, слагать, вычислять, умножать и раз­делять.

Поэтому Добрынин всегда являлся к архиерею с исправ­ным ответом на заданные уроки, а соученики его вместо от­вета протягивали к архиучителю руки для битья по ним дере­вянной лопаткой, называемой «паля».

Когда дошли в учении до извлечения корня квадратного и кубического* то архиерей перешел к наглядному методу обучения и велел сделать деревянный куб порядочных раз­меров.

Эту геометрическую фигуру часто бросал архиерей в лоб непонятливого ученика, причем приказано было, чтобы все ра­зом бросались за этой геометрической фигурой под стул, под канапе, под столики, если она туда закатится, и подавали ее архнучителю.

Поэтому извлечение корня кубического в архиерейских по­коях было похоже на игру в мячик.

Еще не был извлечен окончательно кубический корень, как пал на землю снег. И архиерей поехал в город Рыльск, в Белополье и в прочие селения для осмотра благочиния.

Нужно было ехать в лучшие монастыри, попокоиться, по­пировать и получить подарки.

В Рыльске епископ говорил поучение к народу, наполнен­ное гонением на староверов, и тут же, при народе, приказал одного из староверов, обер-офицера в отставке, Сисоя Воро- панова, обстричь и бороду ему ножницами обрезать.

Волос воропановский, говорят, по отъезде архиерея опять отрос.

Купцы же, выслушав с христианским терпением речь архи­ерейскую, угостили его жирным обедом, пивом, медом, до­брыми наливками и остались по-прежнему при старой вере у своих промыслов.

Гавриил же речи архиепископа записывал и пожинал плату от ставленников, потому что в разъезде епископ делал и производство.

Лошади везде ставились бесплатные, харчи не стоили ни­чего, и все поющие и предстоящие имели великие и богатые милости.

Января восемнадцатого был день именин его преосвя­щенства.

От доходов своих сделал себе Гавриил Добрынин новую пару платья. Нарядясь в нее, пошел он поздравить поутру его превосходительство. Архиерей, увидя Гавриила в европей­ском платье, спросил:

—      Давно ли ты сделал обновку?

—      Ко дню тезоименитства вашего преосвященства, - от­ветил Добрынин.

Дав всем благословение и отпустивши всех, сел Флиорин­ский на канапе и сказал Гавриилу следующее:

—      Послушай, Добрынин, ты знаешь, что у меня сегодня много прошено гостей к обеду; знаешь, сколь я люблю поря­док,. и знаешь, сколь я нетерпелив там, где я вижу непорядок; посуди же и познай: могу ли я быть нынешний день спокоен? Ты знаешь, что у меня келейный Васильев, от которого дол­жен зависеть весь порядок, любит хлебнуть через край; чело­века не имам! Иному бы моему брату, русскому архиерею, было сие нечувствительно, но я француз! Я имел случай быть в Париже недолго, но не буду и не желаю иметь случая вы­бить из себя порядка и чистоты парижской. При таких моих обстоятельствах нужна мне твоя служба, которую прими ты на нынешний день вместо моего келейного. Я надеюсь, что ты и в сем случае не меньше мне угодишь, сколько я был тобою доныне доволен.

Добрынин отвечал, что, прося снисхождения к своей не­опытности, он в то же время предложение архипастырское принимает и постарается не сделать проступков против пра­вил парижских.

Архиерей, после сего взяв Добрынина за руку, привел в свой кабинет, поручил ему шкаф с серебром и комод с бельем.

Добрынин принял на себя полномочия диктаторские и по­требовал из консистории двух канцеляристов, стряпчего, двух подканцеляристов и двух копиистов.

Стряпчему приказано было быть на кухне и каждое ку­шанье записывать, чтобы блюдо не заблудилось и не попало вместо архиерейского стола к какому-нибудь старцу в келью, чем раньше и самому Добрынину пользоваться приходилось.

Буфет Добрынин принял на себя. Остальная рать была приставлена к перемене тарелок.

За столом кушали персон до пятидесяти.

Нужно было поддерживать честь дома архиерея; поэтому, отозвавши в буфет воеводского лакея, спросил Добрынин:

•- Что хорошие господа пьют, когда встанут из-за стола?

Лакей ответствовал:

—      После обеда хорошие господа пьют кофей, но к кофею нужно набрать гостиный десерт. Но где сыскать в архиерей­ском доме кофе?

Служители, собранные для открытия кофе, показали, что кофе есть. Но где оно хранится, знает один келейник Ва­сильев.

Немедленно келейник Васильев был сыскан и приведен. Но оказалось, что он, встретя в буфете рюмки, поставленные на. подносе, обратился к ним, как магнитная игла к северу, и затем бросился на них, как Дон-Кихот Ламанчский бросился на кукол, представляющих рыцарскую драму.

Многие рюмки были разбиты, остальные валялись на полу, опустошенные и опрокинутые.

Попытки объясниться с Васильевым к успеху не привели.

' Он произносил речи длинные, но бессвязные.

Повальным обыском кофе наконец был сыскан.

Светские госпожи, впрочем, уже разъехались по домам, а преосвященный в мужском обществе более заинтересовался горячим пуншем.

Уже были поданы свечи, и приятное расслабление овла­дело всеми гостями.

Его преосвященство вызвал Гавриила и сказал?

—      Хочешь ли быть в консистории копиистом? Ты мне мил.

Но Гавриил с некоторых пор рассчитывал на большее,

а на что?

БЛИСТАТЕЛЬНОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ ИМЕНИН

Духовные гости - рыльский архимандрит Иакинф Кар­пинский, путивльский игумен Мануил Левицкий, брянский игумен Тихон Забела, чолпский игумен Антоний Балабуха и брянский протопоп Василий Константинов с прочими - несколько дней еще торжествовали день именин своего архимандрита.

Они настолько потеряли образ и подобие свое, что во­истину стали лицами духовными. Некоторые из этих заболе­ли обыкновенными после таких трудов припадками и были развезены по домам.

Брянский игумен Тихон Забела храбро держался в рядах, Кириллом Флиоринским предводительствуемых. Водяная бо­лезнь, к которой он был склонен, поэтому усилилась, и через четыре месяца получен был рапорт, что его преподобие от­правился в царство бессмертных.

Протопоп Василий Константинов допился до белой го­рячки и в беспамятстве забежал в архиерейскую конюшню. Там уже на соломе отдыхал один из младших гостей, священ­ник Соколов.

От ужаса Соколов протрезвел и начал читать над прото­попом молитвы, чтобы изгнать дьявола, который вгнездился в несчастного. Но протопоп тихо стонал и вскрикивал:

—      Архипастырь божий, помилуй, я пить больше не буду!

Благоговейный Соколов, умывшись, явился поэтому к ар­хиерею и, став перед ним, сцепил руки и, закатив глаза под лоб, произнес:

—      Владыко святой, погибает наш протопоп. Вот до чего науки доводят человека! Отец протопоп брянский, не смогши понять мудрые разговоры за столом, иступился из ума и не­весть что глаголет, являяся яко неистов.

Флиоринский сидел спокойно и допивал свой пунш без умоисступления. Он позвал Гавриила и сказал:

—      Пойди с лекарем, посмотри на этого дурака.

Протопоп стоял в стойле перед конскими яслями. Его

длинные волосы были спутаны и висели на лице. Его лицо опухло. Губы были темно-вишнев'ого, цвета.

—      Ваше священство, - произнес лекарь, - покажите язык.

Темно-вишневые губы открылись, и протопоп проговорил

быстро и жалобно:

—      Нет, нет, господа келейники, не удастся вам меня за­поить!

У архиерея была сестра, о которой будет еще много рас­сказано в этой праздной истории. Жила она на братнем со­держании. К ней-то и был доставлен больной.

Зубы протопопа, лежавшего на жестком диване, под крас­ное дерево крашенном, были стиснуты, губы теперь обвисли.

Лекарь хотел влить ему в рот прохладительное лекарство.

Протопоп, не разжимая губ, стонал}

—      Вино, вино, вино!

Лекарь Павел Иванович Виц, в такого рода болезнях ду­ховную имея практику, был опытен и отвечал:

—      Это не вино, а лекарство, которое я даю вам по науке медицины теоретической и практической, дабы не допустить вас до облирукции альви и внутренной гангрены.

Протопоп тихо плакал, всхлипывая.

Доктор ввел в его зубы нож и продолжав свою речь:

—      Средство это употребляем мы упредительно кровопус­канию и визикаториям, ибо теперь у вас засорившиеся нервы не имеют надлежащей циркуляции сангвинис, отчего и биение пульса у вас непорядочно.

Гавриил улыбался и думал о том, что он теперь, как Жильблаз де Сантиллана, стал помощником доктора.

—       Юноша, - произнес доктор, разжав наконец рот прото­попа, - возьми у его священства язык рукой, и вытащи его на сторону.

После того как это действие было произведено, в рот про­топопа влито было лекарство на такой манер, как делают это коновалы с лошадьми.

На другой день протопоп выздоровел, вернее - затих, и уехал в свое жилище.

Покои архиерейские были убраны, вымыты, выскреблены. В комнатах покадили ладаном.

И воздух стал как обыкновенный.

На третье утро проспался Васильев и, заметив опухшую щеку, по расспросам и догадкам восстановил память о полу­ченной пощечине. Была принесена жалоба архипастырю.

Архипастырь, несмотря на свою к вину привычку, был после своих именин томен и раздражителен.

Он ругал Гавриила на трех диалектах и в заключение приказал, чтобы Гавриил заплатил келейному Васильеву за бесчестие рубль, на чем дело и кончилось.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПРАСКОВЬИ ПЯТНИЦЫ

Иконы, на дереве написанные, в царствование Екатери­ны II, в противность мнению при царствовании Петра III, почитались достойными поклонения.

Но зато еретическими считались статуи, из дерева выре­занные, особенно если они были совсем круглые, а не ба­рельефом.

Казались они похожими на идолов.

В марте месяце епископ двинулся через Кромы в Орел восстанавливать благочиние.

Кромы - город тихий, состоял он из однодворцев, то есть из свободных людей, при себе крепостных не имевших.

Эти однодворцы были потомками детей боярских, поселен­ных когда-то в Кромах, в то время, когда город входил в обо­ронительную линию против татар.

По образу жизни однодворцы мало чем отличались от кре­стьян. Жители города Кромы занимались главным образом хлебоп ашеством.

Как только вошел преосвященный в соборную церковь, то тотчас же глазам его представилась рослая, из дерева выре­занная статуя.

—       Кто она? - спросил архиепископ.

—      Святая Пятница, - ответствовал ему священник.

Архиепископ велел Пятницу обшить в рогожу и поставить ее под колокольню на замок.

Жители плакали о Пятнице горько и предсказывали епис­копу и свите его различные бедствия.

И действительно, при переезде из Кром в Орел умер дьяк Максимов, зашивавший святую Пятницу в рогожу.

Кромы, узнав об этом событии, радовались.

Колокольным звоном приветствовал Орел архипастыря.

У каждой церкви стояли священники в ризах, дьяконы в стихарях с кадилами, дьячки и пономари со святой водой в чашках и со свечами. Народ стоял на улицах, народ висел на заборах, народ сидел на гонтовых, на соломенных крышах.

Народ кричал, колокола гудели. Добрынин думал:

«Если с каждого да по гривеннику - хорошо быть архи­пастырем».

Богоявленская церковь, в которой было назначено архие­рейское служение, народом была набита так плотно, как в Риге на кораблях укладывают мачты, в Англию отправля­емые.

Назавтра на квартиру епископа нанесено было хлебов, сахару, чаю, кофе, лимонов, рыбы и прочего.

Началась жизнь, ничем не омрачаемая.

Частые архиерейские священнослужения, частые посвя­щения ставленников, а следовательно, и высокие доходы всей свите.

Частые у граждан обеды и вечеринки с хором певчих до бела света.

Казалось, что архипастырь целый месяц опять справляет день своих именин.

Сверх того поступало к архипастырю содержание от при­готовленной заблаговременно так называемой складки свя­щенно- и церковнослужителей.

Стоит город Орел на впадении реки Орлик в реку Оку.

В Оке вода низкая, и когда идут товары со Свенской яр­марки, часто садятся баржи на мель.

Ока начинается от города верстах в семидесяти, и тут есть село, называемое Очки, или Оки, откуда и название свое река Ока получает.

Выше города стоит Хвастливая мельница, графу Голов­кину принадлежащая, и когда нужно снять суда с мелей, то продают с этой мельницы воду по вершкам, так что служит она вместо шлюзов.

Так торговали в Орле даже водой.

А торговые люди к религии привержены.

Но архипастырь не умел пользоваться своим счастьем и начал обличать раскольников.

Раскольниками в то время назывались люди, придержи­вающиеся старых обрядов.

Были эти раскольники главным образом купеческого зва­ния, и многие из них состоятельные.

Преосвященный произносил против раскола речи в соборе.

' Речи его были яростные, называл он раскольников суки­ными детьми, плевал на них в церкви и заговаривался до того, что в церкви начинал вспоминать про Париж и ругаться.

Уведомлен был архиерей от Архангельской церкви свя­щенника, который добивался места протопопа, что купец Ов­чинников утверждает, будто епископ заговаривается и мозги у него без задвижки. Причем оказалось, что Овчинников го­ворит это не аллегорически, а исторически.

Епископ потребовал, чтобы Овчинникова схватили как богохульника.

Но Овчинников вел большую торговлю скотом и не стал дожидаться, покамест его схватят, выехав куда-то по торго­вым делам.

Архиерей послал донос в синод, утверждая, что постра­дали вера, закон, сан и должность. Но Овчинников с товари­щами через свои купеческие конторы в Петербурге донос от­вел, и архиерей ответа на жалобу свою не получил.

И более того священник Архангельской церкви, несмотря на желание архиерея, не смог получить за поношение протопоповского звания.

Во всех этих делах Добрынин принимал участие только косвенное, так как дела эти были малодоходны.

Любил больше гулять Добрынин по широким, неживопис­ным улицам города Орла.

Куда ни шел Добрынин, за ним всегда следовала, как сле­дуют собаки за телегой мясника, толпа просителей.

Толпа провожала Добрынина безотвязно, представляя ему свои просьбы. Благоразумные к просьбам присоединяли точ­ную цифру воздаяния.

Безумные только плакали и говорили:

—      Мы бедные, мы прожились, дома у нас остались ста­рики и малые дети.

Благоразумных Добрынин выслушивал внимательно, чи­стосердечно, со священнической прямотой, уверял в исполне­нии просьбы, ставил срок и слова своего не ломал.

Безумных Добрынин не доводил до отчаяния, а говорил им некоторые слова, из которых нельзя было понять ничего.

Постепенно время делало и безумных благоразумными и щедрыми.

Добрынин жил как умел и умело работал.

Работы было много, писал он ночью и взял привычку, на­писавши страницу, спать тут же, положивши голову на стол, в ожидании, пока высохнут чернила. При присыпании песком не нужно было ожидать, но буквы получались не такими бле­стящими.

Так всю ночь то писал, то засыпал на минуту Добрынин.

Так на севере, на льдине, спит тюлень, просыпаясь каж­дую минуту, дрожа перед призраком и шорохом белого не спящего медведя.

И раз сон схватил Добрынина за чесаные его волосы, и бедный тюлень переспал несколько минут.

Свеча оплыла, упала, обожгла пальцы, загорелись бумаги.

Добрынин вскочил и начал руками тушить огонь с боль­шей яростью, чем тушат пожар в городе пожарные.

Темно стало в комнате.

Добрынин высек огонь на трут, вздул пламя, зажег новую свечу.

—       Горе, - сказал он. - На одном деле отгорели углы.

Добрынин начал обравнивать обгорелое место ножницами.

Тьма, усталость мутили его, круги шли в глазах, и вдруг он увидел, что ножницами обрезал подпись архиерея с по­меткой.

В отчаянии сидел Добрынин.

Вспоминал все происшествия подобные в истории, вспом­нил, что сам Бирон, герцог Курляндский, странное имел обык­новение жевать пергамент. Это было тогда, когда Бирон слу­жил еще копиистом. И вот случилось раз тогда, что сжевал он и проглотил важный документ.

«Но не погиб же Бирон, -подумал Добрынин. -«Может быть, и мне фортуна, как Жильблазу, приготовила какую-ни­будь радость, может быть, и я буду дворянином».

И, так говоря сам с собой, тихонечко подклеил он виш­невым клеем архиерейскую подпись к бумаге.

А что из этого последовало, вы узнаете в следующей гла­ве этой высокоправдивой, хотя и не героической, книги.

ГЛАВА, СОДЕРЖАЩАЯ ОПИСАНИЕ ХИТРОСТИ ДОБРЫНИНСКОЙ, А ТАКЖЕ НЕСЧАСТЬЯ,

С НИМ СЛУЧИВШИЕСЯ, РАССКАЗЫВАЮЩАЯ

Нужно было сбыть с рук резолюцию. Всего удобнее это сделать попозднее обыкновенного, когда заходящее солнце уже светит плохо через мутные стекла архиерейских покоев, а дорогие свечи еще не зажжены.

Добрынин расчесал волосы лучше обыкновенного, напуд­рился, надел башмаки с блестящими пряжками и пошел к архиерею.

Архиерея карета между тем катилась по улицам Орла.

Архиерей важно сидел рядом с господином Астафьевым.

Восемь лошадей тянули карету, висящую на ремнях для мягкости.

Козы, оборванные гарнизонные солдаты мелькали за ок­нами кареты, и вдруг увидел архиерей стройную фигуру До­брынина.

Постучавши перстом в переднее стекло, архиерей остано­вил карету.

Он милостиво предложил Добрынину войти в карету.

Илья Пророк, вознесенный на небо на колеснице, вероят­но, чувствовал себя не столь прославленным, как Гавриил, которого на виду у булочника и бабы, торгующей тыквенными семечками, взял архиерей в карету.

-Карета затарахтела.

Архиерей, взглянув на обер-провиантмейстера, промолвил, указывая на Добрынина:

—      Этот у меня самый надежный.

Потом, взявши Добрынина за свободную от бумаг руку, сказал:

—      Продолжай так, как ты начал.

Добрынин поднял очи к небу.

Небо в карете было покрыто стеганым шелком голубого цвета с букетами.

В архиерейских покоях Добрынин подавал бумаги, сопро­вождая их рассказами о городских новостях; свечи еще не были зажжены, и подклейка прошла незамеченной.

Так рос Добрынин.

Деньги уже стали привычными для его кармана, и Гавриил заказал себе шелковый двойной кошелек с кольцами, и через петли шелка не медь, а серебро видно было.

Но тут начались гонения.

По неизвестным причинам ненавидела Добрынина архие­рейская сестра. Была она когда-то выдана за соборного клю­чаря, но ключарь ошибся в направлении, он не вносил сплет­ки в архиерейскую спальню, а выносил их оттуда. Поэтому был он пощупан в той же спальне палками, а потом выслан в Киевский монастырь, где и скончался.

Осталась архиерейская сестра вдовою с двумя дочками. И находилась она с Добрыниным как бы в соперничестве.

Выехали из Орла с колокольным звоном, но уже не только на заборах, но и на улицах народа не было.

Потому что жители орловские его преосвященством, так сказать, объелись.

Приехали в Севск, и здесь пошла о Добрынине молва, что будто вывез он из Орла до тысячи рублей, а это уже вытер­петь было невозможно.

Уже сам владыка начал поговаривать, что до Добрынина доберется.

В торжественный день епископского служения шествовал Кирилл с горнего места к своей кафедре.

Горнее место - это особый как бы балкон с позолотою и резьбой и с выпуклыми, но не круглым^ ангелами, из дерева сделанными. Здесь и восседают смиренные епископы.

Посидевши на горнем месте, соизволил пойти епископ в алтарь. Нужно вам сказать, благоразумный читатель, что дьяконы в алтаре сидеть не могут, а женщина в алтаре, кстати сказать, как и собака, пребывать не может вовсе.

Кошка же может.

Священник же в алтаре может даже сидеть.

Епископ в алтаре имеет кресло, называемое кафедрой.

На кресло сел епископ, и должен он был выслушать чита­емые Добрыниным вместо него благодарственные молитвы за приобщение святых тайн, и только начал читать Добрынин бархатным своим голосом, уже не дишканистым, но альтовым, как вдруг почувствовал он, что в волосы его впиваются две руки.

Флиоринский был человек сильный, и руки его не были по­хожи на пуховые.

Он таскал Гавриила за волосы в алтаре так, как кречет таскает курицу.

Пыль стояла в алтаре.

Первый удар ногами в Добрынина пришелся по престолу.

Престол загудел.

Потом попало архимандриту Карпинскому-тот благора­зумно вскочил на подоконник.

Причетники рассеялись по разным местам алтаря, ожидая с благоговением и страхом’ окончания святительского рукопри­кладства. В церкви продолжалось пение концерта. И в такт бил епископ Гавриила и в голову и в шею.

Наконец гнев утолился. Иерарх задыхался.

—       Какая вина моя, о преосвященный? - жалобно произ­нес Добрынин.

Оказалось, что перед кафедрой архиерея не был положен орлец. Орлец - это маленький круглый коврик, на нем вышито изображение орла.

Упущение это архиерей заметил не сам, указано ему было на -это добродетельным архимандритом.

Орлец был подан, архиерей сел.

Добрынин сгоряча начал драть благодарственные по при­чащении молитвы.

Флиоринский сидел, кушал просфору, заливал кагорским вином, а Добрынин скороговоркой читал:

—        «Да будет благодарение его преосвященства в радость, здравие и веселие, да будет в страшное и второе пришествие сподоблен он стати одесную...»

Придя в свою горницу, пустился Добрынин в глубокое ма­лодушие. Болело тело, болела душа. Общество Добрынина со­стояло из нескольких причетников и нескольких певчих, и был опозорен он перед всем обществом.

Ночью Добрынин не спал.

Казалось ему, что наяву пришел в келью бакалавр Сала- манский в шляпе с перьями, в шелковом костюме, а потом приехал в карете, запряженной осетрами, епископ и тут же, в горнице, начал совершать архиерейское богослужение, и палит он ему в лицо. И сам Гавриил уже не Добрынин, а дон Херу- бин де ля Ронда, только звание это он где-то украл и под­клеил. А епископ приехал на осетрах, и бороды рвет, и свеча­ми лицо подпаливает, и ногами дерется, и про Париж расска­зывает. А лицо у епископа!.. Почему у епископа Флиоринского лицо знакомое? А может быть, он и не епископ, а де ля Рон­да? А это, кажется, не де ля Ронда, а лекарь Винц.

Тут жар поднялся, и наступила тьма, и этим я кончаю главу.

ГЛАВА, СОДЕРЖАЩАЯ ВАМ БЫ ТАЙНУ

Утром архиерей посетил больного сам.

Мрачно попробовал Кирилл пульс, посмотрел язык.

Раскрасневшийся и разметавшийся Добрынин лежал, ни­кого не узнавая.

Архиерей вышел, закрыл дверь, постоял.

Келейник стоял перед ним безмолвно.

—        Пойди, - сказал Кирилл глухо, - пойди скажи ему, - продолжал он громко, - что я на него зла не имею.

Добрынин лежал без памяти. Жар струился вокруг него водой. Вдруг он услышал голос.

Это келейник кричал ему на' ухо:

—        Его преосвященство зла на вас не имеет!

—        Не имеет? - спросил Добрынин. - Хорошо, я встану! В конторе ставленники есть?

С раскрасневшимся лицом встал Добрынин, пошел в кон­тору, начал писать, потом пронял его жестокий озноб, и упал он лицом на бумагу, и на щеке его отпечатались имена людей, в священство принятых.

Певчий Козьма Вышеславцев, игрок на гуслях, человек ве­селый и запойный, но добрый, поднял Добрынина на руки и отнес его в постель ризничего Гедеона - далеко Добрынина было нести уже нельзя. Он лежал и бредил золочеными париж­скими колоколами и архиерейскими палками.

А это кто? Как будто мать пришла?

Вот он забыл ее, а она пришла монахиней.

«Ты монахиня, мама, ты почему плачешь? Монахиней тоже можно было быть».

«А почему ты плачешь? А почему его преосвященство ря­дом?»

«Ваше преосвященство, почему плачете? Ваше преосвящен­ство, помните вы?»

«Авессалом, сын мой», - произнес его преосвященство.

«Да, помню, ваше преосвященство, читал. Бунтовал Авес­салом против отца своего Давида, и были у Авессалома длин­ные волосы, и запутался волосами в ветвях Авессалом. И мул ушел из-под царевича, и висел Авессалом на волосах. Погиб Авессалом, и плакал Давид: «О Авессалом, сын мой...»

А это Винц говорит:

—     Ему нужно сделать пургаториум для очищения внутрен­ности. Вы не огорчайтесь, ваше преосвященство, юноша болен не оттого, что потаскали его за волосы. Это вредная горячка с пятнами, тифус.

Ушел Винц.

«Мама, почему ты плачешь на плече его преосвященства? Ты в чем его упрекаешь? Я ведь не его сын, а сын священника родогожского. Вообще непонятно. Киев, криво надетая шапка лавры на горе. Днепр подымается голубой и горячий...»

Утро лежало на штофном его преосвященства одеяле свет­лыми зайчиками.

Добрынин проснулся, удивился.

На нем лежало одеяло его преосвященства - большая ми­лость.                                                          .

Хотелось есть.

Перед ним сидел Козьма Вышеславцев, спросил:

•- Вылез, парень?

Винц, обыкновенный Винц, вошел в комнату и сказал:

—     Жар миновался, я велю сделать для вас ячменную кашу с курицей.

Потом пришел ласковый восьмидесятилетний старик, назы­ваемый Палей.    ¹

Погладил Добрынину руки, сказал:

—      Грехи, сын мой. Архиерей много про тебя спрашивал, к тебе ходил.

—      А моя мать где? - спросил Гавриил.

Палей смутился Немного и сказал;

—      Да, была здесь мать твоя, только она сейчас ушла в монастырь обратно... Ну, ты поправляйся.

С трудом поправлялся Гавриил, слабость не давала встать ему на ноги.

Спросил про архиерея.

Архиерей, оказывается, уехал на похороны черниговского преосвященного Кирилла Ляшевецкого.

Тот обгорел, читая в кровати.

Сальная свеча упала, оплывши, и зажгла ватный халат.

Архиерей как будто придрался к случаю, чтобы уехать, вер­нулся как ни в чем не бывало, но Гавриил начал с тех пор называть его наедине дядей.

НОВОЕ ДОСТОИНСТВО

В августе раз вошел Гавриил Добрынин к архиерею. Он подозвал юношу к канапе, на котором лежал, и произнес.

Произнес он, по своему обыкновению, для начала текст из святого писания:

—      «Приклони ухо твое, забуди люди твоя и дом отца твоего, и возжелает царь доброты твоея».

Произнеся эти слова пророка и царя Давида, архиерей про­должал уже, так сказать, прозой:

—      От давнего времени намерение мое было сделать тебя к себе поближе. Прилежность, исправность твоя во всех должностях давно побуждают меня отличить тебя от всех домашних.

Добрынин обрадовался, архиерей же продолжал томным голосом:

—      С сегодняшнего дня должен ты быть при мне келейным на месте отринутого за пьянство Васильева.

Этого Добрынин не ожидал. И стал, как соляной столб.

Знал он, что за три года девять келейных бежало от святительских рук, и поэтому начал оправдываться и отказываться бессвязно.

Но архиерей произнес голосом ласковым:

—      Не тревожит ли тебя то, что от меня те девять отошли нечестным образом? Инако и быть не могло, ибо ни один из них не имел ни ума, ни верности, ни порядочного поведения. А человек, не имеющий совокупно сих трех квалитетов, ни в какую благородную должность не годится.

И дальше, вздохнув и без обычного яда, мирно .продол­жал архиерей:

—       Мое намерение выше и благороднее, чем ты думать мо­жешь. Мое намерение - чтобы различествовать мне с тобою только именем и должностью, но душу иметь с тобою одну.

Эти слова тронули Добрынина темным обещанием, в них заключенным. И он бросился в глубоком молчании в ноги пре­освященному.

Это вообще в оградах монастыря главная норма поведения.

Подняв нового келейника, преосвященный показал ему гар­дероб, буфет и снова показал серебро.

Душа у преосвященного была тревожная.

Узок монастырь, высока монастырская стена, и бегал в ней Флиоринский, как белка в проволочном колесе. Только не по прутикам, а по людям.

Полюбил с тоски Кирилл Флиоринский черную работу - кирпич и известь обжигать и дрова пилить - и поэтому имел обыкновение, вставая очень рано, забирать на эту работу весь свой келейный штат - дежурного, певчего, двух истопников, сторожей, дровосеков.

Дома оставался один Добрынин.

И вот приходилось ему сперва чистить столовые ножи, подсвечники, тазы, потом браться за щетку, потом браться за метлу - в любом порядке для разнообразия.

■ Так работал он, напевая себе песенку о том, что теперь у него с архиереем одна душа.

Не этого ждал Добрынин, оставя должность человека при пере. Но будущее готовилось для него еще худшее.

. Казалось, что архиерей его держит при себе л в то же время ненавидит, как человека, знающего некоторую тайну.

Однажды в глубоком унынии сидел Гавриил на полу, считая грязное архиерейское белье, и вдруг к нему вбегает сам разъ­яренный, святитель и оглушает вопросом:

—       Был ли ты сегодня в церкви?

—       Был, - быстро ответил Добрынин.

—       А какое сегодня читали евангелие?

Добрынин молчал. Епископ же, вцепившись в его авессаломовские волосы, произнес:

—       В церкви читано евангелие: «Идеже есмь аз, ту и слуга мой быдет». А тебя целый день нет при мне, да еще в нужную пору, когда я сам из новоотстроенной церкви щепу таскаю.

Побежал Добрынин в церковь и очищал с работниками щепу и всякий сор, а вечером его ругали за упущение по дому, а ночью считал грязное архиерейское белье.

Наутро 'было приказано дать чай, но архиерей чаю не пил, а убежал планировать землю под новую, колокольню.

И чай нужно было подать туда, а там архиерей приказал Добрынину таскать на носилках землю. И горько еще упрекал при этом, почему у Гавриила вылезли волосы.

—       Волосы, - он говорил, - были у тебя, как у Авессалома, почему нет у тебя твоих волос?

—       От горячки и трудов, - ответил Добрынин.

НОВОЛУНЬЕ

Слухи шли об епископе, что он в уме не совсем в своем, что он, когда восходит луна, ходит с закрытыми глазами по монастырю в состоянии сомнамбулическом.

Приближалось новолунье, и все раздражительнее стано­вился епископ, и уж ни о чем не мог думать Добрынин.

Раз ночью услышал он из темного буфета сквозь стеклян­ные незакрытые двери, что кто-то говорит в гостиной.

Добрынин встал.

Луна светила на пол гостиной, архиерей ходил в темноте, тело его было освещено только в нижней половине.

Архиерей говорил то важно, то скоро, то взвизгивал:

—       Я принц-архиерей, а не такой лапотник, как другие рус­ские архиереи. Придите слушать, что говорит севский архиерей.

Потемкин - разве он не был учеником дьячка? Разве он не собирался поступать в монахи, разве я его не превосходил в диспутах риторических?

А куда теперь забрался одноглазый?

А мне орлец под ноги. А я разве сам птица?

И забормотал архиерей про медведей, лосей, слонов, коров, и тосковал, и говорил про зверей поющих, вопиющих, взываю­щих и глаголющих.

И потом засмеялся тихонечко.

—       Да, ты погиб, мой товарищ черниговский. На четыре застежки был застегнут шлафрок твой и горел, тебе его не со­рвать. И мне никогда не сорвать моей рясы.

Добрынину стало сперва скорбно, потом скучно. Он отсту­пил, закрыл стеклянную дверь и снова лег в буфетную, подло­жив себе под голову вместо подушки грязное архиерейское белье.

А архиерей там, в гостиной, продолжал бормотать.

Добрынину хотелось одного - спать.

Спать часов двенадцать подряд.

Утром преосвященный позвал его совсем рано.

В темноте подошел келейник для принятия приказа.

Архиерей, не открывая глаз, сказал;

—       Хочешь ли ты жениться?

—       Нет, - отвечал Гавриил.

—       Захочешь! - сказал архиерей. - У меня есть невеста, живет она у сестры, она мне доводится как своя, женись.

—       Не хочу, - ответствовал Гавриил.

—       Да для чего ж?

—       Мне еще рано жениться.

—       Ну, пойди, - закончил архиерей свою темную аудиенцию.

Добрынин знал эту толстую девку, которая приходилась

архиерею как своя.

Было ей лег двадцать пять, и жила она при архиерейской сестре.

Дело было невыгодное.

Добрынин подумал, что и он сам архиерею вроде как бы свой и архиерей хочет спустить с рук сразу двоих свойственников.

Днем Кирилл был гневен. За обедом бросил в Добрынина яблоко с такой силой, что кресла откатились на аршин назад.

Вечером архиерей сидел в спальне на постели и стриг ма­ленькую собачку, ласково говоря с ней по-французски.

Добрынин вошел, и сделал монастырский артикул в ноги, и произнес:

—       Нижайше прошу ваше преосвященство уволить меня от теперешней должности к прежней.

Архиерей бросил ножницы на одеяло, вздернул нос. Недостриженная собачка, тявкая, соскочила на пол.

—       Маловер, - произнес архиерей, - почто усомнился еси?

Потом, помолчав еще несколько секунд, архиерей вскочил

из-под одеяла, неодетый, и побежал в кладовую.

Добрынин молчал в недоумении.

Из темной кладовой вдруг вылетел рыжий лисий мех, потом другой, третий - и так всего до восемнадцати.

За лисами вышел сам архиерей.

—       Вот возьми, - сказал он, - сделай себе шубу. Сукна на покрышку можешь сам купить.

И, помолчав, прибавил:

—       Деньги имеешь.

Итак, соорудилась эта шуба, которая была как бы мирным трактатом, а о сватовстве замолкла на некоторое время вся­кая речь.

ЗАГОВОРЫ И СОБЕСЕДОВАНИЯ, ДОНОСЫ И ПРОЧЕЕ МОНАСТЫРСКОЕ

Часто бывали у архиерея в покоях консисторский член Иринарх Рудановский и учитель латинского языка Садорский. Вместе с Добрыниным представляли они собою одну ком­панию.

Садорский называл Рудановского отцом, а Добрынина бра­том и другом.

Таким образом, получилось как бы святое семейство.

Садорский был человек опытный и небрежно-льстивый.

Нужно сказать, что, по обычаю, епископ не имеет права подавать прошения о переводе-в другое епископство.

Перевести можёт святейший синод, так сказать, по соб­ственной воле.

Поэтому епископы хлопочут путями окольными.

Все люди севские ждали, когда же наконец уедет епископ Флиоринский.

И вот показал Добрынин Рудановскому письмо, выкраден­ное у преосвященного.

Письмо было ответное от синодского обер-секретаря Остолопова. Очевидно, епископ просил о переводе, потому что Осто­лопов подписал следующее:

«Я "хотя истинный вашему преосвященству друг, но мое дело по синоду сейчас такое, что услужить вам в рассужде­нии перемещения не вправе, да и впредь уверять не осме­ливаюсь».

Прочтя сие выкраденное письмо, Рудановский Послал в синод прошение о переводе его на житье в какой-нибудь малороссийский монастырь.

У Рудановского был брат в синоде, и перевод последовал.

Теперь остался Садорский с Добрыниным.

Добрынин думал, что они будут играть дуэт, но Садорский решил сыграть соло.

Однажды пришел из рощи архиерей мрачный.

Соглядатаи донесли Добрынину, что Садорский имел с епи­скопом свидание наедине.

Архиерей сел в кресло, потер руками бороду, лоб и спросил с досадой и смятением:

—       Какие у вас с Иринархом происходили обо мне разго­воры?

—       Обыкновенные, - отвечал Добрынин.

—       А письмо, - возгласил архиерей, - какое письмо ты по­казывал Иринарху?

Нападение было сделано не врасплох.

Добрынин был воспитан в монастыре и привык держать тайную дружбу даже с крысой, если она имела вход к какому-нибудь схимнику и могла о нем что-либо донести. Поэтому он отвечал с твердостью и сладостью:

—       Письмо я показать не усомнился потому, что в нем не было никакого секрета, и мы читали его с сожалением, что дру­гие недостойные архиереи перемещаются, а ваше преосвященство, - столь образованием прославленное, не вознаграждается достаточно.

—      Нет, неблагодарный, - сказал архиерей, - не тебе меня обманывать. Признавайся во всем, это смягчит твою участь.

Нужно было признаваться, по крайней мере за Садорского, - таково монастырское правило, - а кроме того, нужно было, так сказать, перейти в наступление.

Добрынин произнес:

—      Я все, что могу припомнить, донесу чистосердечно. Прошу только терпения меня выслушать.

—      Вон все! - крикнул лихой владыка.

—      Когда в разговорах наших, - продолжал. Добрынин, - доходило до вашего преосвященства, то я и Садорский оба со­гласны были в том, что вы обидно поступаете с людьми, к вам приверженными. Ругаете вы повсеместно и рукам волю даете даже и при всех людях, отчего натурально подчиненный теряет к вам преданность. Потому мы сердечно желали, чтобы ваше преосвященство получило большей степени епархию, для того чтобы сердце ваше, так сказать, смягчилось, а нам остаться покойными.

—      Ба! - крикнул архиерей. - А кто научил тебя этакому красноречию? А терпение где? - еще сильнее гаркнул он.

Тогда, по монастырскому обыкновению, бросился Добры­нин архиерею в ноги и произнес:

—      Что я всю истину сказал, подтвердит и Садорский.

—      А он почему знает? - лукаво спросил архиерей, закрас­невшись.

—      А он, - отвечал Добрынин, - письмо ваше меня достать подучил и сведения о вас под рукой собирал, Он же й смутил душу вашего преосвященства в отношении меня.

—      Нет, -отвечал архиерей, - он человек благородный, и тебя истреблю прежде него.

Преосвященный, под видом посещения киевского митропо­лита, посетил Иринарха Рудановского, которого Добрынин успел обо всем известить.

Иринарх с Добрыниным в речах не разбился. И архиерей утвердился в мысли, что главный враг его Садорский.

Поскучнел Киев во время этого посещения.

Смотрел Добрынин знаменитую лавру, зашел и в бурсу.

Есть многие сельские и иногородние отцы, которые желают, видеть сыновей своих учеными, но по бедности не в силах их содержать.

Помощью вкладов щедрых обывателей и помощью мона­стырей при каждой семинарии устроены просторные избы с печью или с двумя. Эти избы снабжаются от монастыря отоп­лением и больше ничем.

Избы эти мазаночные, то есть состоят из плетня, обмазан­ного изнутри и снаружи желтой глиной, и небеленые.

Крыша на них соломенная. Окна круглые.

-         Здесь живет бурса подаянием и грабежом.

Добрынин, осмотревши это учреждение, решил, что даже жизнь служки у архиерея легче.

Но и эту жизнь бурсаков считали вредной в плане госу­дарственном.

Бурса украинская отличалась от бурсы великорусской.

Великорусская бурса состояла из сыновей священников и была, так сказать, лишена всякого значения политического. Бурса же украинская, киевская, состояла из людей разного происхождения. Здесь обучалось и сплачивалось украинское шляхетство, и отсюда люди выходили не только в монастыри.

Поэтому было обращено на бурсу киевскую внимание. И но­вый киевский митрополит Гавриил Кременецкий занимался ру­сификацией.

Была через два года разрушена деревянная вольная бурса и построена каменная одноэтажная.

Но в нее принимали уже только сыновей священников.

Говорил митрополит, что необходимо порвать связь духо­венства с малороссийским гражданством и заключить его в рамки духовного сословия.

Был Гавриил гостеприимен, потому что существовала старая украинская тенденция, Гавриилом не оспариваемая, чтобы и на именины митрополита и на рождество божье подносили Гаври­илу шелк, и сахар, и белый хлеб, и лимоны, и сахарные головы.

И только в новый год можно было прийти к Гавриилу без приноса.

Так на это-то место и метил епископ севский, но место это было занято плотно.

Удалось только Флиоринскому пообедать за столом Гав­риила Кременецкого.

Тот держался за обедом просто и хвастался своим простец­ким происхождением.

Был Гавриил Кременецкий сыном войта местечка Носовки, киевского полка. Это должно было, по мнению правительства, смягчить горечь украинцев.

Ел он за столом вяленую рыбу тарань и приговаривал:

—      Мать меня с малолетства этою рыбою выкормила.

А потом в разговоре же отодвинул от себя епископ киевский тарелку с оборванными рыбными хвостами и головами и сказал:

—      Жил я долго в Питере и привык к тамошним обрядам и обыкновениям. А теперь не знаю: мне. ли следовать малорос­сийским обыкновениям или малороссияне должны приноравли­ваться к моим питерским ухваткам?

Весь сидящий за столом свято-киево-митрополичий штат, приподнявшись благочестиво и благоговейно, ответствовал в один голос, что весь Киев должен себе за образец взять его святейшество.

После молчания непродолжительного пришлось приподнять­ся и нашему принцу-архиерею.

Видя, что действие уже сыграно и что здесь работают по­литически и вяленая рыба и питерские ухватки, произнес Ки­рилл Флиоринский:

—      Ваше преосвященство заслужили то у отечества, чтобы себя никоим образом не переделывать.

На этом действие и закончилось.

Невеселым вернулся Кирилл в маленький Севск.

Здесь опять приступлено было к дознанию. Выяснилось, что сам Садорский держал над епископом шпионаж через певчих, которые дежурили у архиерея.

Певчие же обучались у Садорского латинскому языку и, так сказать, находились у него в палочной зависимости.

Садорский был приглашен к столу.

За столом епископ говорил о разных делах, яростно про­сверливая землю и все встречающееся на ней, но не объясняя, на что его ярость направляется.

В разговоре схватил архиерей графин с водой и ударил его об пол. Брызги воды встали в комнате туманом.

Садорский вздрогнул на своем стуле.

—      А, ты дрожишь! - вскричал архиерей. - Следовательно, совесть твоя нечиста. Ты, бродяга, вон из зала! Слуги, гоните его метлами!

Садорский был изгнан, но на другой день извещено было, что при отъезде исхитил Садорский со стены собственноручное епископа предписание с каталогом цен за поставление.

Сделал это по наущению Садорского дьячок Захаров.

Сгоряча приказал епископ Захарова заковать в цепи и от­дать в солдаты.

Было это сделано слишком поспешно.

В пост Филиппов пришел от сената и синода приказ - дьячка с воинской службы вернуть, а синоду дать объяснение: по первому пункту - зачем вывесил епископ собственноручные предписания, противоречащие указу о небрании денег за по­ставление, и по пункту второму - зачем брал епископ вообще взятки?

Оказалось, что Садорский снюхался с орловскими купцами- староверами, которым архиерейский крик надоел.

Уныние и печаль отразились на лице епископа, вызвал он к себе главнейших ябедников: одного Белгородской губернии, другого - Орловской.

Ябедники с ним посовещались и решили, что дело плохо, потому что противник и хитер и богат, а кроме того, можно было брать вдвое, но не нужно было вешать на стену собствен­норучное предписание.

СВИНСКИЙ МОНАСТЫРЬ, НАЗЫВАЕМЫЙ ТАКЖЕ СВИНСКИМ, И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ

Свенский монастырь - он же Успенский, и он же Ново-пе­черский - подведомствен Киево-Печерской лавре.

В народе этот монастырь без всякой злобы прозвали Свин­ский монастырь, хотя и стоит он на реке, именуемой Свень.

Свинский монастырь славился огромными своими ярмарка­ми, которые происходили на монастырской земле и приносили ему прибыль значительную.

Монастырь огромный, весь каменный, колокольня и собор построены по плану Растрелли в 1758 году.

Игумном этого монастыря был человек, соединяющий в себе достоинства духовные и светские. Звали его отец Палладий, волосы у него были черные, глаза лакированные, голос чистый.

И шутить он умел равно и с дворянами и с дворянками.

Особенно хорошо проводил время игумен во время сентября, когда четыре недели шумела у монастырских стен многолюдная ярмарка.

Шумел здесь, уже за стенами, и Кирилл Флиоринский.

Отсюда выезжал он в другие монастыри, к знатнейшему купечеству на обеды, отсюда же выехал он в поместье госпо­дина Фаддея Тютчева.

Деревянный дом Тютчева был украшен не скупой рукой.

Обои штофные, картины, комоды и шкафы, столики и бюро красного дерева.

Слуги в ливреях, и зовут их «ляке». Камердинер в шелку.

За стол садятся пятьдесят персон обоего пола, и на первом месте хозяин, но в халате и колпаке.

Праведное небо, тебе единому известно, сколько здесь было пролито или, лучше сказать, выпито английского пива, вина и пунша.

Пирование началось при самом приезде вечером, и продол­жалось в саду.

Погода была наипрекраснейшая, хотя золотой сентябрь уже снял с большинства деревьев прекрасные их одежды и устлал ими землю.

Первым был сражен хозяин; его понесли из сада в спальню, лишенного зрения, слуха, обоняния и осязания.

Иерарх остался на посту, и он кричал на хозяйских слуг:

—      Ваш барин сделал смертный грех, преждевременно об­нажив фронт в противность всем регламентам, и будет он за это предан духовному суду!

Игумен Палладий и протопоп брянский, стараясь потушить беду, крикнули слугам, чтобы катили из погреба новые бочки вина.

В саду были зажжены две тысячи плошек, небо стало розо­ватым.

В десять часов утра преосвященный изволил лечь спать, а хозяин соизволил проснуться.

Время текло, сентябрь кончался, разъезжалась ярмарка, разъезжались опустелые ярмарочные возы, улетели на юг по­следние птицы; перепела, объевшиеся на жнивье, бегом и под­летом уходили на юг.

В Севск уезжали тяжело груженные архиерейские повозки.

Провожали долго, несколько. раз запрягали и отпрягали лошадей.

Выехали ночью.

Звонили колокола, и все вместе больше походило на ноч­ную тревогу, чем на церемонию.

Провожал архиерейский обоз господин майор Бахтин.

Сзади ехал на лошади господина майора Добрынин в каче­стве предводителя и архиерейских и бахтинских певчих.

Архиерейские певчие были одеты в польские кафтаны с длинными рукавами, которые закидывались за спину.

Бахтинские певчие были одеты под драгунов.

Все вместе пели веселые песни.

Сударушка

Варварушка,

Не гневайся на меня,

Что я не был у тебя...

А на передней повозке подпевал епископ и сладким голосом выводил рулады отец Палладий, поблескивал во тьме лакиро­ванными своими глазами.

Господин Бахтин, высовываясь из коляски, кричал:

—      Твоя лошадь, твое седло, твои пистолеты!

Принимать подарки для Добрынина было дело не новое.

И он салютовал Бахтину шляпой в такт песне.

На ночевке отец Палладий представлял печерских соборных старцев, сельских попов, извозчиков, бурсаков в смешном и не­принужденном виде.

Таков был месяц Сентябрь.

%

Такова была архиерейская жатва.

С горем должен, однако, заметить, что зимою Бахтин за подарки потребовал деньги и получил их, в незначительном, правда, количестве.

ОБОДРАННЫЙ ЧУДОТВОРЕЦ И ГОСПОДИН КАСАГОВ

Нет, не настоящий дворянин был господин Бахтин.

Скорее можно сказать, что происходил он из смоленской шляхты.

Зато из настоящего дворянства был Елисей Хитров, карачаевский воевода.

Принимал он гостей в бывшем Тихоновом монастыре.

Впрочем, воевода был уже в отставке.

Пили - и архиерей, под судом состоящий, и воевода, судом с места снятый, и благополучный игумен Палладий - вместе.

Палладий налил вино в дорогой хрустальный бокал и как бы задумался о том, может ли он, Палладий, это вино вме­стить.

На что Хитров заметил:

—       Что, отец Палладий, если бы к этому винцу да прежние монастырские деревеньки?

—       Да, - отвечал отец Палладий, - если бы к этому винцу да прежняя карачаевская воеводская канцелярия.

И тут захохотал весь гражданский и священный чин.

Опять выехали ночью при факелах и трезвоне.

Ночевали в Николаевском одринском монастыре.

Здесь, осматривая церковь, нашел епископ резной образ святого Николая, Мйрликийского чудотворца.

Образ был не красками писанный, а резной, но не круг­лый, а выпуклый, так что он и подходил и не подходил под запрещение.

Длина образа была пол-аршина.

Образ был весь мастерски осыпан жемчугом различной ве­личины. Жемчугом были вышиты риза, подризник, епитрахиль, омофор, митра.

В приличнейших же местах в жемчуг были вставлены брил­лианты. Епископ, посмотревши на этот образ, подозвал Доб­рынина к себе.

—       Великая вещь образованность, - сказал епископ. - На­пример, смотрю я на эту статую и вспоминаю древность грече­скую. Дионисий, если мне не изменяет память, - но учить меня здесь некому, - велел снять со статуи Эскулапа золотую ман­тию, говоря, что «эта мантия летом горяча, зимой холодна и с удобством может быть заменена шерстяной». И мы облупим сего чудотворца, как яичко.

Велено было чудотворца обчистить, обнаженную деревян­ную резьбу поставить в церковную ризницу для хранения, а из жемчуга и бриллиантов епископ сделал себе архиерейскую шапку, крест и панагию.

В веселую компанию епископа присоединился помещик, ар­тиллерии капитан Иван Соколов с отцом своим, священником, тем самым, который читал над брянским опившимся протопо­пом в конском стойле заклинательную молитву.

К этому Соколову был приглашен епископ по делу приват­ному.

Капитан Соколов женат на дворянке, урожденной Касаго- вой, а Касагов Андрей Иванович, гвардии капитан, вел жизнь буйную и завел у себя гарем.

А посему нельзя ли у этого Андрея Ивановича, как у чело­века неблагонадежного в отношении нравственном, имение отобрать, хотя бы в опеку родственнице его, капитанше Соко­ловой?

Архиерей ответил милостиво:

—       Посмотрим.

Сели за стол, запели столповую греческого распева херу­вимскую. Пели потом бурсацкие песни, пили, и вдруг прибежал Соколова слуга и доложил:

—       Касагов приехал!

Архиерей приказал тотчас всем заступить свои места. Оста­вил пение, пошел в спальню, расчесался, опрыскался духами и выполоскал рот, потому что заблудшая овца сама могла иметь на вино обоняние.

К Касагову был выслан Палладий.

Игумен поговорил о законах насчет явных прелюбодеев и привел гвардии капитана в некоторое смущение.

Тогда, поддерживаемый под руки певчими, вышел к заблуд­шей овце сам архиерей.

Касагов оказался человек тихословный, роста среднего, сло­жения слабого.

В нем видны были следы воспитания.

Говорил он с трудом, как бы вспоминая слова.

Почтительно пригласил он к себе преосвященство, на что архиерей изъявил согласие, зная, что посещения таковые обре­меняют епископский кошель, и не медью.

Утром поехали в село Касагова.

Церковь каменная, но в запущении и нечистоте.

Обеденный стол достаточен, но беспорядочен.

За столом Касагрву подали двух жареных воробьев; Он изволил от одного откушать, запил вином и внезапно оказался пьяным.

Преосвященный пил мало и вел беседу, приличную доброму пастырю. Говорил преосвященный хорошо, даже с латынью, и за столом сидящие, запивая речь преосвященного хозяйским ви­ном, почти прослезились.

Один Касагов не был ни тронут, ни напуган, ни весел, ни печален.

Кирилл был недоволен и приказал закладывать лошадей к отъезду.

Ему было скучно с этим нёвеселым пьяницей.

Касагов тут оживился, бросился к одному, к другому^ про­сил остаться.

Преосвященный упрямился. Тогда гвардеец пал на колени и заговорил:

—       Ежели ваше преосвященство у меня не заночуете, то я застрелюсь.

—       Не надо, - ответил преосвященный и решил остаться.

Отужинав, архиерей лег спать. Хозяин, оживившись, тоже

ушел куда-то.

Добрынин пошел в комнату Палладия.

Тут сидели Соколов с женою.

—       Легок на помине, - встретили они Гавриила.

Молодая еще жена Соколова, взявши Гавриила за руку,

сказала:

—       Мне давно хотелось с тобой поговорить.

Сели вдвоем на канапе.

Соколов произнес весело:

—       Смотри, господин молодчик, не сведи мою жену с ума!

На что Гавриил ответил с галантностью:

—       Не извольте опасаться, мы на ваших глазах на этой софе кончим, что нам надобно будет.

И тут заговорила, улыбнувшись, госпожа Соколова:

- Родственник мой Касагов обращается в своевольствие. Собрал он полроты солдат, сам обучил их, жалует в чины, ла­кеев производит в камергеры и дает им разного цвета жилеты. Не было бы порицательно, если бы он употреблял солдат своих для одной забавы. Но он направляет их к обиде соседей и к притеснению людей беспомощных. Завел он себе гарем, и не из одних крепостных. Сего села поповна в гареме находится, и отец ее, по слухам, Касаговым истреблен, ибо неизвестно, куда он делся. Гарем этот сейчас переведен в другую деревню. Но уедет преосвященный- все начнется сначала, и сердце мое кровью обливается.

Добрынин не мог еще уловить становой струны этого чув­ствительного разговора и отвечал довольно вяло:

—       Ваше рассуждение, сударыня, делает честь вашему сердцу. Однако же, судя по каждодневным зрелищам, многое в свете требует исправления. Но зло мира не может быть ни исправлено, ни оплакано.

Госпожа Соколова возразила с живостью;

—       Не передал вам, очевидно, отец Палладий, что господин Касагов мне своим доводится. Свойство наше не близкое, но я единственная его наследница. Если бы Касагов был признан не в уме, то наследство это к нам придвинулось бы, и мы. бед­ного нашего родственника, может быть, на пагубном пути его и остановили. Отец Палладий уже об этом, заботится. Не возь­мете ли вы на себя труд внушить преосвященному то, что вы от меня слышали? -

—       Согласен, - ответил Добрынин.

Тут из другого угла комнаты заговорил сам господин Со­колов.

—       Юноша, - сказал он, -а знаю, что трудящийся достоин пропитания.

Поутру трудящийся уже докладывал архиерею о касаговских похождениях и от себя прибавил, что болен хозяин любо­страстной болезнью и нужно бояться даже к нему прикосно­вения.

И другое прибавил Добрынин, по обыкновению архиерей­ских келейников.

—       Не знаю, - сказал архиерей, - что мне с извергом де­лать: не отлучить ли его мне от православной церкви?

Но утром был подан кофе с хорошей закуской, а потом обед, и день оказался маленьким.

А вечером был сожжен фейерверк, и опять пили.

А на другое утро Касагов показал маневры своего отряда и ружейную стрельбу, и архиерей даже сам из окна экзерцициями этими отчасти командовал.

А потом был опять обед, и во время обеда палили из ма­леньких пушек беспрестанно. Потом хозяин одарил архиерея до чрезвычайности, а Добрынину подарил дорогое турецкое ружье и несколько золота.

Потом зазвонили колокола, и уехал архиерей, оставив Касагова с его отрядом и поповной.

Впрочем, четыре месяца спустя после отъезда архиерей­ского господин Касагов умер с поспешностью, наследство же получил не Соколов, а Самойлов, родственник Касагова. Со­колов же получил в виде выкупа чин.

А куда делась поповна, нам неизвестно.

ГОСПОДИН САФОНОВ И ЛЕГКОНОГИЙ ГРЕК, В ОДНУ ГЛАВУ СОЕДИНЕННЫЕ

Люди, ездящие сейчас по всей стране в вагонах или над ней летающие, не могут даже представить себе удовольствия путешествия архиерейского.

Была у архиерея переписка с секунд-майором Сафоновым. Переписка была характера бранного: хотел Сафонов попа из своего села выгнать, а архиерей тому препятствовал,

Подъехали к дому обозом.

Хозяин вышел в халате телесного цвета и в туфлях.

Маленькая седая коса перетянута была шнурком на самом затылке этого почтенного помещика.

Архиерей поднялся с подушек и произнес голосом человека, после обеда и вина спавшего и проснувшегося с неприятно­стью:

—       Ты что за человек?

—       Я здешний хозяин, - отвечал старик.

—       А почему ты осмелился написать ко мне на пакетах: «Его преосвященству отцу Кириллу», будто бы к своему попу? Лень тебе выписать архиерейский титул?

—       Брось, батя, - ответил Сафонов, - ты мой отец, я твой сын, других титулов я не знаю.

Архиерей посмотрел на своего собеседника и произнес устало:

—       А ладно, будь же мой сын, вот тебе мое отеческое бла­гословение. - И слез со своего дормеза.

Стол у хозяина был восхитителен.

За столом сидел молодой сын хозяина, гвардейский офицер.

Пили много, пили здоровье друг друга и даже ссорились на языке французском.

Потом решили осмотреть погреб.

Погреб был тих, прохладен и сух.

Архиерей заметил, что в погребе висит образ, какого-то святого.

—       Страдает святость, - произнес архиерей, - в погребах и банях образов не вещают.

Хозяин молчал.

—       Не вешают в погребах образов, - сказал епископ. - Вот велю я у тебя во всех бочонках дно вышибить.

Тогда закричал хозяин:

—       Да знаешь ли ты, что я в доме господин? Ты меня име­ешь власть вязать' в церкви, а я вот тебя свяжу в своем по­гребе!

Епископ сперва опешил* а потом, примирившись с хозяином, пожелал даже обменяться с ним крестами. Но, в рассеянности

взявши у хозяина золотой тяжелый крест, своего креста ему не дал, обещавши прислать впоследствии.

И дальше поехали тяжелые архиерейские подводы с неубы­вающим припасом, передвижные рога изобилия,

В дороге встретил епископа в Глуховском монастыре грек епископ Анатолий Мелес.

Епископ этот любил ходить в китайчатом халате на голое тело и босиком.

При входе в епископские покои встретили гости девушку, миловидную и раскрасневшуюся, быстро уходящую.

Грек встретил гостей радостно, шлепая босыми своими но­гами.

—       Очень рад другу, - сказал он. - Вы прибыли счастливо, вот я поправился, а меня только что трясла лихорадка.

—       Как же, - ответил Кирилл, - мы ее только что, входя, встретили.

По приятном разговоре сперва обедали, а потом хотели звонить в колокола, но легконогий грек сказал:

—       Я хоть и монах, но, священнодействуя в прошедшую про­тив турок войну на хребтах корабельных, привык к пороху и пушечному грому, и потому в своей церкви велел я снять ко­локола и перелил их на пушки.

Сказавши эти слова, Анатолий Мелес махнул в окно плат­ком, и пушки загремели.

ГЛАВА,

СОДЕРЖАЩАЯ НЕИЗВЕСТНЫЕ ГАВРИИЛУ ДОБРЫНИНУ СВЕДЕНИЯ О ЕПИСКОПЕ-ГРЕКЕ МЕЛЕСЕ

Был Мелес не грек и не епископ.

В январе 1751 года греческий епископ Анатолий, по прозва­нию Мелес, прибыл в Москву, где вызван был в синодальную контору и здесь дал показание о себе, а также о цели своего путешествия. Показания были не добровольные.

Синодальный чиновник Мелесовы показания записал:

«От роду ему двадцать осьмой год; отец его Василий родился в Волохах, в городе Рая-Браилове, и, оттуда в прошлых дав­них годах выехав, ныне жительствует в Малой России, Переяс­лавского полку, в местечке Золотоноше, в коем и он, Анатолий, рожден; а имя было, Анатолию, Алексий. И как он, Анатолий, стал приходить в возраст, тогда от оного своего отца отдан для обучения латинского и прочих диалектов в Киевскую академию, в коей он, Анатолий, и обучался по 1743 год и ходил до школы пиитики; ныне он, Анатолий, по-еврейски и по-немецки поза­был, а знает говорить и писать по-гречески и по латыни.

В 1743 же, с позволения означенного своего отца, он, Анатолий,, поехал в вышеупомянутый волошский город Рая-Браилов. И, приехав в тот город, жил у родственников своих месяца с полтора и, уведомившись от них, что близ того города имеется благочестивый монастырь, именуемый Тристен, пошел в тот мо­настырь и жил-в нем месяца с четыре».

Говоря же проще и без обиняков, убежал переяславский житель в волошские земли.

«И по всеусердному своему желанию того Тристенова мо­настыря игуменом он, Анатолий, в 1743 году пострижен в мо­нахи, в рясофор».

В монастыре жил Анатолий до 1745 года и под видом ино­странца даже ходил в Киев, а потом пошел в Польшу, в мона­стырь, именуемый Мотренин.

«А из оного Мотренина монастыря пошел он, Анатолий, в волосской город Бокурешт, в коем имеется еллино-греческая школа».

Здесь был посвящен этот человек в иеромонахи, а отсюда он пошел для жития в монастыри Афонской горы.

«Куда пришед, явился Павло-Георгиевского монастыря игу­мену Досифею и просил, чтобы принят был он, Анатолий, для жительства в тот монастырь».

Тут он жительствовал недолго, месяца три.

Отсюда был отправлен Мелес Анатолий, как человек, знаю­щий и по-гречески, и по-волошски, и по-русски, в Россию за сбором доброхотных подаяний вообще, а более всего за полу­чением милостинного жалованья от русского правительства.

Поехал Анатолий через Константинополь. С собою вез он разные недорогие, но волшебные предметы: первое - кусок животворящего креста, второе - дары, которые принесли волхвы младенцу Иисусу, и прочее, и прочее.

Константинопольский патриарх посвятил Анатолия в архи­мандриты.

С этим чином получил беглый семинарист от русского рези­дента господина Неплюева паспорт на въезд в Россию.

В России был Анатолий,по приказу синода после допроса арестован.

О допросе этом 19 февраля 1760 года была извещена сама императрица.

Вот выдержки из донесения:

«Будучи Вашего Императорского Величества малороссий­ским, Переяславского полку, местечка Золотоноши, природным подданным, своевольно в 1743 году из. России за границу ушел и, бродя в Польше и Волосской земле по разным местам и монастырям, монашество и иеромонашество через происки свои, без избрания, яко чуждой церкви клирик, получа, в 1749 году

в Афонскую гору, в Павло-Георгиевский монастырь пришедши, через полшеста месяца во архимандрита бывшим Константино­польским патриархом Кириллом таковым же неправильным образом произведен и с некоторой святынею в Россию для по­лучения в тот монастырь определенной по штату Палестин­скому милостинной дачи в 1750 году приезжал и получил от Синода за прошлые годы тысячу сто двадцать рублев, соб­ственно от Вашего Императорского Величества пожалованных три тысячи, да ему особливо на проезд данных тысячу рубЛев; и сверх того по его, Анатолиеву, прошению, данным от Синода указом дозволено было ему же на монастырские нужды и на оплату долгов просить в Российской Империи у доброхотных дателей милостинного подаяния через три года; но сколько он того подаяния собрал, не дав, по обязательной своей подписке, никакого известия и не явясь с тем ни в Синод, ни в Москов­ской синодальной конторе, в 1754 году отбыл за границу.

После своего туда возвращения не в долгом времени, в 1755 году (как видно, душевредным своим происком чрез бо­гопротивную теми деньгами симонию), по изволению единого патриарха, без протчих архиереев избрания, во епископа, с наименованием токмо запустелой и не имущей в себе ни архи­ерейского престола, ни обитающих христиан мелетинской епар­хии, двумя токмо епископами, произведен».

Далее идут ссылки на каноны.

Оказывается, что Мелес и не Мелес, и не епископ, и, может быть, даже не Анатолий.

Таких будто бы иностранцев в России тогда водилось много.

Знаменитый прозаик Федор Эмин, вероятно, из таких же...

Правда, Эмин не выдавал себя за епископа.

Но далее идут в синодском донесении вещи изумительные.

Выл вызван Анатолий в правительствующий сенат.

Анатолий имел здесь некоторые секретные высказывания, касающиеся высших интересов, и был сенатом отпущен.

«Как же в 1758 году оный Анатолий от Сената за границу отпущен, то, по заобычайному своему своевольству прибыв в апреле месяце 1759 года в Запорожскую Сечь, и тало, по приня­тии его и по сделании ему запорожцами архиерейского облачения, без всякого от высшей духовной власти дозволения, дер­знул самовольно, аки бы местный и правильный архиерей, в тамошней церкви архиерейское служение священнодейство­вать, со исключением притом из возглашения настоящего епар­хиального архиерея киевского митрополита, а вместо его о упо­треблении своего имени, и после того и пришельцев из-за гра­ницы, бродяг, яко же и сам, чернецов, к священнослужению допускал».

И вели себя эти чернецы- в Сечи буйно, й в царские дни молебнов они не служили.

Дело они вели как будто на отделение Сечи от России.

Получив такие известия, решил и сенат, что пребывание Анатолия в Сечи бесполезно и даже вредительно, и вызвал Мелеса в Санкт-Петербург с представлением его на волю ду­ховного начальства.

В столицу Мелес явился под арестом и здесь был допро­шен при синоде, со снятием с него архиерейского облачения.

Оказалось, что вел Анатолий с правительством российским переговоры о выводе в Россию албанцев и греков.

Но правительство на это не пошло, опасаясь войны с От­томанской Портой.

А в Запорожской Сечи задержался Анатолий, по его словам, случайно.

Синод, добравшись до него, не был милостив.

Решено было послать Мелеса в . Троицкий кондинский мо­настырь в Сибири.

Монастырские тюрьмы были самые страшные.

Везли Мелеса через Тобольск.

Тобольский митрополит Павел доносил синоду:

«Дорогою Анатолий, не повинуясь Святейшего Правитель­ствующего Синода решительному о нем определению, непра­вильно архиереем себя разглашал, и народ благословлял, и к побегу своему способу искал, и прочие непристойные речи упот­реблял, и в караульного капрала за чинимое ему в том запре­щение нож бросил».

Не пропал Анатолий в Сибири. При восшествии на престол Екатерины последовало именное распоряжение вернуть быв­шего архиерея в Россию и поместить его в какой-нибудь мона­стырь с надлежащим пропитанием.

Синод повеление выполнил, Анатолий был отправлен в Макарьевский желтоводский монастырь как простой монах, но на тройную братскую порцию.

В 1767 году Анатолий по повелению императрицы был вклю­чен в число штатных монахов Макарьевского монастыря.

Вскоре, однако, у Анатолия начались несогласия с архи­мандритом.

Анатолий из монастыря бежал.

Всюду были сообщены его приметы:

«Оной монах Анатолий ростом не малый, глаза черные, во­лосы на голове черные же, с проседью, на левом виске, близ волос, шрам; лицом бел, борода черная продолговатая; коре­наст; говорит по-малороссийски и сверх того по-гречески и по-латыни».

Между тем Анатолий пришел в Москву и в ночь на двадцать пятое декабря явился в тамошней синодальной конторе хлопо­тать о том, чтобы его не посылали вновь в Макарьевский мо­настырь. Синод предписал Московской канцелярии содержать его под арестом и давать ему в день кормовых десять копеек.

Вдруг последний указ императрицы с повелением Анатолию явиться. Было это шестнадцатого марта 1769 года.

После свидания Екатерина поручила обер-прокурору Че­бышеву сообщить синоду, что «ее желание есть, чтоб Анатолий был прощен».

При прощении Анатолий был объявлен снова священником.

Иеромонах Анатолий был с Орловым в Чесменском бою.

Тут становится понятным, почему ему отпустили все вины: нужен был человек для греков и албанцев.

У Екатерины были на Средиземном море большие планы.

Что делал на архипелаге Анатолий - неизвестно.

В 1770 году синод постановил вернуть ему архиерей­ский сан.

Но большие планы не удались.

Флот вернулся в российские гавани.

Вернулся и Анатолий Мелес. Его убрали в шкаф.

Шкаф этот назывался - Глуховский монастырь.

ИСТОРИЯ О МАНТЕ

При звоне пуншевых чашек и новомодных рюмок возглашал епископ, что синод им посрамлен, что синод не может ответить на хитроумные письма принца-архиерея.

Было получено письмо от господина Остолопова, что дело не так серьезно и считается более в пустяках, потому что суммы взимаемые соразмерны.

Но скромность не была частой гостьей епископа Кирилла.

Слушали гости, пили, слушали, записывали, потому что в монастыре письмо есть донос и ябеда, и недаром император Петр, многими Великим называемый, монахам запретил писать вовсе.

Шел слух к синоду, и начал дуть из синода ветер про­хладный.

Добрынинские дела тоже в это время испытали на себе как бы налет грусти.

Однажды вечером вошел в келью Добрынина седой родогожский дед.

—      Любезный внук, - сказал он, - был в нашем монастыре пожар, и дом мой с пожитками сгорел. И та добрая женщина, которая жила со мною во время моего вдовства, не та, которую ты помнишь, а другая...

Тут вспомнил Добрынин про лихорадку.

—       Та, другая, - сказал дед, - тихая, хорошая. Смерть ее похитила, все с ней умерло. Не дед стоит перед тобою, а тень деда.

—       Что тебе надо, дедушка?

- Проси архиерея, Гавриил, скажи ему: «Дед мой кла­няется и просит место в монастыре монахом, дед смирился».

Место в Глинской пустыни, глухой, но бедной, деду добры­нинскому епископом было доставлено.

И там дед й умер.

Архиерей, будучи великим врагом праздности, проводил це­лые ночи за ужином с монастырскими братьями, с консистор­скими членами и с приглашенными из города знаменитейшими ябедниками.

Пили, разговаривали, кричали, говорили силлогизмы, то есть различного рода правильные умозаключения, писали вирши, играли на гуслях.

А бывший базилианский монах Бонифаций Борейко, ныне рыльский архимандрит, обучал всех польскому танцу.

Тут же составлялись ответы синоду.

Но однажды пришло архиерею на ум написать поэму.

Была уже одна поэма об обер-прокуроре Чебышеве, но она, к сожалению, утрачена, будучи ябедниками исхищена для доноса.

Сей стих, за польским созданный, был посвящен севскому воеводе Пустошкину.

Стих был семинарский, рубленый, с богатыми рифмами.

Вот он, с сокращением неудобооглашаемых мест:

Здравствуй, храбрый молодец,

Виждь, что чести есть конец.

Грудью достают то многи,

Смертной не страшась дороги,

Чтоб отечеству служить И за то чин получить...

Вздумал паки наконец,

Чтобы в службе не был льстец,

Патриота вдруг личину Принял, чтоб найтить причину .

Человеком слыть честнім,

В штатской службе стать иным...

Но какой смысл можно желать от стихов, которые писались за ужином, продолжающимся до тех пор, пока монастырские старые колокола не ударят в достойный!

Кант всем нравился.

На ноты его положил Добрынин и за это получил похвалы и даже немного денег.

Лекарь Винц, тот самый, который лечил опившегося прото­попа и самого Добрынина в горячке, увидавши кант, больше всех восхищался стихов звучностью.

С дозволения архиерея взял он с собой листок для того, чтобы дома насладиться этим произведением.

Назавтра архиерей опомнился и послал Гавриила в город взять от лекаря кант.

Служка встретил Винца, выходящего из квартиры.

—       Его преосвященство просит вернуть кант.

—       Пришлю. А сейчас иду в Казанскую церковь к обедне.

—       И Я с вами помолюсь, - сказал служка.

—       Нет, зачем же вам дожидаться!

- Так мы в церкви молимся, а не дожидаемся.

В церкви лекарь еще два раза уверял Добрынина, что при­шлет кант после обедни, но служка был к нему как прикле­енный.

Возвратясь в квартиру, лекарь перевернул на столе свои каталоги, перелистал скотский лечебник, «Пригожую повариху», звякнул пестиком и сказал, что кант куда-то завалился и он сам вернет его архиерею.

Пришлось служке вернуться в монастырь.

Гавриил доложил, что кант, вероятно, у воеводы.

Архиерей посмотрел задумчиво, сказал:

—       Кант написан мною не собственноручно, а рукой твоею, и кажется мне наполовину уже, что ты его сочинитель. А ежели ты человеку в церкви молиться мешал, то нужно было уметь и кант выкрасть.

На другой день все же лекарь кант возвратил.

Но воевода кант прочел и считал, что сочинил его Доб­рынин.

Но на архиерея иногда находил благотворный дух. Тогда он как будто снимал с себя шелковую свою рясу, становился человеком кротким, чистосердечным, но не честным.

Когда воевода сам приехал к архиерею с жалобой на кант, составленный Добрыниным, Кирилл засмеялся вдруг и сказал:

—       Кант я сам сочинил и преплохо, почему и не признаюсь.

Но воевода своего доноса обратно не взял.

Приехала комиссия, учрежденная по именному повелению, и в комиссии состояли черниговский архиерей Феофил, Гамалеевского, монастыря архимандрит Антоний Почека да двое светских - полковник и майор.

И оказалось далее, что по доносу тому нужно допросить не только архиерея, но и воеводу.

И допросить нужно было в качестве свидетеля Назарку- пономаря, но он найден был в своем заточении повесившимся на новой веревке.

По правилам ябедническим сперва нужно было лечь в по­стель, объявиться больным и собрать под рукою сведения че­рез писцов, в чем состоит обвинение в точности, и какие до­носы, и кто свидетели. И свидетелей тех или изъять, или услать и подкупить, или еще что-нибудь.

Но архиерей не выдержал характера. Лег он в постель, но когда комиссия приехала к нему с городским лекарем для проверки, то, вместо того чтобы в глаза всем заявить, что он болен (они по закону должны были ему поверить, так как по­казывал он по священству и архиерею верить надо), вместо того архиерей, как только увидел лекаря, выпрыгнул из постели й, схвативши его за шиворот, закричал:

—      Я архиерей, а не мужик, мне верить надо, а не свиде­тельствовать!

Но комиссия ответила с ласковостью:

—      Мы пришли вас не свидетельствовать, а выразить вам свое сожаление и уважение по поводу вашей болезни.

Архиерею стало стыдно, и он в постель не лег, а много го­ворил и по покоям бегал.

И тут Добрынин решил поднять настроение его преосвя­щенства.

Перед смертью господина Касагова, столь спешно похоро­ненного без освидетельствования, ближайшие его слуги были на волю отпущены, и один из них умел делать фейерверк.

Этот слуга, ища пропитания, прибыл к архиерейскому дому.

Добрынин тайно с ним построил фейерверк.

Тут были разные штуки - и мудрости, и ракеты, и римские свечи, и даже вензель преосвященного - К. Ф. - из разноцвет­ных огней.

И вот в самый разгар архиерейской задумчивости пришел к нему служка и сказал;

—      Ваше преосвященство, не хотите ли посмотреть радост­ные огни?

И тут загремели бураки и римские свечи, закрутились ко­леса, и возвеселилась парижская душа Флиоринского, велел он подать вино из погребцов, и жизнь пошла крутиться своим колесом.

За эту утеху произведен был Гавриил в канцеляристы.

Прибывшая комиссия ни должности преосвященного не уменьшила, ни свободы его не связала, и в 1774 году, в самую лучшую летнюю пору, отправился преосвященный восстанавли­вать благочиние по своей епархии. И опять поехал обоз про­верять, как живет, между прочим, господин Сафонов, Писали из Питера, впрочем, что неосторожен архиерей и нужно ему лучше взять тон ниже и петь другой кант, иначе может он нарваться на братскую порцию. А братской порцией звалась плохо сваренная каша и рыба, которой кормили мона­хов не чиновных.

Нужно уже было каяться в чем-нибудь, во всем не призна­ваясь.

Некогда было об этом думать. У Сафонова был в чертогах пир протяженный.

С хозяином на пиру присутствовал почти бессменно игумен путивльский Мануил Левицкий.

Гремел преогромный оркестр музыки, но капельмейстер ди­рижировал не в такт и невнимательно, считая себя за лицо высокопоставленное, потому что жена была хорошей певицей и барской любовницей.

Гремела нестройная музыка.

Архиерей, выпивши с горя и выпивши с веселья, подошел к оркестру и крикнул:

—      Играйте!

Капельмейстер же, с горя выпивший и жену свою видящий на коленях у хозяина, крикнул:

—      Не играйте!

Одни заиграли, другие нет, произошло замешательство.

Все заговорили, закричали; со стороны архиерея встали певчие, игумен.

Архиерей закричал что-то о хозяине непохвальное.

Хозяин встал, качаясь, как дымный столб, и, схватив архие­рея за рясу, закричал:

. - Собак!

О псовая охота!

Для того чтобы собака могла скакать, ей нужно широкое поле.

И чтобы не могла во Франции скакать крестьянская собака, привязывали к ее шее чурбан или палку.

И право псовой охоты на крестьянских полях есть право феодальное, и против него восставала французская революция.

О псовая охота!

Сколько зайцев было затравлено, сколько волков, а иногда, в виде приправы особенной, травили крестьян и редко травили духовенство, хотя дворянству и казалось, что длинные рясы священников специально приспособлены как приманка для со­бачьих клыков.

О вольность дворянская!

Епископов собаками не травили, поэтому мы сейчас нахо­димся перед зрелищем документальным, но чрезвычайным.

Смотрите: давно ли патриарх соцарствовал государю?

Давно ли Петр Первый бежал под покров Троице-Сергиевской лавры, давно ли монастыри на своих широких полях создали крепкие крепостные хозяйства? Вот еще совсем сейчас шумели ярмарки, расположенные на монастырских землях, йот только что духовенство имело в руках треть земли.

Но проходит слава мира.

Через руки государыни перешла земля шляхетству.

Но тут крик прерывает наше рассуждение.

—      Собак! - кричит пьяный Сафонов под звуки пьяного нестройного оркестра, играющего менуэт.

Архиерей, не дожидаясь, чтобы его затравили, перепрыг­нул через стол, проповедуя на бегу:

—      Аще гонят вас во граде, бегайте в другой, прах прилепший от ног отрясая.

Вслед за ним первым бежал Добрынин, схвативший со стола серебряный подсвечник на тот случай, если придется от собак отбиваться.

Резво бежал Добрынин, приговаривая:

—      Стопы мои направи по словеси твоему.

За ними бежали рассыпным строем, с воплем разных тонов, клир и певчие.

Сафонов остался один на поле брани. Собаки были далеко.

Он взял под руку капельмейстершу.

Оркестр заиграл церемониальный марш и двинулся, сопро­вождая господина до дверей спальни.

Здесь двери закрылись, и что заиграл оркестр при закры­тых дверях, мне неизвестно.

Архиерей же бежал по улице села до дома протопопа.

Ночью спал крепко и не вскрикивал.

Поутру послан был к Сафонову нарочный за архиерейским жезлом, которого вчера захватить не успели.

Посланный, возвратившись, донес, что хозяин встретился с ним нечаянно в дверях зала.

Был одет Сафонов в рубашку, туфли, и больше на нем ни­чего не было.

Почесываясь, спросил Сафонов о здоровье архиерея и, узнав, что преосвященный отъезжает, завопил:

—      Ах, я думал, он будет у меня обедать1 Карету! Штаны! Мыться! Гнать!

Архиерей, желая, чтобы за ним гнались, выехал как можно скорее.

В дороге Флиоринский, увидавши пыль на горизонте, при­казал бить лошадей нещадно.

С громом летела архиерейская карета через деревни.

Мелькали деревни.

Галки взлетали с деревьев, как брызги с дороги.

Но сафоновские лошади настигали.

Архиерей в деревне - Сафонов тут.

Архиерей в крестьянскую избу - Сафонов во дворе.

Просится, уверяет, что при нем нет ни капельмейстера, ни капельмейстерши, ни собак и что будет он гнаться, как тень за телом.

Будучи допущен, Сафонов встал на колени и закрыл лицо платком, дабы показать, что прощение слезное.

Во время сего рыдания внесена была корзина с вином, на что архиерей сказал:

—       Гавриил, открой погребец!

Начали мирный трактат поливать.

Пили, пили, побранились.

Сафонов закричал:

—       Собак!

Но никто не испугался.

Собак не было.

Уехали.

Через месяца два узнали - Сафонов опился и умер.

Архиерей, не будучи нрава мстительного, приехал покойника хоронить.

Пел над ним со всем хором, и говорил речь, и получил за это от родственников великую плату, потому что преосвященный отпустил покойнику все грехи.

Опять приехали в Петропавловский глуховский монастырь, к веселому греку Анатолию Мелесу. -

Ночь была летняя, легкая.

Кричали лягушки. В дальнем, не монастырском лесу кри­чала выпь.

Пили, пили, стреляли из пушек, а потом решили звонить в оставшиеся колокола.

Гавриил, любя колокольный звон, залез на колокольню, и звонил с певчими, и бил по колоколам палками.

А колокола были знаменитые, отлил их святой Дмитрий Ростовский, большой любитель колокольного звона, а также коней.

Кричала выпь, орали лягушки, соревнуясь с колоколами, пел Анатолий Мелес по-гречески, по-французски пел Кирилл Флиоринский, а Добрынин позванивал на колоколах.

И в этот момент приехала комиссия святейшего синода.

А был донос, что Анатолий любит палить из пушек, никогда не одевается, всегда ходит босиком и заключает монахов в тюрьму безвинно.

Приехал Лубенского монастыря архимандрит Паисий, Гус- тынского монастыря игумен Иосиф и привезли с собой запас­ного игумна. .

Анатолий в один миг протрезвился, перестал палить, обулся в сапоги, умылся, пожевал смолы алоэ, которая возвра­щает в пьянстве разум и отбивает запах, оделся в рясу, по­крылся клобуком, навесил панагию и намотал на руку янтар­ные четки.

А был Анатолий человек мудрый и красноречивый.

Придя к архиерею, повалился он ему в ноги и возгласил:

—       Наставниче! Спаси меня, погибаю!

Архимандрит же ответствовал:

—       Дурак, почто усомнился еси? Меня судят за взятки, за грабежи церковные, за девок, да я не робею.

И вместе написали ответы и, взявши с собою Анатолия, поехали в Глухов, пункты сдали коллежскому советнику Ко­зельскому.

Увидя Анатолия Мелеса в благолепном виде, обутого, рас­чесанного, Козельский сказал:

—       Ах, ваше преосвященство, как вам пристал этот благо­лепный вид! Для чего бы вам всегда так не одеваться! И вы бы к нам пожаловали, и мы бы к вам приезжали, и было бы райское препровождение времени. Ведь ваша речь, говоренная перед императорским величеством, знаменита, ведь вы прославили императрицу, и не страшны были бы ваши дея­ния, если бы они не были громки. Ну зачем было стрелять из пушек?

На это Анатолий ответил:

—       А вы почему не предупреждали меня? Греки говорят: «Там, где проливается вино, там в нем купаются слова», а мое, может быть, не одно и деяние искупалось в вине. Я зрел корабли российские между рассеянными по Средиземному морю островами. Корабли эти подобны были новому архипе­лагу. Мортиры их как громы. И вот я полюбил мортиры, с ко­торыми судьба моя связана.

По сему случаю решено было выпить.

.А в обозе архиерейском был фейерверк.

Пили - и вдруг треск, хлопотня, и пошли крутить колеса.

Дамы визжали, а архиерей севский, зажегши римскую свечку, бросил на петропавловского архиерея и опалил ему бороду.

Трещала борода, ахали чепчики и токи, сиречь дамы, вопль поднимался к небесам.

Когда Дым улегся, нашли прокурора Семенова в жалком положении. Он, имея по натуре наклонность к удару, чуть не помер. Привели его в себя горячими компрессами.

Опамятовавшись, прокурор заявил, что такие шутки про­тивны законам, потому что могут быть смертоносны.

На что Флиоринский возразил:

—      Сын мой, для тебя, как блюстителя законов; не было лучшего времени для службы, как в этом дыму, потому что погребли бы тебя два архиерея, оба состоящие под судом.

О СОБЫТИЯХ, ПРОИСХОДЯЩИХ ВНЕ МОНАСТЫРЯ

Каждую весну зацветала на монастырском дворе яблоня.

Каждую весну у монастырской стены зацветала бузина. А потом глушила все жгучая крапива.

Все дороги в монастыре были известны. Уже начала вет­шать вновь построенная церковь.

Уже старыми становились архиерейские митры, переде­ланные из риз Николы Мирликийского.

Жизнь там, за стенами, текла и изменялась.

Делили Польшу; делили не сразу, а по нескольку раз.

Сговаривались с фамилией Чарторийских, торговались с Фридрихом Прусским, уступали землю Австрии.

А Мария Терезия, императрица австрийская, по ночам ис­пытывала угрызения совести и требовала новых прибавок.

Граф Чернышев желал границы по рекам Днепру и Двине, захватывая польскую Лифляндию, Динабург, Полоцк и По­лоцкое воеводство.

Примас польский требовал до ста тысяч рублей за содей­ствие.

И в то же время нужно было торопиться и подкупать кое- кого в Белоруссии, и на ремонт Могилевского собора тоже были отпущены еще при Елизавете немалые деньги - десять тысяч шестьсот рублей серебряной монетой.

И могилевскому епископу жалованье пятьсот рублей.

Епископ этот, знаменитый Георгий Конисский, друг Флио- ринского, получив эти деньги, произнес речь примечательную.

Был он в это время еще гражданином польским.

Речь эту не стану приводить целиком, так как изменились представления о красноречии и речь не может пригодиться в качестве образчика.

Но отрывки ее замечательны:

«Получивши от вашего императорского величества высо­чайшую милость пожалованьем денежной суммы на достроение церкви и на содержание семинарии и мне вдобавку годового жалованья, дерзаю всеподлейшим письмецом рабо­лепное Вашему Императорскому Величеству донести благо­дарение».

И далее:

«О сколько ж несравненно больши резони имею к прекло­нению тогожде Христа господа, что Ваше Императорское Величество не язык человечь, но самого того спаса возлю­бивши, на совершение ему храма, всемилостивейше оную сумму пожаловали».

И подписано было оное письмо;

«Всеподдайнейший раб и подножие епископ Белорусский Г еоргий».

Сейчас же дело вперед продвинулось до чрезвычайности.

Россия подвигалась к южным портам.

Могилев стоял на Днепре, в Черное море текущем.

Реки тогда притягивали к себе больше, чем сейчас.

Россия шла к морю, по дороге сбила Запорожскую Сечь. Сечь волновалась, но была слаба.

Из года в год населялись степи.

Из года в год тишал монастырь, цвела яблоня, старел .епископ Кирилл, не на месте сидящий, императрице не нуж­ный, речами не блестящий.

Власть епископа ослабевала даже над Добрыниным.

Гавриил перетащил свои пожитки в особые покои. Начал дополнять свое образование, читал многотомную «Римскую Историю», переведенную господином Тредьяковским. Читал «Похождения Телемака» и стихи господина Сумарокова и многих других.

Но больше всего любил он «Пригожую повариху» госпо­дина Чулкова, «Письмовник» Курганова и даже сочинения Вольтера и Монтескье, которые внушили ему окончательное презрение к сочинениям монашеским.

Неблагополучно было в епископском доме.

Поссорился преосвященный с трубчевским воеводой Ко- любакиным и выплеснул ему в глаза бокал вина, а Колюба- кин ответил ему таким ударом в ухо, что вынесен был святи­тель на руках причта.

На другой день пришел Колюбакин и, будучи вполпьяна, стал среди монастыря, у яблони, на коленях*

Был август месяц, на яблоне висели яблоки.

Колюбакин, страдая желудком, посмотрел на них с жад­ностью, потом завопил велегласно:

—       Отче, согреших на небо и пред тобою!

Архиерей, смотря из окна, ответил:

—       Говори, паршивая овца: «Помилуй меня, господи» - и стой тут.

В покоях писался донос чрезвычайный, со ссылками на «Кормчую книгу» и на указы, и упоминалось о том, что архие­рей был не простоволос, и на главе его была скуфья, и на Груди его была панагия, и был он, можно сказать, в ангель­ском вооружении.

Колюбакин, пьяный и томимый жаждой, стоял на коленях под деревом и жевал яблоко упавшее.

Вызван наконец он был в покои, здесь оправдывался слезно тем, что оба были пьяны.

Мир заключен был на условиях, что Колюбакин будет каяться еще в севском архиерейском доме.

Но Колюбакин во второй раз не приехал.

Тогда архиерей наложил на дом колюбакинский отрече­ние, то есть отлучил оный дом от церкви.

Протопоп передал архиерейскую грамоту воеводе.

Тот угостил его чаем, тем и кончилась вся трагедия.

Трудно было Флиоринскому. Жизнь шумела, государство росло, имущества, дворянские умножались. Монастырь Сев- ский явно стоял на отлете.

Писали епископу из синода, чтобы сам он просился на обе­щание, то есть в отставку.

' Но епископ отвечал с горячностью о своем образовании и о том, что никто не может быть ему учителем.

И отвечали из синода язвительно:

«Весьма горячо вы пишете, и во всяком сердце производит ваша горячность холодность».

И тут тоскующий епископ решил женить Добрынина.

Была у Кирилла племянница, красная девица лет четырна­дцати. Позвал к себе преосвященный Гавриила и сказал:

—        О чадо, томится дух мой, преклони ухо ко мне.

Было сделано.

—        Женись на Софье, и буду я заботиться о тебе как о сыне.

И вдруг с гневом закричал:

—        Женись немедленно!

Добрынин ответил уклончиво и получил от епископа пер-< стень как обручальный, но в перстне был алмаз драгоценный, тоже от Николы Мирликийского.

Но время шло, Гавриил гулял с девушкой, даже чувство какое-то тронуло душу его. Женщин в монастыре мало, Софья была молода. Но шли грозные слухи, епископ был как бы уже не епископ.

Зачем было привязывать себя к коню раненому?

И Гавриил выжидал время, слова не давал, перетягивал сроки к посту.

Была ночь, и все спали, спал Гавриил, вдруг услышал стук в двери. И голос епископа.

Гавриил, зная епископские нравы и монастырские батоги, решил не сдаваться на капитуляцию.

Схватил он касаговское подаренное ружье, выставил дуло его в окно и закричал:

—      Кто пойдет на меня, того встретит пуля!

Из толпы вышел канцелярист Матвей Самойлов и сказал:

—      Советую вам сдаться.

Но Гавриил ответил:

—      Я не дошел еще до такого несчастья, чтобы нуждаться в ваших советах.

—         Да вылезай же, - продолжал Самойлов, - архиерей уже спит.

Архиерей действительно спал, а утром, проснувшись, уехал, повелев комнату Гавриила завалить.

Была зима ранняя, уже намело снегу.

Вьюга тянулась по земле тонким воздухом, походившим на ту ткань, что кладут на лицо мертвеца.

Был мрачен епископ.

Он остановил свою коляску.

Мороз был свыше двадцати градусов.

—      Подайте мне пива. Пойте теперь: «Достойно есть, яко воистину блажити тя, богородица...»

Вьюга неслась по земле, тянуло от горизонта, как из-под двери.

Мерзло пиво в стакане епископа.

Индевели волосы у певцов, куржавела шерсть на лоша­дях, пели дисканты, плакали, гудели, стараясь не открывать рта, хитрые басы.

—      Пойте, сволочи! - кричал епископ. - Не оставлять же мне ваши голоса!

ГЛАВА О СОБЫТИЯХ МОНАСТЫРСКИХ

В монастыре Гавриил проснулся и дверь попробовал, но оказалось, что дверь завалена.

Есть хотелось, день кончался.

День зимний короткий, а есть хочется.

Нужно было придумать, что делать.

Гавриил снял с пальца алмазный перстень, завернул в бумажку и написал на другой, канцелярской, своим почерком:

«Преосвященный владыко! Пожалованный мне перстень в знак имевшего быть бракосочетания моего с вашею племян­ницею возвращаю в знак вечного моего разлучения с нею, с вами и со всем светом».

Затем взял Добрынин бахтинский пистолет, сел на окно и начал его заряжать.

Послание это выбросил Гавриил через фортку, подозвав сторожа криком и показавши в окно пистолет.

Монастырщина любит события, пустились искать епис­копа, нашли его с певчими недалеко от монастыря.

Певчие уже не пели, а квакали, и сам епископ приустал.

Прочтя записку, вскричал епископ:

—      Гнать!

Не прошло и часу, как постучался епископ в двери Гавриила.

—      Жив ли ты, Авессаломе? Полно дурачиться, отвори!

Начались переговоры, и спросил Гавриил через дверь письменного увольнения и от консистории аттестат.

Бумаги эти были поданы ему через окно на вилах.

Потом впущен был епископ; он был мягок, устал и спра­шивал, почему противится Гавриил браку.

—      В брак вступая с племянницей вашей, - сказал Гав­риил, - боюсь я как бы кровосмешения..

Флиоринский промолчал,

ОТЪЕЗД РОССИЙСКОГО ЖИЛ БЕЛАЗА ДОБРЫНИНА

Невеста добрынинская в великий пост 1777 года скончалась,

Добрынин, погоревав несколько, начал собираться уже к отъезду окончательно.

Был у него друг, дворянин Луцевин, рыльской воеводской канцелярии служитель.

Побили его палками при секретаре за переписание челобит­ной от гражданства в сенат.

Били Луцевина палками, а секретарь смотрел на это с рав­нодушным смехом и нюхал табак.

Сидел потом Луцевин в тяжелых железах.

И в железа-то его посадили из жалости, потому что по не- благоустройству тюрем закладывали тогда ноги узников в брев­на и запирали эти бревна замком. Вот почему звались эти люди колодниками.

И набирали в одно бревно человек по нескольку, мужчин и женщин безразлично. Добрынин пожалел узника.

Луцевин из желез вылез и перешел в Севскую консисторию с чином канцеляриста.

Здесь подружился он с Гавриилом, вместе читали они «При­гожую повариху» и «Жильблаза» и вместе мечтали о дальних путешествиях.

Денег у Добрынина было,тысяча триста рублей, да серебро, да шуба лисья, да табакерка серебряная с двойным дном.

У архиерея наступили тревожные дни, ответы синодские но­сили характер пренебрежительный.

Попрощался он со служкой, сказавши с улыбкой:

—      Лучше будет - не вспомнишь, хуже будет - вспомнишь.

И углубился опять в чтение какого-то маленького француз­ского романа.

Побежали лошади, повернулся монастырь, скрылись ворота.

Башни боком пошли, переехала коляска через гулкий мост.

Стал Добрынин на коляске, смотрел на город, на архиерей­ский дом.

Колокольчик пел и прыгал под дугою коренника.

С горем сказал Добрынин:

—      Прощай, город Севск и архиерейский дом; прощайте, приятные минуты, которые промчались, как не были; прощай, архиерейское горькое пиво и архиерейская неверная любовь! Здесь, за стеною, получил я знания кубического корня, и рим­ской истории, и истории человеческого сердца.

А Луцевин, пьяный немного, как дворянину подобает, песню запел непонятную о дорогах, которые должны пропасть, зарасти.

Оглянулся ямщик, увидал, что не тароваты господа, но да­дут они в первый раз на водку.

Ударил по коням, приняли пристяжные, загремели своими бубенцами - и пошли, пошли, как костяшки на монастырских сче.тах, мелькать версты, к дальней роще поворачиваясь, стали ритмовать дорогу.

Ночевали в пути на постоялом дворе, который отмечен был вместо вывески срубленной елкой.

—      Куда же мы едем? - спросил Добрынин.

—      Туда, где платят и не бьют сильно палками, - ответил Луцевин.

—      Мне воинская служба не нравится, - сказал Добры­нин, - потому что сейчас война, заставят тебя брать окоп или драться с янычарами.

—      Да, - сказал Луцевин, - воинские офицеры мечтают о себе, что они принцы, а голы как бубны... Еще дед мой, - про­должал Луцевин, - в цеховые из дворян записался, когда го­сударь Петр требовал дворян на смотр.

—      Так ты теперь не дворянин?

—      Не вовсе.

Добрынин был слегка разочарован и сказал задумчиво:

—      А я, может быть, из дворян переяславских. - И, помол­чав, прибавил: - Но нужно нам дворянство добывать и не из суетности: земель плодородных и для конопли удобных много, а крепостных иметь одни дворяне могут. Не оскорбительно ли нам на украинских ярмонках видеть людей и среди них жен­щин пригожих, враздробь, поодиночке продаваемых и недоро­го... видеть и не иметь права купить?

—      Состояние это оскорбляет человечество.

—      Не цветет в нашей стране третье сословие, хочешь жить- будь дворянином.

—      Только дворянство делает у нас воздух для человека легким и как бы парижским, - прибавил Луцевин, - и дает шпагу. Нам чин нужен.

Помолчали оба.

Опять заговорил Луцевин:

—      Хорошо быть у богатых подрядчиков или откупщиков конторщиком или письмоводителем.

Колокольчики пристяжные, жестяные колокольчики греме­ли: «Хорошо бы, хорошо бы».

—      Хорошо! - говорил Луцевин. - Они знакомы с больши­ми господами и с генерал-прокурором, через которых не только сами себе выпрашивают чины, но и другим имеют случай вы­просить. Особливо при заключении в сенате контрактов.

Бежали вдалеке соломой крытые деревни, черный дым шел, как пар из ртов, из маленьких окошек под крышами.

Деревни были далеко.

Как искры, вдали сверкали кресты церквей, бежала дорога.

«Хорошо бы, хорошо бы», - гремели жестяные колокольчи­ки пристяжных. И басом гремел в ответ им колокольчик под дугой коренника.

—      Я желал бы, - сказал Добрынин, не в такт звону, - слу­жить при таможне: там денег, сукон, полотен, материи и раз­ного галантерейного и щепетильного товара пропасть. И тоже чины можно выпрашивать, крестьян покупать.

И тут загремели сразу все колокольчики, пошла телега под гору, и сказал Луцевин вдохновенно:

—      Присоединена к империи нашей Белоруссия, и разделе­на на две половины, и влита в российские губернии без остат­ка. Теперь образованы две губернии. Псковская - состоит она из пяти провинций; Псковской, Великолуцкой, Двинской, По­лоцкой и Витебской. И Могилевская есть губерния, и разделе­на она на три провинции: Могилевскую, Оршанскую и Рога- чевскую. А генерал-губернатором назначен над обеими граф Чернышев. И приказано уравнять жителей новоприсоединен- ных земель со старинными русскими подданными, дабы пресечь им повод на притязание какого-либо права на вечные приви­легии.

Кричал ямщик, бежали кони.

Говорил Луцевин:

—      По именному императорскому дозволению там губерна­торы сами жалуют в офицерские чины и не спрашивают сена­та, Там люди нужны. Там сейчас в Рогачевской таможне ди­ректором Петр Звягин, а был он, как и я, канцеляристом.

Кричал ямщик, гремели мосты.

Вдали искрами уже краснели кресты, потому что садилось солнце.

Гремели колокольчики: чин, чин, чин, чин...

НОВОПРИОБРЕТЕННЫЙ КРАЙ

Дороги в Белоруссии гладкие, и по обе стороны усажены березками.

Так приказал граф Захар Григорьевич Чернышев.

А почта в Белоруссии исправная, дома новопостроенные, запрягают расторопно и испуганно.

Почтальоны в куртках зеленого сукна, на лбу медный герб, на затылке номер.

Все новое. Хорошо метет новая метла.

И мосты во всю ширину дороги не пляшут, не гремят, толь­ко гудят.

А вот город Рогачев непригож.

Серые дома.

Костел, униатская церковь, и синагога, с высокой, крутой крышей.

Пустынные валы замка, поросшие травой, песчаные бугры посредине города, на берегу Днепра старый деревянный костел.

Здесь в Днепр вбегает река Друщь, и на узком мысе, по-белорусски рогом называемом, на узкой отмели живет город Рогачев.

Этот город, когда въехал в него Добрынин, весь состоял на казенном жалованье.

Наши счастьеискатели для начала пошли разыскивать Звя­гина.

Звягин узнал Луцевина не сразу.

Перебирали многое, вспоминали воеводские канцелярии, знакомых и признали наконец друг друга.

Но приняты наши путешественники были радушно.

За обедом сказал Звягин:

—      Сделали вы благоразумно: дома ничего не досидишься, а здесь место, так сказать, пустое и в людях неразборчивое. Есть у меня благодетель Сергей Козьмич Вязмитинов, знал он меня еще повытчиком.

Тут обрадовался Добрынин:

—      Не из рыльских ли он помещиков? Я знал подпоручика Ивана Вязмитинова.

—      Это брат его младший, - отвечал Звягин. - Но будем говорить по порядку. Наши таможенные должности, как всем известно, могут подкрепить состояние человека осторожного,

но для жаждущего разбогатеть должность наша скользка и па­губна. Благодарение богу, я, держась долга службы и важно­сти присяги, не состою ни под судом, ни под ответом и уповаю на будущее.

Разговор счастьеискателям понравился. -

Луцевин произнес:

—      Мы люди осторожные и служившие. Скажите, полон ли у вас положенный комплект?

—      Полон, - отвечал Звягин. - Но будет ли он полон завт­ра? Тут нужно связаться с человеком одним, господином Хам- киным. Он хорош с правителем канцелярии Алеевцевым, а тот может губернатору поднести любую бумагу.

День следующий прошел в беготне. Приятели познакоми­лись с людьми замечательными.

Например, узнали они таможенного кассира Киселевского, бывшего камердинера севского воеводы.

Теперь он уже получил вольность и шпагу.

Узнали они также некоего человека во фраке серо-светлого камлота.

Человек этот оказался князем Горчаковым, и служил он вместе с бывшим камердинером и давал советы - поступить не по таможенным делам, а по прокурорским.

Старик Хамкин встретил приятелей холодно и показывал пакеты, на его имя присланные.

На пакетах действительно было написано: «Его благородию г-ну Хамкину».

Князь Горчаков принял Добрынина и Луцевина без чинов. Обед был в четыре кушанья.

За обедом сидели хозяин с любовницей Парашей, женщи­ной ветреной и не грубого свойства.

После обеда княжий слуга Никашка играл на гуслях, а Па­раша пела, и тут Добрынин показал все свое дарование и ар­хиерейскую науку и пел и по слуху и по ноте.

После обеда Луцевин лег спать.

Но Добрынин, как человек практикованный, вином не был свален и пошел гулять в сосновый лес у города, прошелся по берегам Друци и Днепра.

Речной ветер обдул-хмель.

В шесть часов Добрынин, ясный, как стеклышко, был у Вязмитинова.

Вязмитинов, человек уже пожилой, в костюме степенном, принял Добрынина и благосклонно сказал:

—      Люди нам надобны, мы край русскими, так сказать, за­селяем. Но места при мне нет никакого, кроме одного сторубле­вого. Если нужен вам более чин, чем жалованье, я обещаю это

’ место вам попросить.

«Первым счастьем не бракуй», - подумал Добрынин и отве­тил с поклоном, столь низким, сколько позволяет человеческое сложение:

—       Известно вашему высокоблагородию, что человек без чи­на в России почти что человек без души. Если будет ваша ко мне милость, я другого места не ищу.

—       Ну ладно, напиши просьбу по форме.

—       Позвольте, ваше благородие, после просьбы съездить в Могилев.

—       Что тебе там делать?

—       Познание губернского города необходимо при службе, да и приятеля мне нужно проводить.

—       А что ты об нем суетишься? Слыхивал я, что он при молодости уже занимался ябедническими делами.

—       Я этого не слышал, однако, может быть, и правда, а может быть, это и недоброжелательство. Он еще не устарел, и время научит его, как с людьми жить на земле.

Так говорил Добрынин, помня монастырское правило: «Не предавай с поспешностью».

—       Все может быть, - сказал Вязмитинов. - Но поезжай в Могилев да привези мне оттуда ведро или два вишен, у нас их в этом году нет.

В десять часов утра просьба была подана, и воевода ее принял и, прочитав, сказал:

—       Очень хорошо. Нам добрые люди надобны.

А в прошении было прописано Добрыниным почти по не­чаянности, что происходит он из малороссийских дворян.

И опять пошли, побежали пестрые от теней новопосажен- ных березок белорусские дороги.

Запестрели сквозь белые березовые стволы белорусские поля.

В Могилеве обеды были дороги.

Город переполнен различного рода имущими службу мо­лодыми людьми.

За обедом решили две вещи.

Первый пункт: выпить польского меда понемногу.

Мед этот сразу лишил приятелей ног, но не ясности головы.

Также решено было: Луцевину вступить на службу и при открытии наместничества искать местов не низких и не упускать случая в приобретении чинов, так как по здешним местам они люди ценные.

Луцевину на другой день повезло.

Назвал он вице-губернатора Воронина его превосходи­тельством, и тот вспомнил родственников Луцевина и сразу на службу принял.

И разговора о дворянстве Луцевина так и не поднялось.

Кафедральный собор, на елизаветинские деньги построен­ный, был велик, бел и пуст.

Несмотря на праздничный день, была полна зато губерн­ская канцелярия, она кишела множеством приказных и ново- пожалованных в обер-офицеры.

Новые позументы и пуговицы сияли.

Люди хохотали, шатались, как на рынке, посыпали пуд­реные волосы из песочниц и резвились всячески.

Луцевин поступил в эту ораву сразу и продвигался впо­следствии с успехом, о чем, может быть, и будет упомянуто.

С некоторой грустью уезжал еще не пожалованный чином Добрынин из веселого Могилева.

Он не забыл купить два ведра вишен, насыпал их в бо­чонок.

Вот опять Рогачев, и крутая синагогальная крыша, и ев­реи в длинных сюртуках и белых чулках. Вот опять и речка, скучно впадающая в Днепр.

Вязмитинов принял Добрынина сперва с интересом.

—      Ну-ка, покажи вишни, - сказал он.

Бочонок был представлен.

—      Друг, - сказал Вязмитинов, - скупой, но умный, пере­ложил бы вишни вишневым листом, и они бы в дороге не поби­лись. Мудрый залил бы вишни французской водкой, а она про­дается в Могилеве по четыре рубля ведро. Неосторожный и нерадивый же привез вишни битые. Грустно мне, но тебе с чином придется подождать.

СЛУЖБА, СТИХИ И САНКИ...

Вязмитинов, в чин Добрынина не произведя, уехал в Рыльск к отцу гостить.

Остался Гавриил один в канцелярии; канцелярия была в избе, хозяин которой был переименован уже в канцелярского служителя.

В темной каморке, где стоял стол канцелярский, бегали еще не переименованные черные тараканы.

Замазавши и заклеивши все щели, особенно вокруг ко­сяков, и забелив их, стал работать в этом приюте правосудия Добрынин не очень радостно.

В канцелярии был сундук, в сундуке - дела, не внесенные в опись.

Делать, в сущности говоря, было нечего. А у князя Гор­чакова Параша хорошо пела, гусляр играл, и первый раз в жизни Добрынин пел для себя, правда, за чужое, даровое вино.

Сюда часто приходил господин Шпынев, ученик славного Ломоносова. Он был человек необычной образованности.

И сам Добрынин различал ямбы от хореев, знал, что та­кое рифма долгая, богатая.

И только неполное знание мифологии удерживало его от сочинительства.

Но тут помогал приятелям славный мифологический сло­варь.

Шпынев же писал стихи без мифологии.

Здесь сочинялись стихи сатирические на разного рода лю­дей в городе.

Например, на господина Хамкина было написано стихо­творение:

Хозяин здесь живет пространные гортани,

Во храме божьем, что ревет, без всякой дани.

Господин Хамкин на эти стихи рассердился и считал их негодными.

Косился на приятелей и воевода Малеев.

Предложено было Добрынину являться в общую канце­лярию, зауряд со всеми, и, может быть, совсем бы погиб господин Добрынин, - потому что именовали уже его господи­ном, - если бы он не читал книгу, называемую «Светская школа, или отеческое наставление сыну об обхождении в свете».

Книжка была интересная. Подарил ее Добрынину Шпынев.

А Горчаков с обидностью, когда увидел Парашку, на Доб­рынина глядящую, в книге этой ногтем отметил речь Аристипа:

«Ты сам знаешь, что шляхетство человеку высокие мысли дает и ни до каких подлых дел его не допускает. А все первые дела камерной службы и в глазах у дворян презренны. Всем высшим надобно кланяться, а перед знатными купцами пол­зать, а притом бы к знатным людям ход иметь, у которых ка­мерные служители через лакеев, женщин и через людей бояр­ских вкрадываются, а дворянству все сие подло, мерзостно и противно».

И далее:

«Кто в камерный чин из бедности, да и подлого рода пой­дет, то во всякие, а особенно пользу приносящие, дела без стыда и боязливости вступает, зная то, что ему хуже и беднее быть невозможно».

Прослушав эти слова, Добрынин вынул из кармана слу­чайно унесенную от епископа своего табакерку, поиграл ею в рассеянности и произнес бледным голосом:

—      Да, просвещение...

Придя домой, Добрынин сел писать стихи и писал до утра, а утром увидал с изумлением, что стихи написаны им не на Горчакова, а на Шпынева.

Стихи эти были забыты им как бы случайно на столе в канцелярии общей.

Прокурор прочел их без рассеянности.

А вечером Добрынин был уже приглашен в компанию пер­вых чиновников города, и дан ему был вхожий стакан, и тут он стихи прочел, и все много смеялись.

А стихи эти были следующие:

Что чадна голова, глаза, лицо окисли,

Что брюхо на иоги, чело на нос обвисли, г В смердячей хижине гнилой свой труп скрывает,

С похмелья весь дрожит, свирепо ртом зевает,

То славный муж Шпынев, что всем чертит стихи,

Не зря на свой порок и пьяные грехи.

С тех пор участь Добрынина поправилась, он был даже уволен от обязательного сидения в канцелярии, но позволение это употреблял с умеренностью.

К князю Добрынин продолжал ходить, но принимали его уже с умеренностью и холодностью.

По первому зимнему пути вернулся из отпуска и благо­детель Вязмитинов.

Вернувшись, позвал он к себе Добрынина и сказал:

—      Много ли у тебя в Севске денег оставлено?

—      С тысячу рублей. Но получить их одним разом трудно, потому что розданы они под проценты.

—      Привез бы ты их сюда, здесь дадут тройные проценты. Я тебе это устрою.

Добрынин сообразил, что, значит, проценты будут четвер­ные, и сказал:

—      Лучше мне было в Севске показаться с новым чином.

И на двадцать шестом году жизни своей был объявлен в

приказе Добрынин коллежским регистратором и смог вдеть наконец шпагу в карман своего кафтана.

Даже Рогачев как будто изменил весь свой вид.

А и чин-то был весь - провинциальный протоколист.

Получил Добрынин приказание заехать из Севска в Рыльск, к родственникам Вязмитинова, и твердо дал себе сло­во все поручения выполнить.

И вот опять Севск и река Сева под голубым льдом. И вот обе части города - и городская и Замарицкая, - а вон и река Марица. Зимой она кажется оврагом.

Вот дымится паром мучная мельница на плотине.

—      Здравствуй, Севск! А раньше я тебя и не видел.

Питейных домов десять. Гостиный ряд, лавок сорок три, церкви три. городские. А вот Троицкий девичий монастырь о четырех башнях, и в нем две каменных церкви и семнадцать монахинь.

» Хорошо, что не остался Добрынин в монастыре.

А вот и фабрички краснотерочные, и вот, наконец, Спас­ский монастырь и каменная ограда, и две церкви - одна ка­менная, а другая деревянная, та самая, из которой таскал Добрынин щепки.

Архиерея в монастыре не. было. Архиерей был в Орле.

Мать свою Добрынин посетил и при ней проделывал шпаг гой различные движения, а она ахала радостно.

Прочие шпагу менее радовались, и секретари бурчали вполголоса, что все наместнические чины не настоящие, а только зауряд-чины.

Но мудрость уже гнездилась в сердце Добрынина.

Недаром прочел он уже и книжку «Светская школа», и «Грациан, придворный человек», и многие другие полезные книги.

В Рыльске купил он за пять империалов модные санки. А пять* империалов были в то время деньги большие.

Санки были лакированные по светло-зеленой краске, в приличных местах выложены бронзой; 'подушки триповые и полость на медведях.

Саночки эти Добрынин поставил на другие, рабочие санки, чтобы в дороге их не разбить. А в санки поставил ящики с английским пивом и ящики завернул в сено, помня судьбу Могилевских вишен.

А деньги спрятал, так как и сам умел брать четверные проценты.

Дорога была хорошая, гладкая. Небо голубое, шуба теп­лая. До Рогачева доехали благополучно.

Иван Козьмич Вязмитинов принял господина Добрынина с интересом.

И спросил сразу:

—       Деньги привез?

Протоколист поклонился по-граждански и ответил:

—       За краткостью и внезапностью времени сдали мне только триста рублей, которые при сем и прилагаю.

Вязмитинов сделал невеселое лицо.

Добрынин поклонился с грациозностью и прибавил:

—       В награду этого от меня недостатка привез я для вас санки подарочные.

—       Езди, братец, сам, - сказал Вязмитинов сурово.

—       Прошу посмотреть, я их приказал поставить здесь, в больших сенях.

Вышли в сени.

Улыбка непрошеная раздвинула почтенные губи благо­детеля.

Санки были двухместные, а третьему на запятах, и так уютны, и так легки.

—           Нужно будет, - сказал Вязмитинов, - поискать для таких санок у купцов рысака.

И открыл медвежью полость, приговаривая:

—      Ну и богаты! А здесь что за сено?

—      Это чтобы не побились бутылки с английским пивом,

—      Ну, братец, ты великий мастер ездить в отпуска, чинок ты износишь быстро, быть тебе когда-нибудь при первой звезде.

К ЗВЕЗДАМ

Весною приехал Луцевин из Могилева. И был Луцевин уже секретарем.

А Добрынин был только протоколистом. Даже небо слегка над ним пожелтело.

А между тем наступало время открытия Могилевского на­местничества.

Не спал Добрынин по ночам и то вздувал, то тушил огонь. И с ним самим чуть не начинались припадки лунатические.

«Вот, - думал он, - и санки, и не я в них прокатился».

Но благодарность жила в тучном сердце господина Вязмитинова.

На просьбу об отпуске в Могилев не только он отпуск дал, но дал два письма: одно - к полковнику Каховскому, а дру­гое- к брату своему, к самому генералу-адъютанту Вязмитинову.

И сверх того поцеловал Добрынина в лоб и сказал:

—      Поезжай, умница.

Добрынин бросился было милостивцу в ноги по монастыр­скому обычаю, но как-то уперся в эфес своей шпаги и на йо­гах устоял.

Так действует на человека благородство.

Каховский принял письмо ласково и адресовал тотчас просителя к господину Алеевцеву.

Алеевцев был человек замечательный.

Стиль он имел краткословный, ясный, отрывистый, знал законы гражданские и представлял собой уже чиновника но­вого времени, хотя любил пить и за пьянство сидел часто под караулом для протрезвления.

Но вино не заставило еще господина Алеевцева отолстеть, он имел живые голубые глаза, был белокур и не то чтобы очень полон, но несколько толстоват.

Прочитав записку Каховского, Алеевцев спросил:

—       И что же вам надобно?

Добрынин поклонился не так низко, чтобы не подумали, что он проситель бесплатный, и сказал:

—       Чин и при открытии наместничества место.

—       Очень хорошо. Получишь. Приходи чаще в канце­лярию.

Радостный прибежал Добрынин домой и рассказал Луце­вину об успехе.

Но провинциальный секретарь известие это принял хо­лодно и сказал.

—       Походишь...

Канцелярия была светлая, порядок в ней уже установил­ся, уже не бегали люди, не посыпали друг другу головы из песочниц.

Скрипели перья, шелестела бумага, просители говорили вполголоса.

Добрынин ходил, переписывал, что давали. Прошла не­деля.

Передавая бумагу Алеевцеву, Гавриил в нее вложил пять­десят рублей.

Алеевцев поднял на Добрынина голубые глаза и спросил:

—       А, это ты... А как тебя зовут?

—       Гавриил Иванович Добрынин, - ответил протоколист.

—       Ну хорошо, Гавриил, я помещу тебя в расписание на регистраторскую вакансию при губернаторе.

Речь эту с вытянутой шеей слушал переписчик у сосед-. него стола.

И едва вышел Алеевцев из комнаты, поднялся шум, крик и заглушенный вопль.

—       За что, - говорили, - черт из болота помещен при гу­бернаторе? Он без году неделя, а мы здесь уже день и ночь трудились.

В этот момент господин Алеевцев вернулся в комнату.

Наступило молчание. Алеевцев сел в свое кресло и, не поворачиваясь к чиновникам, так сказать задом, им ответил:

—       Молчите, дураки! Ведь всех вас нельзя поместить при губернаторе на одно место, а этакий человек при нем надобен.

И вдруг, повернувшись, закричаЛ:

—       Молчать! Не разговаривать! А знаете ли вы, что такое правописание?

Только скрип перьев полчаса раздавался в канцелярии.

Но Добрынин на правописание не надеялся.

И через несколько дней подал переписку опять-таки с пятьюдесятью рублями.

Алеевцев посмотрел на него ласково и спросил только:

—      А по батюшке тебя как?

—      Иванович, - сказал Добрынин.

—      Ну, Гавриил Иванович, я сейчас напишу предложение с одобрением твоих трудов и способностей, которые самим превосходительством замечены, и произведу я тебя... Впро­чем, пойдем в соседнюю комнату.

В соседней комнате Алеевцев продолжал:

-' Произведу я тебя в губернские секретари, это зна­чит- через чин.

Бумага была написана, но, к ужасу Добрынина, положена под сукно. •

—      Как же-с? - произнес он.

—      Надобно, Гавриил Иванович, время выбрать для подписания.

На другой день Алеевцев запил, запил дома и пил глухо и крепко.

Дом на запоре, а у дверей солдат Данилка Цербер, хотя и двуглазый.

И тщетно стучался Добрынин и давал Данилке и рубль, и два.

Данилка молчал, дыша в лицо Добрынина луком н водкой.

Только позднее узнал Гавриил Иванович, что Данилка брал не менее двадцати пяти рублей, и тут оказалось, что кур­носый провинциальный секретарь Теплынин вычистил из списков добрынинское имя и вписал свое, потому что список еще не был подписан губернатором. Добрынинское же имя вписал вместо своего на вакансию повытчика к наместниче­скому правлению.

Это значит - классом ниже и на шестьдесят рублей меньше жалованья.

Пришлось действовать уже решительно.

Явился Добрынин к Каховскому, и выслушал он от него только слова: «Очень хорошо».

Но Гавриил Иванович кланялся и не уходил.

Каховский посмотрел внимательнее и прибавил:

—      Пойди часу в десятом © губернаторскую канцелярию и скажи от моего имени, чтобы о тебе доложили губернатору, и я там буду.

Так вышел Добрынин на улицу и подумал:

«А не зайти ли мне к господину Вязмитинову? Санки-то ведь были с медведями».

А Вязмитинов как раз прибыл от графа из Полоцка и квартировал в городе.

Добрынин вошел без доклада.

Вязмитинов сидел за столом, в мундире, над бумагами.

Гавриил Иванович поклонился и начал пространно гово­рить о своем почтении и о том, что брат Иван Козьмич кла­няется.

Генерал-адъютант встал, вышел на середину комнаты и спросил быстро:

—       Давно ли ты его видел? Где ты служишь? Зачем ты здесь?

Добрынин ответил с быстротою:

—       Ищу чина и места, больше по милости, нежели по за­слугам. Видел две недели тому назад, зовусь Добрынин, на­хожусь в сомнении.

—       А, санки, - вспомнил генерал-адъютант. - Пиво твое, как же-с, ко мне было даже переслано.

И тут вошел Каховский.

И, увидя просителя уже разговаривающим с генерал- адъютантом, сказал:

—       Как же, как же, к десяти часам?

И в этот момент в комнату вошел человек малороссий­ский, с большой головой, с бледно-серым лицом в веснушках. На голове был тупей, наподобие распущенного паруса или крыльев ветряной мельницы. Косичка была спрятана в коше­лек темно-вишневого цвета. Кафтан был тоже темно-вишне­вый, с золотыми петлями. И под левым плечом шапо-ба.

Человек вошел и заговорил быстро по-французски. .

«Так вот какие они, парижане!» - подумал Добрынин, вспоминая епископа.

Но Вязмитинов спросил гостя по-русски:

—       Как вам показался Могилев, господин Полянский?

В канцелярию губернатора Добрынин был впущен без об­ряда стояния в передней.

Губернатор молча взглянул на Добрынина.

Полковник Каховский дал знать, чтобы Гавриил Ивано­вич вышел.

Смотр кончился.

В канцелярии спросил Добрынина молодой губернский секретарь:

—       Где же те предложения провинциальной канцелярии, о которых вы сказали господину Каховскому, что они напи­саны Алеевцевым о произведении вас секретарем?

—       Вот здесь, на столе, под сукном, - ответил Добрынин, приподнимая красное сукно.

Бумага еще лежала на месте.

Через час вышел Каховский и сказал:

—       Поздравляю вас губернским секретарем.

—       Кому это сказано? - спрашивали друг друга в канце­лярии.

—       Это мне! - сказал Добрынин.

—      Э, брат, видно, тебе не наше горе.

Уже не обер-офицером был Добрынин, а штаб-офицером.

Тут подошел к нему господин Каховский и сказал:

—      А того мопса, секретаря Теплынина, который имел глу­пую дерзость вычистить ваше имя в списке, приказано по­местить на канцелярийское место в ваше распоряжение. Вы ему шкурку потрите.

Если бы не шпага, пал бы Добрынин в ноги госпо­дину Каховскому, но шпага опять уперлась в землю, и тут вышел Полянский легкой своей парижской походкой и ска­зал по-русски:

—      Этот новый губернский секретарь имеет даже манеры благородные.

«Спасибо тебе, шпага!»

Господин Каховский же посмотрел на Добрынина с ласко­востью и сказал:

—              Благодарите господ Вязмитиновых.

Но труден путь к звездам.

«А Алеевцев, - правда, не он представил, не он написал, - а если он отметит, или переведет, или отставит?»

По могилевским улицам бежал новый губернский секре­тарь. Вот и деревянные пилястры дома Алеевцевского, и вот дверь.

Служка мысленно произнес:

«О великий Данилка, сын слепого и мгновенно проходя­щего случая, о верный страж у врат великого письмоводи­теля, о могущий цербер, сжалься!»

Затем сказал громко:

—      Слушай, я прислан с запиской от полковника Василия Васильевича Каховского. Вот от него записка, записка очень важная, каких еще не бывало от начала всех секретарских ворот и сторожей Данилок.

А просунул Добрынин в щель не записку, а ассигнацию двадцатипятирублевую.

И дверь тихо открылась.

И тут в эту же дверь боком полез советник камерной экс­педиции Петр Ильич. Сурмин.

Но в Сурмииа уперся крепкий Данилкин локоть. И голос Данилки произнес:

—      А вас, сударь, не велено пускать.

Но Сурмин отвечал с находчивостью:

—      Ты, Данилка, не знаешь, что ты назначен уже сторо­жем к нам в наместническое правление, и я тебя там закатаю.

И рука Данилкина опустилась.

За сенями, за коридором, сидел пьяный, но не слишком, Алеевцев, в мундире, но без штанов.

—        Очень рад, - сказал он, - что вы сами, Гавриил Ива­нович, о себе порасторопничали. И правильно вы сделали, что ко мне зашли, потому что я вас запишу не семнадцатого мая, как вы пришли, а тридцатого апреля, потому что в мае месяце кончилась власть губернатора давать чины и вы без меня были бы как бы не произведены.

И тут на стол сама поползла еще одна пятидесятирубле­вая бумажка.

Так разговаривая, просматривал Алеевцев губернатор­ские дела и вдруг, может быть, и для форсу, разодрал одно из губернаторских предложений.

Алеевцев поднял свои голубые и пьяные глаза и сказал:

—        Тут спорное дело между камерной экспедицией и гу­бернатором, и лучше приберечь Михайла Васильевича. А вы сейчас возьмите предложение в Рогачевскую провинциаль­ную канцелярию и скажите там, чтобы написана была резо­люция: «Представить рапортом в камерную экспедицию о вычете с вас в казну за чин». Вот и будет вид, что бумажка залежалась в регистрации и производство правильное. А я вас определю не в камерную экспедицию, а в казенную палату, к людям новым, к самому парижанину Полянскому.

Добрынин был рад радостью почти испуганной. Но назавт­ра приключилось происшествие.

Пришла бумага от Вязмитинова, что изумляется, для чего не едет Добрынин обратно к должности. Дело было соленое, потому что именем Вязмитинова Добрынин уже злоупот­реблял.

Пришлось ехать в Рогачев. Тут оказалось, что Вязмитинов не очень рад новым позументам Добрынина.

Пришлось опять немножко пожать из себя масло. Сумма, которая была здесь заплачена, неизвестна.

Но тут пришла еще бумага от Алеевцева, чтобы прислан был находящийся при комиссарской канцелярии господин Добрынин как служащий казенной палаты.

Выехал Добрынин ночью и всю дорогу смотрел на звезды.

О ПАРИЖАНИНЕ, ГОСПОДИНЕ ПОЛЯНСКОМ

Город был Могилев немалый. Был там господин Гамалея, правитель канцелярии, известный масон, но история его не уложится в этой книге; были там губернатором сперва граф Чернышев, а потом господин Пассек, а епископом Георгий

Конисски.й.

Про Конисского будет еще говорено, поговорим о Пассеке.

Пассек был из тех лейб-гвардейцев, которые в смутный день возвели Екатерину на престол российский.

Был Пассек собою, как гвардеец истинный, высок. Имя ему Петр Богданович.

В заговоре считался одним из первых. Его пытались арестовать, и с того ареста начался переворот. За переворот получил он гвардии капитана, и двадцать четыре тысячи руб­лей, и село под Москвой, и мызу в Ревеле, а через год еще четыре тысячи рублей и по тысяче рублей ежегодно.

Был он потом губернатором Могилевского наместничества, а с 1771 года - генерал-губернатором Белоруссии, наместо графа Чернышева.

При нем-то и расцвел господин Полянский.

Полянский, дворянин казанский из средних, служил в Си­бири, отличался исправностью, а в 1771 году, живя в Швейца­рии в целях лучшего образования, подружился с Вольтером.

Он был из русских, влюбленных в парижскую Триумфаль­ную арку.

Любил его сам Вольтер и писал о нем письма пресвет- лой Екатерине:

«...B пустыне моей теперь находится ваш подданный, г. По­лянский, уроженец Казанского вашего царства. Не могу я его довольно выхвалить за его вежливость, благоразумие и признательность к милостям вашего императорского вели­чества».

Во втором письме, от третьего декабря:

«...Г-н Полянский делает мне иногда честь своими посе­щениями. Он приводит нас в восхищение делаемым им опи­санием о великолепии двора вашего, о вашей снисходитель­ности, о непрерывных ваших трудах и о множестве великих дел ваших, кои вы, так сказать, шутя производите. Словом: он приводит меня в отчаяние, что мне от роду без малого де­вяносто лет и что я потому не мог быть очевидным всего того свидетелем. Г. Полянский имеет чрезмерное желание увидеть Италию, где он мог бы более научиться служить вашему им­ператорскому величеству, нежели в соседстве к Швейцарии и к Женеве. Он сколько очень умный, столько и очень добрый человек, коего сердце с истинным усердием привержено к ва­шему величеству».

На сие императрица отписала:

«...Господину Полянскому, принятому вами под ваше за- щищение, приказала я доставить деньги, потребные для его путешествия в Италию, и думаю, что он их в самый сей час получил».

В третьем письме, от одиннадцатого декабря 1772 года, Вольтер писал:

«...Я получил печальное известие, что тот Полянский, ко­торый, по воле вашей, путешествовал и которого я столько любил и почитал, возвратившись в Петербург, утонул в Неве. Если это правда, то я чрезмерно сожалею. Частные несчастья всегда будут случаться, но общее благополучие вы устраи­ваете».

И в четвертом письме, от третьего дня января 1773 года:

«...Г-н Полянский уведомляет меня, что он не утонул, как мне о том сказывали, но что он, напротив, в тихом приста­нище й что ваше величество пожаловали его секретарем ака­демии».

Вот кто был Полянский.

Не потонул господин Полянский, но были у него разные приключения.

Было у него в Москве любовное приключение, и увез он в карете чужую, господина Демидова, жену, и от погони полицейских отбивался шпагой, и за это, а также за дерзкие ответы был приговорен сенатом к тому, чтобы отрубили гос­подину Полянскому предерзостную правую руку.

Но Екатерина-императрица была еще в то время женщина зауряд-молодая, подобно тому как в Могилеве были все чи­новники зауряд-чиновниками, и показалось всемилостивей - шей императрице делом это веселым и рыцарством, и Полян­ского она простила.

Граф Чернышев Полянского выпросил к себе в наместни­ческое правление, уверяя государыню, что сам он, граф, в мо­лодости был так же предприимчив.

Уже постарело наместничество, и износились ливреи швей­царов, и потускнели медные булавы на малиновых перевя­зях, а Полянский все цвел и при Чернышеве и при Пассеке.

Пассек интересовался только лошадьми, любовницей и сыном побочным.

Полянский же был честолюбив.

Знание языков и литературы, и танцев, и карт, и скорая мысль, и счастливая память делали Полянского в губернии как бы диктатором.

Он сажал дерзких и глупых дворян в караульное, неис­правных секретарей и служителей ссылал туда же, а с ме­щанами слов не терял, а просто приказывал повиноваться в безмолвии.

Многие пытались сцепляться с Полянским в спор, но он всегда выходил победителем.

И был он в губернии самый большой человек, хотя и роста имел два аршина два вершка, считая вместе с каблуками.

Проезд государыни Екатерины - она же солнце - в 1779 году был годом для Могилева замечательным. Через город в мае месяце проехала, - чтобы здесь на галеры сесть к дальше следовать уже Днепром до самого Херсона, осмат­ривать заведения вновь приобретенных губерний - в мае проследовала через Могилев божественная Екатерина и с ней под именем графа Фалькенштейна император австрийский и римский Иосиф Второй. Он ехал инкогнито и прибыл в Мо­гилев за день до императрицы.

Росту он был среднего, лица немецкого, то есть более тем­но-красноватого, нежели белого.

Ходил он в зеленом гарнизонном мундире и не привлек бы к себе внимания, если бы губернатор Пассек не поклонил­ся ему слишком низко.

Вечером в саду Могилевского архиерея губернатор разго­варивал с графом Потемкиным.

Добрынин ходил по городскому валу, с которого в саду все было видно.

. Император был больше всего похож на столяра или пере­плетчика. Потемкин, человек роста крупного, крепкого сло­жения, но немного отолстелый, был одноглаз, но это, каза­лось, не портило его лица. Он стоял, разговаривая с импера­тором; оба были без шляп; шляпу Потемкина, усеянную дра­гоценными камнями и на взгляд тяжелую, держал адъютант.

Император свою шляпу держал сам и разговаривал с По­темкиным заинтересованно.

Потемкин зевал, грыз ногти и, казалось, скучал.

Добрынин весь обратился в зрение.

«Так вот он, смоленский семинарист, получивший медаль в Московском университете, собеседник монахов Заиконоспасских. Он, счастливый соперник Орлова. Недавний вах­мистр и ныне князь светлейший, прославленный победитель Оттоманской Порты, князь Римской империи, основатель Херсона, магистр ордена князя Владимира равноапостоль­ного, шеф кавалергардского полка и всех орденов кавалер, увенчанный самой императрицей лавровым венком, осыпан­ным изумрудами и бриллиантами, и даже, ко всему, кошевой батька запорожских казаков и войска черноморского.

Вот он зевает и грызет ногти».

Ночью Добрынину не спалось, и чин губернского секре­таря казался ему маловатым.

Ах, слава!

Ее величество прибыла в город с конвоем кирасирского полка. Проехала сквозь Триумфальные ворота, специально построенные. В соборе встретило государыню духовенство, и Георгий Конисский произнес речь свою знаменитую.

Речь была столь высокопарна, что знаменитый иерарх сам приподымался на цыпочки.

Речь эту я не приведу, но дам извлечение из ее начала:

-      «Оставим астрономам судить, солнце ли около нас ходит или мы с землею около его обращаемся. Наше солнце около нас ходит. Исходиши премудрая монархиня, яко жених, исходяй от чертога своего. От края моря Балтийского до края моря Евксинского шествие твое, да тако не един укрыется благодетельный теплоты твоея. Тецы убо, о солнце наше, спешно! Тецы исполинскими стопами; в западу только жиз­ни твоея не спеши, а в противном случае мы уцепимся за тебя и потребуем, как Иисус Навин: стой, солнце, и не движися, дондеже вся противная намереньям твоим победиши».

Солнце это имело вид слегка одутловатый, невысокий. И сперва кланялось земно, потом устало и село на место, на­рочито приготовленное.

Место было с барьером, и богомольцы даже не видали, что солнце, вздыхая молитвенно, спокойно раскладывает пасьянс.

Что касается Георгия Конисского, то получил он за эту речь крест с бриллиантами. А Пассек для раздачи людям по­лучил целую шкатулку с табакерками, часами и перстнями. Но дела бывшего лейб-гвардейца были так плохи, что решил он вещи не раздать.

Затем была заложена церковь имени святого Иосифа, и здесь Георгий Конисский опять сказал речь, а императрица ответила ему кратко и невнимательно.

Здесь же было произведено пожалование многим шлях­тичам с переименованием в русские чины.

И многие из пожалованных не понимали, почему нет у них полков, если они названы полковниками.

Екатерине Георгий Конисский нужен был меньше шляхты, и поэтому старый архиепископ был принят холодно.

Нужно было мириться с дворянством по общему порядку империи, которая в это время на дворянстве держалась.

Православные же и униаты были крестьяне. И делать униатов православными было преждевременно.

Толпилась шляхта в наместнической канцелярии, спра­шивала, что такое титулярный советник и что такое надвор­ный советник.

На эти вопросы чиновники огрызались, потому что сами не были произведены.

Наконец при звоне колокольном императрица отбыла.

На отбытие ее смотрели одни нервные и любопытные евреи..

Белорусы же отнеслись к проезду императрицы и римского императора с равнодушием. Солнце Екатерина белорусов скорее пекло, чем грело.

ГОСПОДИН ПОЛЯНСКИЙ И ГАВРИИЛ ИВАНОВИЧ ДОБРЫНИН

ЖИВУТ РЯДОМ

Полянский ездил по всему наместничеству, все расспра­шивал, все записывал, брал образцы грунта. И вскоре знал он хорошо всю болотистую, лесистую Белоруссию.

Знаниями своими он любил хвастаться и, даже расспро­сивши про какого-нибудь помещика, заранее любил огорошить того, назвав прямо по имени-отчеству.

Зато Добрынину все это казалось пустой фарсой и напо­минало даже действия монастырских затворников, которые че­рез прислугу разузнавали разные сведения о наиболее знат­ных богомольцах, чтобы поразить их ясновидением.

Знал Добрынин, что предместник его, выйдя из губерн­ского правления, положил в ссудную сохранную казну витеб­ским иезуитам пятьдесят тысяч рублей.

И все время искал он, чем и как ему начать и за что при­ниматься.

И оказалось, что приниматься нужно за мачтовый лес.

Лес рубили казенный под именем помещичьего и сплав­ляли по Двине в Ригу, а из Риги за границу.

Лес был товар нужный, и в Риге весь лес был запродан на много лет вперед.

Добрынин посмотрел в законах, относящихся к этому делу; законов этих оказалось по справочнику юридическому одних названий шесть страниц.

И тогда понял господин Добрынин, что здесь можно набо- гатиться.

Оказалось, что лес идет и в другую сторону, и оказалось также, что светлейший князь Потемкин подарил генерал- губернатору Пассеку казенного, Петром клейменного дубо­вого леса две тысячи десятин близ селения Маяки.

Селение это находится между Бахмутом и Таганрогом, и, кроме сего леса, в двухстах верстах другого нет.

Лес этот был заповедный и дорогой; документа у Пассека на лес не было никакого, кроме приватного письма Потем­кина.

На Черном море строили флот, а лес, да еще чужой, для этого годился, рубить нужно было со скоростью.

Съездил по поручению Пассека Добрынин в Таганрог, увидел - снегу много, дров нет, топят тростником, икра де­шева, воды мало.

Но лес, оказалось, продавать трудновато за неимением документов. Нашелся, впрочем, храбрый человек, который купил заповедник, стоящий не менее ста тысяч, за тридцать пять тысяч.

Нужно было торопиться.

И Потемкин и сама императрица были смертны. А что сказал бы будущий император Павел Петрович о продаже чужого казенного леса, еще было неизвестно.

Полянский же цвел вовсю, в дела каверзные не влезал, но вводил в губернии правление как бы европейское. В свобод­ное же время занимался искусствами.

Был в городе любительский театр, где играла роль героинь девица фон Бринк, уже двадцать четыре года имеющая.

Полянский заходил туда и на французском диалекте лю­бил объяснить госпоже фон Бринк мысли славного Дидро, утверждающего, что актер не должен иметь чувства, им на сцене изображаемые.

—           А потому, - говорил господин Полянский, - вы с ва­шей душой, можно сказать, чувствительной и великой, геро­иню или любовницу изображать не можете, так как сами чув­ствования эти у рас в душе. И алмаз природный страз пред­ставить не может.

Девица слушала.

Что у них происходило, кроме разговоров, в точности не­известно.

В городе ходил еще генерал фон Бринк, девицы фон Бринк родственник.

Генерал этот в городе славился своей неопрятностью.

Мальчишки бегали за ним и кричали стихи с богатыми рифмами:

—       Генерал, генерал... замарал!

А что замарал - это ставилось по желанию дразня­щего.

И вдруг старая госпожа фон Бринк вызвала своего род­ственника и предложила ему жениться на прекрасной лицедейке-любительнице.

Бракосочетание состоялось.

Господину Полянскому было в это время тридцать восемь лет. Характера он был противообычного. И всегда влюблял­ся в чужих жен. Теперь-то ему показалась госпожа фон Бринк вдвое очаровательной.

Он ходил,' по канцелярии и произносил стихи, Добрынину хорошо известные:

Любовь препятствием и страхом возрастает

И, в крайность ввержена, на все, что есть, дерзает.

Добрынин, теперь уже советник титулярный, сумевший продать лес и по Двине и по Днепру, мнением Полянского дорожил и перебивал его участливо словами:

—      Стихи, кажется, славного господина Сумарокова?

—      Да, - ответил Полянский. - Вы, Гавриил Иванович, человек образованный.

И снова повторял те же стихи, и так в день иногда проис­ходило раз по десяти.

Весь город ждал, что произойдет дальше. Спокоен был только господин фон Бринк. Но зато беспокоился друг его, поручик барон Фелич, который любил генерала с нежностью и был убежден, что генерал обладает всеми свойствами и даже молодостью, хотя генералу было далеко за пять­десят.

Полянский нанял квартиру в доме пастора, напротив того, где жил господин фон Бринк. Таким образом, любовник и муж были отделены одной только улицей, называемой Вет­реной.

В одно прекрасное утро, когда воробьи чирикали, как они чирикают и сейчас, проснулся господин фон Бринк.

Проснулся фон Бринк, спрашивает:

—      Где генеральша?

Ему отвечают:

—      Не знаем.

Генерал сел пить кофе. Пил он часа два, не торопясь.

Опять спросил:

—      Где же генеральша?

Со смущением отвечают ему, что генеральша ушла к па­стору.

—      Так рано? - сказал генерал. - Что за моление! Ска­жите, чтобы она шла в беседку пить кофе, а если не хочет кофе, то шоколад.

—      Она совсем ушла и живет у пастора.

—      Как живет? Да там и помещения нет!

—      Было там пустое помещение, ваше превосходительство, дня три, как почистили его и затянули на полу сукно. И те­перь в этом доме мебели стоят в полной симметрии.

—      Симметрии, - повторил генерал. - Я пойду посмот­реть на симметрию.

Он был рассеян. Во время одной стычки у Очакова его придавило рогаткой, которыми тогда обставлялись войска российские.

Слуги объяснили с жалостью, что пойти на генеральшу смотреть нельзя, потому что у дверей ее стоит караул от на­местничества.

Генерал удивился:

—       Разве она арестована?

Тут в дверь постучали и сразу вошел штаб-лекарь Авраам Васильевич Бычков со своим причетом и полицейскими.

Бычков был слегка смущен, полицейские по свойственной их чину грубости натуры посмеивались.

—           Получено, - сказал лекарь, - прошение генеральши фон Бринк, урожденной фон Бринк же, что муж ее к жизни супружеской неспособен, и потому она просит у наместниче­ского правления произвести над мужем освидетельствова­ние медицинское на предмет начатия бракоразводного про­цесса.

Барон Фелич, друг генеральский, кем-то вызванный, взял в руки предписание.

Оно было подписано Полянским.

—       Это канальство, - сказал барон.

Генерал был растерян.

—       Да как же это все так произошло? И жена моя у пасто­ра, и мебель там стоит в симметрии, и просьба для нее под­писана, и резолюция готова, и у вас указ, и вы меня хотите освидетельствовать. И все это, пока я кофе пил.

Штаб-лекарь отвечал с вежливостью:

—       Разденьтесь, ваше превосходительство, мы освидетель­ствуем вас, после чего или генеральша получит право скры­ваться под сенью непорочного дома пастора, или вы получите обратно супругу в свои объятия.

И тут генерал рассердился:

—       Да я же генерал-майор и кавалер святого Георгия, да, кроме того, у моего же парикмахера Гейслера трое детей, и все мои, и вы это знаете! Гунтер, как твоего папу зовут? По­кажи своего папу.

Прибежал мальчик лет трех.

—       Гунтер, покажи папу, - повторил генерал.

—           Доброе утро, папа, - ответил ему мальчик. - А пока­зывать на себя вы запретили.

Мальчик, измазанный и трехлетний, - доказательство неполное.

—       Прошу вас раздеться, - настаивал Бычков.

Тут генерал снял со стены карабин и сказал:

—       Господа, я вас сейчас перековеркаю вот этим при­кладом.

Увидя это, лекарь и полиция отступили.

Действие как будто остановилось.

Генерал жил по одной стороне Ветреной улицы, генераль­ша - по другой, и Полянский ходил в гости к пастору.

БЛАГОПОЛУЧНОЕ И БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЖИТИЕ ГАВРИИЛА ИВАНОВИЧА ДОБРЫНИНА

Правда, за казенный мачтовый лес, пропущенный по Двине под видом помещичьего, получил Добрынин только чет­вертую часть взятки, а именно двадцать червонцев и потом еще семьдесят пять рублей, и то ассигнациями. Правда, ко­миссия по продаже казенного леса господина Пассека тоже прошла не гладко, но зато хорошо прошла история водочная.

Водка вообще играла в наместничестве роль политиче­скую.

В торговле водкой соревновалось старое дворянство с дво­рянством чиновническим, новопроизведенным, которое не имело права водкой торговать по закону, весьма обширному, 1765 года.

Соревновались в водке, то есть в торговле ею, евреи с дворянством, и даже предлагал господин Пассек всех евреев из Белоруссии выселить по причине их недобросовестной кон­куренции с дворянством.

Добрынин водкой сам не торговал, помня хорошо пункт 6 указа 1765 года:

«Которые же люди не из дворян, а состоят в службе нашей в чинах офицерских, но дворянским правом пользоваться по законам им не позволено, таковых за первый раз корчемства лишать чинов и исключать из службы, а за второй раз посы­лать на поселение к казенным горным работам».

Но было дело деликатнее.

И менее опасное.

По законам позволено было делать водки на манер фран­цузских, то есть фруктовые или виноградные.

Заводчики такой водки обязаны были доставлять ее ка­зенным палатам для испытания через медиков, а палата имелд обязанность каждый штоф запечатать, взыскавши пошлину.

И был в Белоруссии господин Аугсперг, граф германский, подданный италиянский, житель белорусский.

Представил он водки на пробу - водки были желтые, зе­леные, белые, ликерные, пуншевые.

Водки эти уже были разосланы не только в палату, но каждому чиновнику на квартиру.

Была карикатура старинная.

Австрийский император ест Голландию, представленную в виде сыра, а король прусский смотрит из-за его плеча и го­ворит: «И я люблю сыр голландский».

Добрынин любил сыр всяческий, а тут ему . водки даже не прислали. Но в то же прекрасное утро, когда чирикали воробьи и удивлялся георгиевский кавалер генерал фон Бринк, явился к Гавриилу Ивановичу стряпчий Целиковский.

—      С водкой, - сказал он, - можно сделать дело.

—      А как же, ведь она уже выпушена?

—      Выпущена она выпущена, а другая не выпущена и пе­чатается за городскими воротами, в пустом доме господина Голынского.

—      Справимся по законам.

В указателе к словарю юридическому о водке и вине указы шли сплошь четыре страницы, начиная с шестьдесят пятой.

Особенно подходил указ от двадцать восьмого декабря 1766 года. Прочтя его, почувствовал Добрынин вдохновение и сказал:

—      А для чего не в казенной палате, а сделана ли предпи­санная законом новая печать? А сколько именно печатается штофу, а не свободно ли за городом вместо одной тысячи што­фов запечатать пять тысяч?

—           Господин Добрынин, - сказал Целиковский, - погово­римте об этом, но не в казенной палате, а за воротами города, в доме Голынского.

Дело пошло быстро, поймана была за городом печать не настоящая и водка той печатью запечатанная, но следствие продвигать дальше было трудно.

Прокурор слушать ничего не хотел, а протокол пропал.

Но в казначействе удалось узнать, что деньги, десять ко­пеек со штофа, получены не были.

И оказалось, что водка запечатана не фруктовая, а хлебная, и генерал-губернатору тоже не заплачено.

И печать хотя как бы и настоящая, но не совсем подлинная.

А поэтому поступило предписание:

«Сим объявив соделанное по сей части упущение, рекомен­дую наместническому правлению донос губернского прокурора и стряпчих, обнаружа посредством медицинских чинов, находя­щихся в Могилеве, поступить по предписанию законов, а впредь печатание оной производить при казенной палате; а чтоб из­бегнуть тесноты и траты штофов, то ежедневно назначать к печатанию оной водки штофов от ста до пятисот, приставляя к оной воинскую стражу, доколе будет производиться запе- чатание оных, и на этот раз извещать о бытии при сем случае казенных дел стряпчего и медицинских всех чинов, находящихся в городе, и, наконец, нужным почитаю смотрение, чтоб из них водки, по силе помянутых предписаний, делаемы были единст­венно из виноградного вина и виноградных фруктов».

Водка, конечно, после этого делалась не из виноградных вин, по все-таки приходилось графу доливать туда и виноградную водку. Добрынин же получил к этому делу постоянный доступ и от графа единовременную дань в триста шестьдесят рублей в год закрепленные.

У то же делал в это время господин фон Бринк?

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЙ ГОСПОДИНА ПОЛЯНСКОГО

Любовь процветала в пасторском доме.

Полянский проводил там почти круглые сутки, но дела на­местнические требовали иногда выхода, хотя бы на несколько часов.

Со вздохом уходил парижанин из этого театра, где чувства были настоящие. И для того, чтобы не скучать в наместниче­ском кабинете, учредил он курьера, который носил между пас­торским домом и наместническим дворцом беспрестанные лю­бовные записки.

Барон Фелич перехватил одну записку для будущего су­дебного дела, а господин Полянский с решительностью прямо губернаторской арестовал маленького пасторского сына при своей канцелярии.

Тогда пастор и пасторша обратились к губернатору, но и губернатор ничего не мог сделать с Полянским.

И тут произошло событие изумительное.

Пастор и пасторша с криками побежали по городу, вошли в канцелярию наместнического правления, взяли своего сына и отвели домой без всякого предписания.

И тут Полянский промолчал, не решившись начать дело про­тив пастора.

Для города это было неожиданностью.

Оказалось теперь, что не только слава Полянского подор- рвана, но и дом пасторский, в котором гнездилось счастье гос­подина парижанина, стал домом раздора.

Но тут пришла из Питера посылка утешительная.

Оказалось, что дело о разводе подвигается и госпожа фон Бриик скоро будет признана девицей фон Бринк, так как она сама решилась на освидетельствование.

Довольный, счастливый Полянский со слугою ехал на реви­зию в Черниговский уезд.

И тут в лесу встретил он поручика барона Фелича и еще двух неизвестных.

Барон Фелич закричал:

—      А, герой могилевский, это тебе не в сенате!

Полянский ответил из коляски:

—          Барон, ты будешь нечестен, если захочешь мстить. Сделай так, как поступают в Европе: возьми пистолет, я возьму другой, а незнакомые мне дворяне будут нашими секундантами.

Но барон был пьян и весел.

—      А в Европе, - сказал он, - не присылают к мужьям ле­каря и полицейских для освидетельствования.

Тут схватили Полянского и начали его бить плетьми.

Полянского нашли в лесу брошенным и привезли в Могилев крестьяне.

Весь Могилев посетил героя Полянского. Сам Георгий Ко­нисский пришел к нему с утешительной проповедью. Добрынин пришел с Луцевиным. И были приняты сейчас же после медика и написали челобитную на Фелича и Бринка.

Но в наместническом правлении председатель вернул чело­битную как составленную в ругательных выражениях.

Пошла ябеда на ябеду, донос на донос. Ахшарумов писал на Полянского, Полянский на Ахшарумова.

Генерал фон Бринк продал дом, а потом продал мундир, и все съела верхняя расправа.

Нищим ходил старик по улице. И если кто подавал ему, то он останавливал благодетеля и говорил:

—      И все ж таки я не понимаю: почему за мою жену дрался барон фон Фелич с Полянским, и при чем здесь генерал-губер­натор, и почему мне теперь негде пить кофе? Зачем я пожалел свою бедную родственницу, зачем я покрыл своим именем чу­жой грех?

Потом господин фон Бринк начинал плакать и просить де­нег на табак. Все это было очень неприятно, и его старались обходить,

ГОСПОДИН ДОБРЫНИН ПРЕУСПЕВАЕТ

Однажды был вызван господин Добрынин к самому гене­рал-губернатору.

Генерал-губернатор принял его ласково и даже произнес:

—      Садись.

Гавриил Иванович сел и посмотрел с удовольствием в боль­шое губернаторское зеркало.

Таких в Могилеве было немного.

В зеркале на бархатном стуле с золотом и белой эмалью си­дел молодой, тридцатичетырехлетний, как знал Добрынин, че­ловек. Была на том человеке одежа хорошая, серый шелковый кафтан и чулки в тон. И была у этого человека шпага, и сидел он при самом генерал-губернаторе Пассеке.

Очень приятный вид представляло зеркало.

И даже приятно думать было, что Кирилл Севский, хоть он и не сослан в Суздальский и Соловецкий монастырь, и не сидит в подвале, и не гоняет палкой крыс, все. же сейчас со службы снят, и имеет только триста рублей годового содержания, и от­дан в монастырь, и монастырем тем не может распоряжаться.

И монастырь-то какой - Киево-Михайловский, бедный.

А господин Гавриил Иванович Добрынин сидит с губернато­ром, деньги у него есть в росте на четверных процентах.

И за водку ему платят, и за лес ему платят, и нет у него никакого дела в сенате, и не били его нигде плетьми.

В торжестве своем не заметил Гавриил Иванович, что губер­натор несколько смущен.

Да, Петр Богданович, сенатор, был смущен, кавалер Андрея Первозванного, ордена редкого.

Начал он несколько смущенно:

—       Был у меня, дружок, брат Василий, и брат этот влюблен в двоюродную нашу сестру Елизавету Ильиничну Обруцкую. И по правилам нашей святой православной церкви не мог всту­пить с ней в брак. И что сделал мой бедный брат? Он предло­жил бедной моей двоюродной сестре, пойдя купаться, оставить платье на берегу реки, а самой уехать, и так мы считали Елиза­вету Ильиничну утонувшей, а она под именем Надежды Пет­ровны уехала в украинское имение и обвенчалась с братом моим противозаконно, и присутствовал при этом...

Гавриил Иванович сидел, весь подобранный, и уже в зеркало не смотрел, а смотрел на генерал-губернатора.

Тот был смущен и продолжал растерянно:

—       Присутствовал при этом я и подписался свидетелем, по­тому что очень любил брата. Но брак, - продолжал губерна­тор, - ведь незаконен. Брат умер, по завещанию оставил со­стояние сыну, рожденному от двоюродной сестры, сына имя Василий, а. душеприказчиком назначен был граф Гендриков, а теперь граф умер, и душеприказчик я.

—       Очень занимательно! - воскликнул Добрынин.

Генерал-губернатор Посмотрел растерянно и продолжал:

—       Императрица несколько раз, помня мое при восшествии на престол геройство, платила мои долги. Но и сейчас я в долгу совершенно и...

Тут заговорил Гавриил Иванович:

—          Вы не хотите отдать имения вашему племяннику, считая его незаконным?

—       Да, не хочу, у меня есть свои дети, хотя они тоже неза­конные, но они мои дети. Нужно, - продолжал Пассек, - возбу­дить дело о расторжении брака, кровосмешение не может быть покрыто венцом. И вот я позвал тебя как законника, и мне го­ворили еще, что ты дока в делах консисторских.

Гавриил Иванович уже сидел развалившись.

—          Конечно, - сказал он, - ваше превосходительство кругом правы. Брак незаконен. Но при начатии дела привлекут свиде­телей бракосочетания, и под суд будет отдан сенатор, всех орде­нов кавалер Петр Богданович Пассек. И к тому же каноны имеют перемены для лиц высокопоставленных. Наша госуда­рыня, мать отечества Екатерина была в свойстве близком и в родстве с мужем своим Петром Третьим, и по строгим законам брак как бы не действительный, и покойная императрица Елиза­вета Петровна рождена до брака и в браке только привенчана.

—      Тише! - сказал Пассек.

—      Не изволите беспокоиться, мы говорим в тайности.

И тут Добрынин понизил голос:

—      И был проект, ваше превосходительство, повенчать Ели­завету Петровну с племянником ее Иоанном Антоновичем для прекращения претензий Брауншвейгской фамилии. Государыня императрица сама может изменить канон, а дело дойдет до нее. Я знаю, Василий Богданович, брат ваш, был другом генералис­симуса Суворова, и неизвестно, кто будет тогда в случае и как рассудят. И дело это кляузное и дорогое.

—      Что же ты посоветуешь сделать?

—      Я бы, ваше превосходительство, записал бы во все книги племянника вашего незаконного Василия Васильевича не Пас- секом, а Пасковым, так сказать, с опиской. И выдавать ему по­камест деньги на руки. А ежели возникнет спор, то все доку­менты его будут весьма подозрительны.

—      Делай, как знаешь, крапивное семя, - сказал генерал-гу­бернатор. - И уходи ты отсюда.

—      Ваше превосходительство, - сказал Добрынин, - я уже четыре раза офицер и хотел бы быть награжден сейчас чином коллежского асессора.

—      Будешь, - уходи и сделай так, как ты сказал.

ПРАВЕДНИК ЦВЕТЕТ, КАК ФИНИКОВАЯ ПАЛЬМА

Цвел коллежский асессор и святой Анны кавалер Гавринл Иванович Добрынин.

Дела округлялись, он купил себе уже в Могилеве дом.

Дом небольшой, но правильный: на краю города, четыре с половиной сажени на четыре, четыре комнаты внизу, пятая на­верху. Во дворе службы.

Внутри мебели такие, какие нужны; у самого Добрынина шуба небесного цвета, с воротником черно-бурых лисиц.

Вокруг дома сад, в саду цветы и яблони, которые цвели, как когда-то в монастыре, и даже розы.

Во дворе из досок настроены разные балюстрады, закрываю­щие места, неприятные для зрения и обоняния.

Крыша зеленая, изгородь голубая, на воротах надпись:

«Свободен от постоя».

Приятно сидеть в таком доме, думать о том, что Алеевцев опился и умер, и умер Шпынев водяной болезнью, и исчез Горчаков.

А он, Добрынин, сидит и пьет чай новомодный из кубиче­ского лапчатого самовара.

А прохожие нюхают розы и спрашивают друг у друга:

—      И чей это такой прекрасный дом?

И отвечает дворник:

—      Его высокоблагородия, коллежского асессора Гавриила Ивановича Добрынина.

Только говорят иногда прохожие:

—      А, этот, из поповичей...

И встает тогда молодой Добрынин, и чувствует в себе кровь Флиоринского, и кричит через забор:

—      Сам, попович, сука!

Так всегда награждается благонравие.

Болен Полянский, не может встать, водят его под руки, хотя еще он все ведет бракоразводный процесс.

Был у Полянского друг, советник Сурмин, человек тихий, се­мейный, но не подтянутый, здоровьем не занимающийся, и тот человек тоже заболел.

И раз сидел Добрынин в гостях у Сур мина - сей остроумец был еще полезен.

Слуги сказали:

—      Карета господина Полянского.

Хозяин рад гостю и, в халате, вышел в большую залу, опи­раясь на костыль, и навстречу идет Полянский, старый друг, битый, больной и тоже на костылях, и обоих поддерживают лакеи.

Был Сурмин тих, но умен, читал и вольтерианские и рус­ские книги, любил атеистическое послание Фонвизина к слугам.

Смотрел Полянский, кривил рот, и вдруг оба начали хохо­тать со всех слабых сил.

Потом сели на софу, слуги обложили их подушками; еще раз друзья посмотрели друг на друга, засмеялись, а потом за­плакали.

—      Ну что, - спросил Сурмин, - как развод?

—      Развод будет скоро, - сказал Полянский, - и фон Бринка уже взяли в Ригу, и там он под судом, а мне его жалко.

И снова засмеялся Полянский.

А Добрынин встал и поклонился с вежливостью и взмахнул своей шляпой так, как делал герой его баккалавр дон Херубин де ля Ронда, и пошел домой пить вечерний чай под сиренью.

Потому что праведник цветет, как финиковая пальма.

Тихо, превосходно тихо жил Добрынин в Могилеве.

С любовницей генерал-губернаторской, госпожой Салтыко­вой, установились у него отношения служебные.

Мария Сергеевна выдала ему доверенность на управление и продажу имения.

Дом как полная чаша.

По вечерам читал Добрынин книги и газету «Московские ведомости», им получаемую.

Читал, какие пришли корабли, читал о том, что шведский король предпринял путь в Людвиглюст и ожидал в дороге своей кареты.

Читал объявления о продаже домов в Москве, о лошадях и книгах.

Книг выходило все больше и больше.

Империя, так сказать, процветала.

Дорожали и люди. Хороший парикмахер мог пойти даже за тысячу - тысячу двести рублей.

Из Парижа только вести были неожиданные.

Странные были вести, не тот уже был Париж, по которому епископ Кирилл мечтал ездить на осетрах.

Появилось в газете, что в Испании запрещено даже разго­варивать о Франции.

Был летний июльский вечер.

Уже село солнце.

Круглый, плохо чищенный месяц, похожий на церковное истертое, посеребренное блюдо, висел в небе.

День был субботний, звонили колокола над Могилевом.

Лавки стояли закрытые.

Гавриил Иванович вошел в кафедральный собор.

Богослужение еще не начиналось, но приятно было, что в со­боре не жарко.

На клиросе становились, покашливая певчие.

Кто-то ударил Гавриила Ивановича по плечу. Не оборачи­ваясь, протянул Добрынин руку, думая, что просят передать свечу.

Но знакомый голос Целиковского произнес тихонько:

—      Кирилл Севский здесь.

—      Где здесь?

—      Мы видели, как они с нашим архиереем вошли в алтарь.

Тут вдруг отворились главные посредине алтаря двери, на­зываемые царскими.

И в малом облачении с пасторским жезлом в руке вышел на амвон сам Флиоринский.

В церкви было почти пусто, никто не интересовался смот­реть, как служит заштатный архиерей.

Кирилл пытался придать шагам своим твердость и бодрость, пытался принять осанку горделивую.

Но ноги волочились, голос был тускл.

Негромко пели певчие, как будто боясь потревожить высо­ких, сухопарых святых, написанных на стенах собора.

Четыре евангелиста с четырьмя зверями - поющим, вопию­щим, взывающим и глаголющим - смотрели с парусов свода.

За иконостасом было тихо.

Добрынин чувствовал в сердце жалость.

«Увы, - думал он, - куда делись Кирилловы живость и про­ворство! И никого тут он на всю церковь не бранит, и бороды свечами не палит, Тихо теперь за иконостасом.

Вот что значит под старость двенадцать лет!»

Так думал Гавриил, подпевая еще бодрым своим голосом певчим, для того чтобы хоть этим увеличить торжественное богослужение.

После литии Добрынин зашел к епископу в алтарь.

В алтаре сидел старик, уже совсем квелый; заячья рукавица надета была на правую руку епископа, несмотря на лет­ний день.

Кирилл дал благословение и спросил:

—       Скажи правду: рад ли ты мне?

—       Как же мне не радоваться, видя ваше преосвященство, да еще в благополучном состоянии здравия! Прошу ко мне ве­чером отужинать.

—       Здоровье мое так себе, но заехать могу. Еду я из своего монастыря в Москву, чтоб там полечиться, а в Могилев за­ехал поговорить с вашим преосвященным Георгием Конисским. Был он мне в Киеве учителем, но, по совести сказать, заехал больше'тебя посмотреть. И нужно мне еще в Москве повидать митрополита Платона. Он на меня сердится, нужно мириться. Из Москвы проеду через Орел, Севск, Киев. Вот круг моего путешествия.

—       Это движение еще больше укрепит здоровье вашего пре­освященства.

—       Дай бог.

—       Каковы белорусские дороги показались вашему преосвя­щенству?

—       Дороги больше похожи на садовые аллеи. Я думаю, они стоят труда и пота здешним поселянам.

—       Зато и польза для проезжающих несравненна.

Между тем уже разошлись из церкви богомольцы.

Стало в соборе тихо и гулко.

Георгий Конисский зажег свечу и начал читать по книге молитвы, которые обыкновенно в эту пору читают готовящиеся к завтрашнему дню на богослужение.

Кирилл Севский посмотрел на седую склоненную голову Георгия Конисского с улыбкой и сказал:

—       Смотрю, Гавриил, уже сорок лет читает этот коротышка молитвы и мог бы знать их наизусть и наизусть знает, но вот зажег свечу - он боится, что без свечи не увижу я его благо­честия.

Месяц влез на небо совсем высоко.

В саду цвели розы, окна в сад. были открыты.

Кирилл не опоздал к ужину.

На столе стояли водки, настоящие фруктовые, белые, крас­ные, зеленые, синие, пуншевые, ликерные.

Кирилл сел в кресло и спросил:

—       Что же, ты не женился?

—       Здесь невест нет, польские - без приданого.

—       Приданое ты можешь сам нажить.

—       Тогда и женюсь, когда наживу.

Горели свечи, луна светила.

Теперь Гавриил Иванович не боялся луны: казалось, и на Кирилла Севского уже не могло произвести впечатления ни но­волуние,, ни полнолуние.

—       А кольцо-то опять у тебя?

Перстень с алмазом, который когда-то возвращал Гавриил, действительно блестел теперь у него на пальце.

—       Как же, память о вашем преосвященстве.

—       Слушай, ты знаешь, что мать твоя умерла?

—       Как же, слышал! Водки какой вам налить, ваше пре­освященство? Водки у нас хорошие, графские, делает их граф Аугсперг, родом итальянец, нации германской, житель бело­русский.

—       Да. А я свое кольцо продал. Прижимают меня, Гавриил, в монастыре. За все нужно платить, и вкладов требуют, а не дашь - беда.

Добрынину было скучно.

—       Слушай, Авессаломе, - сказал Кирилл, - зажги-ка еще одну свечу, я хочу посмотреть твое лицо.

Принесли свечей. Тени ужинающих упятерились на стенках.

—       Хорошо живешь, - сказал Кирилл, - свечи у тебя ап- лике, и рано ты всего достиг, как Жильблаз, только не женился, но всего достиг, а дальше что? Но я хочу тебе сказать некото­рую тайну.

—       Не нужно тайн, ваше преосвященство, я госпожу Рад- клиф боюсь и люблю читать чувствительные книги Стерна.

—       Не шути, Гавриил, ты знаешь...

Гавриил Иванович встал, для того чтобы прекратить разговор, опустил руку в карман и вынул круглую серебряную та­бакерку.

На табакерке была изображена какая-то сцена духовная, почти стертая, как будто Авраам приносит Исаака в жертву, а бог говорит с облака: «Брось, не надо, я пошутил».

Кирилл, морщась, пил сладкую водку.

Гавриил Иванович развинтил табакерку. В табакерке было второе дно, и там на слоновой кости была вырезана сцена га­лантная, как монах любезничает с монахиней откровенно.

—      Стоит ли говорить о таких тайнах? - произнес Гавриил.

Кирилл Севский встал и замахнулся на Гавриила рукой в

заячьей рукавице.

—      Не стоит, - сказал он и направился к выходу.

Гавриил провожал его до самых ворот, у ворот стоял ста­рый рыдван, и мелкие лошади были напутаны в него, как овцы. На облучке сидел монах, злой и костлявый.

При выходе епископа монах не повернулся.

Лошади тронули не враз, загремел рыдван.

Епископ сидел, как статуя, не поворачиваясь.

Потом сказал глухо:

—      Помнишь Анатолия Мелеса? Тоже умер.

Гавриил опять вытащил табакерку, понюхал табак, поднял глаза. Рыдван уже скрывался за поворотом.

В небе месяц висел высоко, круглый, истертый, как таба­керка.

Добрынин улыбнулся, повернулся, придерживая шпагу, и легкой походкой вошел в свой дом. Сел, развернул газету.

Утешало, что цены даже в Москве были невысокие. Филей­ное мясо по три с половиной копейки фунт, и задние места по три с половиной и по две с половиной копейки.

Дороже было сало говяжье - шесть копеек фунт, - но шло на вывоз.

Дороговато, но жить можно.

Внимательно читал газету Гавриил Иванович Добрынин, коллежский асессор.

Читал с задней страницы, из-за многолюдной деревни для покупки.

Поговаривали о том, что выгодно продавать за границу не одну пеньку, сало и кожи, но и пшеницу.

Деревня нужна была Добрынину на вывоз. Хотел он выселять крестьян в Херсонщину.

1931 г.

ИЗ ЦАРСТВА САТАНЫ НА СВЕТ БОЖИЙ⁸³

Ровно два года тому назад восемь смельчаков, восемь убежденных русских людей, проживших несколько лет под властью большевиков и понявших, что совдепия — не Россия, что там честному русскому человеку невозможно жить, не входя на каждом шагу в компромиссы со своей совестью и честью, восемь сильных людей, ищущих Света и задыхающихся в царстве сатаны, сошли на болгарскую землю; 50 лет тому назад болгарская земля их отцами и дедами была освобождена от ига чужеземцев, от жестокостей башибузуков! И здесь, в этой обетованной земле они снова увидали Свет Божий.

Все великое — просто! И как просто повествует об этом удивительном подвиге один из участников его. Не было ни мощной поддерживающей их тайной политической организации, ни денежных средств, ни заговора с неизбежными вдохновителями и исполнителями, но зато не было и, увы, так часто всюду проникающих предателей; восемь одиноких, полуголодных людей, связанных абсолютной уверенностью друг в друге и строжайшей дисциплиной в отношении избранного ими себе в начальники наиболее сильного и выдержанного из них, совершили деяние необычайное!

Как часто приходится слышать от лиц, живущих вне царства сатаны и глубоко ненавидящих эту сатанинскую власть, скорбный возглас: “Да что же мы, беженцы, здесь можем сделать против большевиков?” Я бы хотел, чтобы все они, вспомнив, что они не беженцы, а эмигранты, прочитали рассказ о том, как “Утриш” из советского стал русским судном, как он вошел под национальным русским флагом в Варненскую бухту и как на вопрос: “Кто и откуда?” — удивленные болгары услышали: “Из Севастополя, но не советский, а русский!”

В царстве сатаны ослабевшие духом люди имеют в тысячи раз больше оправданий, и все же там нашлись “непримиримые”, которые показали, что даже и там можно что-то сделать против большевиков, нанести им вред и найти почву для борьбы и для победы над ними.

Сила не в количестве борцов и не в деньгах только; залог успеха в твердо поставленной себе цели, в непримиримости участников, в их взаимной уверенности друг в друге, в дисциплине и в сознании, что они прежде всего русские люди.

Тем же, кто подал пример всей эмиграции, этим “молодым, здоровым и прежде всего русским людям” — честь и слава!

Е. Миллер

Среди мрака преступной, все ширящейся пропаганды пораженчества и непротивления в отношении борьбы с большевиками ярким маяком светит геройский поступок представителей юного поколения истинно русских людей. Когда даже часть православного духовенства склоняется перед богоборческой властью, когда обязательство в отказе от борьбы с сатанистами дают некоторые иерархи зарубежья, — весь смысл которого заключается в этой борьбе, — отрадно видеть, что растут и крепнут настоящие русские силы, которых не коснулась страшная зараза.

Да послужит их геройский поступок примером для всех нас.

Князь М. Горчаков

Мы бежали из страны ужаса, рабства и нищеты, где грубой силой и дьявольской хитростью растлевают людские души и тела, где низость, предательство и подлая жестокость правителей тиранически управляют несчастным русским народом. Там, за роковой смертной чертой, честные русские люди давно уже отвыкли улыбаться; там некому защищать честь женщины и спасти ребенка, растущего преступником или дикарем. Иноплеменные властители попрали и втоптали в грязь все то, что дорого и свято сердцу и уму честного русского человека. Зло там торжествует.

Да укажет нам, русским изгнанникам, Бог и наша совесть пути к раскрепощению наших братьев от ига сатанинской власти. А до тех пор будем знать и помнить, что пресловутая твердая власть и сила большевиков есть мираж и обман, как и самое существо их власти.

Приготовления к побегу

Захват судна “Утриш” был задуман и осуществлен небольшой группой лиц, и никто, кроме ушедших на “Утрише”, не был посвящен в это дело.

Наше стремление вступить в Русскую Белую армию для беспощадной борьбы с большевиками заставило нас остановиться на этом не совсем обычном способе переезда из СССР за границу. Наша группа состояла из восьми человек. Кроме того, с нами согласилась ехать г-жа П.Д. Добровольская с ребенком, желавшая попасть к мужу, морскому офицеру, жившему во Франции. Большевики не разрешили ей в свое время выезд за границу, поэтому она решила “пройти границу нелегально”.

Все мы хорошо знали друг друга, потому вопрос о взаимном доверии — необходимейшем условии для удачи такого предприятия, сам собой разрешался. К моменту бегства трое из нас служили на действительной службе в Красной армии, из которых двое были мотористами Качинской авиационной школы. Существовали различные проекты побега. В конце концов, мы решили использовать “Утриш”, лучшее парусно-моторное судно на Черном море.

Предварительные приготовления начали еще осенью 1924 года. Быстро пролетела зима. Наступил март месяц. Погода держалась скверная: дождь, грязь, слякоть, туман. Как известно, время весеннего равноденствия — время штормов, но полоса их тогда почему-то еще не наступила.

С началом весны стали готовиться к отъезду. Прежде всего нужны были денежные средства. После долгих усилий нам удалось собрать небольшую сумму. Де Тиллот⁸⁴ принужден был совершить несколько поездок спекулятивного характера, в результате чего наши ресурсы увеличились на несколько десятков рублей. Чтобы не обращать на себя внимания частыми встречами в городе, мы стали собираться на окраинах.

“Утриш” еще стоял на, швартовых в Одесском порту, хотя навигация уже началась. В скором времени обстоятельства неожиданно так сложились, что нам во что бы то ни стало нужно было бежать немедленно (де Тиллот на досуге взорвал пороховой погреб в районе Севастопольской крепости). “Утриша” ждать мы уже не могли. Решено было завладеть одним из моторных катеров “Крымкурсо” (“крымское курортное сообщение”), совершавших пассажирские рейсы по южному берегу Крыма, и идти в Болгарию. Решили сесть под видом экскурсантов, направляющихся в Ялту, взяв с собой съестных припасов на неделю, и под видом груза достаточное количество горючих и смазочных материалов.

Группами в два-три человека мы бродили около пристани южнобережных катеров Крымкурсо (вдоль Корниловской набережной) и внимательно осматривали небольшие суда. Одно из них показалось нам подходящим. Навели справки. Выяснилось, что это быстроходный катер с хорошим мотором. Вместить он мог, на наш взгляд, человек тридцать—тридцать пять.

Времени терять было нельзя. Второго мая 1925г. я отправил одному из своих знакомых за границу телеграмму: “Telegraphiez a Gabriel, son aide est tres necessaire”. Лицо это, получив депешу, предприняло необходимые шаги, и вследствие этого о нашем прибытии заранее были осведомлены нужные лица за границей. Это нам впоследствии весьма помогло.

За неделю до посадки на катер вбегает Джон и объявляет, что пришел “Утриш”. По моему предложению план бегства на катере оставляется и мы возвращаемся к первоначальному решению — захватить “Утриш”. Решено было взять судно на третьем рейсе.

Парусно-моторное судно “Утриш” (в прошлом китоловное судно, впоследствии “Иван Бургард”), принадлежавшее советскому “Государственному Черноморско-Азовскому пароходству” (“Госчап”), совершало регулярные товаро-пассажирские рейсы между Одессой и Севастополем с заходом во все промежуточные порты: Евпаторию, Ак-Мечеть, Хорлы, Скадовск, Очаков. Судно это новейшей конструкции, железное, с превосходным нефтяным мотором (полудизель), в 120лошадиных сил, дающее без парусов максимум 9,5 узла. Большевики “национализировали” “Утриш” у владельца, заново отремонтировали его и поставили новый мотор.

Чтобы обмануть бдительность ГПУ (за нами велась усиленная слежка), трое из нас, которым особенно опасно было садиться в Севастополе, должны были ехать поездом в Евпаторию и там сесть на судно. Пятеро же остальных и дама с девочкой должны были отправляться из Севастополя. Билеты были куплены в разные места побережья.

Мы были вооружены револьверами разных систем, которые, с небольшим количеством патронов, спрятали в наших вещах, и только у одного, за неимением револьвера, был финский нож.

От Севастополя до Тарханкута

12 мая в 9 часов утра мы с П-вым выехали в Симферополь. Там нас должен был ждать де Тиллот. Он нас встретил около вокзала, и мы втроем отправились в гостиницу. Документы наши были в относительном порядке. Взяли дешевенький номер на окраине города, где и переночевали. На следующий день рано утром мы отправились на симферопольский вокзал. Пошли не позавтракав, так как опасались, что не хватит денег на покрытие дальнейших расходов. Была надежда, что наши приятели, оставшиеся в Севастополе, позаботятся о продовольствии.

На вокзале публики было немного. Пока П-в брал билеты, двое каких-то чекистов из железнодорожного отдела ГПУ внимательно за нами наблюдали. Затем, обменявшись между собою несколькими замечаниями, они куда-то скрылись. Когда мы сели в поезд, чекисты вновь появились на перроне и глазами кого-то искали. Несмотря на то что мы благополучно мчались в курортном поезде в Евпаторию, самочувствие наше было не из приятных. В прошлом за нами числился ряд тяжелых, с точки зрения советской власти, преступлений; при нас имелось оружие и компрометирующие документы.

Тем временем “Утриш”, простояв положенное время в севастопольском порту, к 10 ч утра начал отдавать швартовы. Безмолвно, никому не заметные, сидели в разных частях корабля пятеро неизвестных молодых людей. Была еще некая дама с маленькой девочкой. Отойдя от пристани и развернувшись, “Утриш” прибавил ходу. Все ближе и ближе выход из Южной бухты в Северную. Справа по корме остался Малахов курган...

Наш поезд шел довольно быстро. Прибыв в Евпаторию, мы отправились к пристани “Госчапа” (б. Русского Общества Пароходства и Торговли), где должен был ошвартоваться “Утриш”. На пристани, среди немногочисленной публики, расхаживало несколько чекистов в форме. Двух из них мы встречали в Севастополе. В голову полезли назойливые вопросы: не известно ли ГПУ о нашем замысле? Приедут ли наши друзья? Может быть, они уже арестованы?!

Переложили револьверы из чемоданов в карманы. Взяли билеты в Хорлы. Денег едва-едва хватило. Стараясь быть незаметнее, с нетерпением ждем прихода судна. Томительно протянулся целый час. Но вот слева на горизонте показалась точка. П-в вышел посмотреть на подходившее судно. Это была парусная лайба. Около 2 ч 30 мин дня показалось опять судно в том же направлении. Мы не выдерживаем и по очереди выходим из здания морского агентства на пристань. “Утриш”, красиво рассекая волны, быстро приближался. Наших никого не видно. Быть или не быть? Вглядываемся пристальнее. Одного узнали: это был К-в. Он высунулся, чтобы дать знать о себе и посмотреть, приехали ли мы. Вскоре увидели и остальных. Они сидели так, что их с берега почти не было видно. Разместившись в разных частях судна, они не обращали друг на друга ни малейшего внимания.

Чекисты все еще находились на пристани. По-видимому, на наше счастье, мы не показались им подозрительными. К тому времени поголовные проверки документов и багажа пассажиров уже не производились. Специальные пропуски были также отменены.

Стали грузиться. Команда помогла нам перенести чемоданы. Неприятное открытие: и команда, и администрация “Утриша” были все здоровые и крепкие люди. Если дело дойдет до рукопашной — нам несдобровать.

Прошло еще томительных полтора часа. Наконец-то гудок. Собака капитана, завертевшись волчком, стала ловить свой хвост, оказывается, она всегда так в торжественные моменты. Второй гудок. Третий. Отдали концы. “Утриш” стал отходить. Собака все еще вертелась. Пристань, дома, церковь, люди, чекисты — все это постепенно ушло назад.

Мы вошли в Ак-Мечеть около 5 ч вечера. Кроме нас восьмерых и дамы с ребенком, на борту находились: 15 чел. администрации и команда (капитан, 2 помощника, боцман, 3 моториста, 3 рулевых, 2 матроса, как и ученики-практиканты) и 12 настоящих пассажиров. Как потом оказалось, среди команды было 4 коммуниста (рулевой — проф-уполномоченный и мотористы) и 2 комсомольца (ученики-практиканты). Все же остальные, включая и пассажиров, были беспартийными. Среди пассажиров было несколько моряков, 2—3 купца, фельдшер, женщины и дети.

Предчувствуют ли все эти люди, что им готовят ближайшие часы?

Невдалеке от меня находился Джон.

— Купили вы в Севастополе провизии?

— Кажется, нет, — ответил Джон хмуро, — впрочем, спроси М-ра. Он этим заведовал. А вы чем запаслись?

— Ничем, едва хватило денег на билеты. Не ели с раннего утра.

Вскоре выяснилось, что у М-ра также не хватило денег для закупки продовольствия. Итак, предстояла длительная голодовка.

— Нечего сказать, приятная перспектива, — проворчал Джон. — Легко сказать, не ешь до ночи. Спохватившись, он отошел и сделал вид, что наш разговор был совершенно случайным. Я подошел к Гарри.

— Знаешь, Валентин, — сказал он, не глядя на меня, — я жду не дождусь момента, когда смогу открыть ураганный огонь.

Я удивился:

— Послушай, Гарри, насколько мне известно, у тебя весьма ограниченное количество патронов.

— Более чем ограниченное, — уныло протянул мой приятель, — один-единственный и, кроме того, мой “бульдог” почти всегда дает осечку.

Несмотря на трагичность положения, я чуть не прыснул со смеху, на что Гарри криво усмехнулся.

— Послушай, отчего же ты не приобрел финский нож?

— Я думал, да не было денег. Джон оказался счастливее.

Я незаметно отошел.

Вдруг мимо меня с радостным видом пронесся де Тиллот.

— Валентин, у меня в кармане кусок пирога; я о нем и забыл. Съедим, что ли, и угостим П-ва.

Я не заставил себя уговаривать. Остальным не дали, чтобы не обнаруживать нашего знакомства. К тому же перед отъездом из Севастополя все они плотно поели.

— Вот болгары удивятся, — услышали мы неподалеку шепот П-ва, — когда Красная армия к ним пожалует.

— Прошу выражаться осторожнее, — заметил А-в, бывший взводный командир конницы Жлобы. — Что было, то прошло.

— Ну ладно, не сердись, я пошутил, — сказал П-в.
Мы снова разошлись.

“Утриш” все больше удалялся от берега. Решили захватить судно, когда мыс Тарханкут окажется на траверзе. Распределили роли. Руководил захватом де Тиллот. В инициативную группу, кроме него, входили я и М-р.

На судне некоторые из нас, я в том числе, переоделись в форму советских военных летчиков, с голубыми нашивками. На это у нас были свои причины. Бывшие на палубе матросы и пассажиры, как показалось нам, заметили эту перемену.

Море было спокойно. День был ясный, но прохладный. К вечеру дали стали мглиться. Шли полным ходом в большом отдалении от берега (7 — 8 миль). Мыс Тарханкут был недалеко. Мимо прошел океанский советский пароход “Трансбалт”. Солнце садилось.

Капитан, старый морской волк, беседовал о чем-то со вторым помощником. Время от времени один из мотористов выходил на палубу подышать свежим воздухом. Кок готовил ужин для администрации и команды. Команда и пассажиры занимались каждый своим делом. Фельдшер, возившийся со своей походной аптечкой, предложил одному из пассажиров — штурману дальнего плавания — какое-то средство от мучившей его зубной боли.

— Да поймите вы, — говорил он, — что капли эти я принимал сотни раз, и всегда без результата.

— Нет, нет, не спорьте, эти капли хотя и от желудочных заболеваний, но помогают также и от зубной боли. Нужно только как следует приложить к болящему месту пропитанный шарик из ваты.

Моряк более не прекословил и принялся было старательно запихивать в рот вату.

— Ваня, — послышался голос из моторного помещения, — скоро ли приготовишь ужин?

— Подождешь, — ответил кок, — когда будет готово — скажу.

— То-то, живее поворачивайся, есть хочется.

— Это ты мне — живее поворачивайся? — рассвирепел кок. — Вас тут целая орава, и каждый кричит: скорее, скорее! Да разве на вас угодишь? Побыли бы вы в моей шкуре, узнали бы, что значит быть коком.

— Ваня, а ты его по зубам, — насмешливо произнес комсомолец, проходя мимо.

— Ну а ты что пристал, молокосос этакий? — накинулся на него кок. — Вот отдеру тебя как следует, будешь знать, как вмешиваться не в свои дела.

— Да я, Ваня, пошутил, — сказал комсомолец. — Я знаю, что тебе морду все бьют, а ты никому.

— Правильно, — отозвался профуполномоченный, стоявший по близости. — Ваня по доброте своей и муху не обидит.

Вокруг послышался смех.

— Убирайтесь вы ко всем чертям! — заорал кок. — Как придем в Одессу, обязательно сбегу с этого проклятого судна и найду что-либо получше. С этими хамами служить нет никакой возможности.

— Не сбежишь, Ваня, — хладнокровно заметил один из рулевых, — места нынче на улице не валяются. Коли имеешь кусок хлеба, держись за него руками и ногами, если ты не дурак.

Взбешенный кок скрылся в камбузе. Несколько минут спустя оттуда раздался грохот разбитой посуды, собачий визг и яростный рев кока. Из камбуза вылетает, расстилаясь по палубе, несчастный пес с куском мяса в зубах. Вдогонку несутся осколки тарелок, деревянные ложки и, наконец, сам кок. Собака исчезает в кают-компании, куда кок не дерзает последовать.

— Ты, Ваня, что-то очень рассеян сегодня, — замечает боцман.

Кок, не отвечая, скрывается в камбузе.

Запах вкусных блюд действует раздражающе. Голод все более дает себя чувствовать. Мы с тоской наблюдаем, как уничтожался сытный обед, Джон засматривает в каюты. Негодование на неравномерное распределение корабельных благ написано на его лице. Он становится все мрачнее.

Один из матросов подсел к К-ву и М-ру и стал с ними заговаривать. М-р угостил его вином, и это окончательно развязало матросу язык. Мы получили ряд ценных сведений об администрации и команде.

Окончательно стемнело. Зажжены огни. Тарханкутский маяк ярко светит справа по носу. Виднеются на берегу и другие огни.

Капитан, приятный человек, как истый джентльмен, предложил г-же Добровольской с девочкой одну из кают, но она поблагодарила и предпочла оставаться на палубе. Они расположились на юте. Девочке холодно, и мать заботливо ее укутывает...

Подходя к Тарханкуту и готовясь его обогнуть, судно стало приближаться к берегу, и дальнейший курс его был вблизи берега — не далее 1— 2 миль расстояния.

Надо было покончить дело до поворота на Ак-Мечеть.

Главную задачу — арест капитана и старшего помощника — взял на себя де Тиллот. М-рдолжен был ему помогать. В мое ведение поступила корма судна, где у штурвала стоял рулевой и откуда был вход в каюты. Мои помощники Гарри и Джон. Невдалеке, в боковых проходах, стали К-в и П-в. Около трюма, у входа в моторное помещение расположился А-в. На бак послать было некого — не хватало людей.

Захват “Утриша”

Было холодно. Все мы надели шинели. Чтобы согреться, некоторые из нас выпили немного вина (у М-ра был небольшой запас). М-р предложил по стакану вина капитану и второму помощнику, но те поблагодарили и отказались. Скоро капитан и старший помощник спустились в каюты. Второй помощник стоял на вахте на капитанском мостике. Большая часть команды находилась наверху, остальные были в кубрике. Пассажиры расположились на досках, которыми был накрыт трюм.

Было около 9 ч вечера. Наверху все посты нами уже заняты. Пора начинать. С богом! Де Тиллот, вооруженный большим “стейером”, спустился в капитанскую каюту. За де Тиллотом спустился М-р. Уже на трапе де Тиллот вогнал патрон в ствол, и курок громко щелкнул.

Условлено было, что нами наверху ничего не будет предпринято до тех пор, пока де Тиллот и М-р не сообщат, что у них внизу благополучно.

Войдя в каюту спящего капитана, де Тиллот разбудил его и, нацелив револьвер, сказал:

— Сообщаю вам, что мы, группа врангелевцев, меняем курс и идем к болгарским берегам.

— Что вам угодно? — переспросил капитан, вскакивая и протирая глаза.

— Сообщаю вам, что мы, группа врангелевцев, меняем курс и идем к болгарским берегам.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — пригласил капитан.

— Благодарю вас. Есть ли на судне оружие?

— Оружия нет.

— Сейчас будет произведен обыск, и, если будет найдено оружие, вы будете расстреляны. Есть ли оружие у команды?

— Нет... нет...

— Если у команды будет найдено оружие, вы получите пулю в лоб, — заявил де Тиллот.

— Нет, — ответил капитан, — ручаться не могу. Официально ни у кого нет, а неофициально, может быть, и есть.

— Хорошо. Прокладывайте курс на Варну.

Капитан выкладывает из шкафа карты, роняет их на пол и никак не может найти ту, которая ему нужна.

— В сущности, это дело старшего помощника... — бормочет он.

Войдя вместе с М-ром в каюту старшего помощника, разбудили и его. Под угрозой револьверами тот дал приблизительно те же сведения, что и капитан. Их соединили вместе; карта отыскалась, и сообща они стали прокладывать требуемый курс.

Вдруг открылась дверь каюты и вошел старший моторист.

— Руки вверх! — закричал де Тиллот.

Моторист остолбенел, но повиновался. Его обыскали; оружия при нем не оказалось.

— Если мотор будет испорчен, все равно кем и почему, вы будете расстреляны; не забывайте, что вы коммунист.

Пока де Тиллот, еще в Севастополе изучивший главнейшие правила судовождения, а также устройство и действие судовых компасов, наблюдал за прокладкой курса, М-р получал от моториста сведения о состоянии судового мотора. Сам будучи мотористом, М-р в случае необходимости мог при помощи А-ва, тоже моториста, справиться с работой по уходу за мотором.

Дверь снова открылась, и вошел профуполномоченный, бывший посредник между профессиональным союзом и судном, а также между командой и администрацией. Этот также был арестован, оружия при нем также не было. Все четверо были крайне испуганы, но старались владеть собой, что, однако, удавалось им весьма плохо.

Мы все наверху не знали, что и думать. Прошло почти полчаса, а снизу сигнала никакого не было. Подошел К-в, и мы с ним и с Гарри обменялись тревожными предположениями о том, что творится внизу. Нервы наши были напряжены до крайности.

Между тем команда почувствовала что-то неладное. Похоже было, что они приняли нас за агентов ГПУ, производящих обыск на судне (чекисты носят зеленые нашивки; наши голубые от времени выцвели и казались тоже зелеными). Отчасти укрепить их в этой мысли могло также то обстоятельство, что де Тиллот, при входе в каюту капитана, громко щелкнул револьвером.

Спустя некоторое время второй помощник спустился с мостика и, сказав несколько слов рулевому, поднялся на прежнее место. Его слов мы не расслышали, но, так как судно после этого стало брать вправо, мы заключили, что догадавшийся помощник приказал вести “Утриш” к берегу. Впоследствии мы узнали, что этот поворот вполне отвечал правильному курсу судна.

Рулевой (профуполномоченный), которому многое казалось весьма подозрительным, неоднократно отрывался от штурвала и заглядывал в кают-компанию, дверь которой оставалась открытой до тех пор, пока де Тиллот не приказал старшему помощнику закрыть ее. Сам он не мог этого сделать, так как не знал, что дверь у входного люка закрывалась при помощи особых крючков сверху и снизу. Еще ранее, услышав щелканье револьвера де Тиллота, рулевой сообщил об этом ходившей по палубе команде; затем, сдав вахту своему заместителю и решив, как лицо официальное, присутствовать при обыске, он спустился в каюту капитана. В этом мы ему не помешали, так как опасались преждевременно поднять тревогу.

И вот тут-то мы увидели, как трудно было привести в исполнение намеченный ранее план захвата судна. Де Тиллот и М-р могли быть убиты внизу, в то время как мы наверху теряли драгоценные минуты. А приход судна в Ак-Мечеть означал бы нашу гибель и провал всего предприятия.

Вдруг язаметил, что вахтенный рулевой с ужасом на меня смотрит. Только потом выяснилось, что из прорванного кармана моей шинели выглядывало дуло нагана.

Дальнейшее ожидание становилось невозможным, и К-в по собственному решению спустился в кают-компанию. По его просьбе я незаметно сунул ему свой наган, оружие более надежное, получив в обмен его браунинг.

Приоткрыв дверь в кают-компанию и увидев, что де Тиллот и М-р целы и невредимы, К-в спросил:

— Ну, как у вас там?

— Все в порядке, — ответил де Тиллот.

— Оружие есть?

— Нет.

— А у команды?

— Тоже нет.

Тогда К-в с поднятым револьвером бросился наверх. Выхватил револьвер и я, и мы оба закричали рулевому:

— Лево на борт!

Затем К-в бросился на капитанский мостик и, арестовав второго помощника, спустил его в трюм.

Рулевой между тем медлил. Стоявший рядом со мною Гарри выхватил свой револьвер. Рулевой сказал:

— Без разрешения капитана менять курс не могу.
Я еще раз крикнул:

— Больше не повторю! Лево на борт.

Рулевой повиновался. В это время из бокового прохода выскочил с револьвером в руке П-в.

Услыхав шум наверху, де Тиллот запер четырех арестованных в капитанской каюте и, взяв ключ с собой, вместе с М-ром бросился наверх.

Необходимо было, арестовав команду и пассажиров, произвести в кубрике обыск. Оставив Гарри своим заместителем на юте, я вместе с остальными бросился к трюму. Перепуганные пассажиры накрылись одеялами и лежали без движения. Так как очевидно было, что они люди безобидные, то мы, успокоив их, пока не тревожили. Быстро были арестованы и посажены в трюм люди из команды, находившиеся на палубе.

В это время де Тиллот заметил, что с судном творится что-то неладное. Оказалось, что рулевой, исполнив приказание “Лево на борт”, не отвел руля, и судно, как волчок, описывало ряд циркуляции (капитан позже говорил, что мы едва в тот момент не налетели на прибрежные камни).

Де Тиллот бросился к рулевому и приказал идти на Вест. Рулевой снова заколебался:

— А мне за это ничего не будет?

— Ничего, ничего, не беспокойтесь.

Рулевой исполнил приказание, и судно, в последний раз описав дугу, стало удаляться от крымских берегов. Затем двое из наших ворвались в кубрик и арестовали четырех матросов, находившихся там. Последние страшно перепугались, когда им крикнули: “Руки вверх!”, и не оказали никакого сопротивления.

В кубрике был произведен тщательный обыск, но и там оружия не нашли. Матросов выводили по одному наверх и сдавали мне; я же препровождал их в трюм. Все они были крайне испуганы. Особенно волновался кок, который почему-то вообразил, что его хотят расстрелять в первую очередь. Тщетно мы успокаивали его. Он умолял пощадить его ради жены и детей. Джон, вооруженный ножом, произвел на кока особенно сильное впечатление.

Тем временем нами была уничтожена политическая литература, хранившаяся в судовой библиотеке, и проверены документы у команды.

Вскоре спустили в трюм и пассажиров. Нашу спутницу с ребенком препроводили туда немного позже, причем М-р умышленно грубо крикнул ей:

— Что вы шляетесь взад и вперед! Сидите в трюме и не вылезайте.

Я и П-в еще раз успокоили пассажиров, сказав им, что бояться им нечего, так как мы не бандиты, а солдаты Русской Армии.

Любопытный разговор произошел у меня со старушкой-пассажиркой.

— Вы билы?

— Билы.

— Я ж думала, шо билы уси утикли, а воны утиклы, та не уси. А нас мабуть не расстреляют?

Я ее успокоил.

— А колы мы доидымо до Хорлив?

— Мы совсем туда не приедем, а вы будете там, вероятно, через несколько недель.

— А я думала завтра зранку буты у Хорлив.
Пауза.

— И чого я тильки поехала на цим судни? Я маю невистку в Хорлах. Бона до мене пысала, шоб я проихала до ней. Я и хотила ихаты на потягу (поезд). Невистка як узнала, то и написала: не изжайте потягом, а то заплутаетесь. Ну я и сила на пароход, и на ж тооби. Восемьдесят рокив живу на свити, ныколы по морю не издыла, а теперячки, на старости поихала, и не заплуталась, а не туды приихала, куды треба. Усим своим дитям и унукам буду казать, шоб николы ны издылы на пароходи.

Когда г-жа Добровольская спустилась в трюм, все находившиеся там бросились к ней, спрашивая, о чем мы с ней разговаривали наверху и кто мы такие. Наша спутница, притворившись крайне испуганной, заявила:

— Да разве с ними можно разговаривать? Ведь их человек двадцать, и у каждого по два револьвера. Кто они — неизвестно: говорят, белые.

Возле трюма была поставлена охрана. “Утриш” был в наших руках.

По Черному морю

Минута была жуткая... Что, если с берега заметят наш уход? Не заметить было трудно, тем более что мы повернули с зажженными огнями. Не говоря уже о пограничной береговой охране и специальных катерах, предназначенных для ловли контрабанды, между Тендровской косой, где находился тогда советский военный флот, бывший в практическом плавании, и Севастополем постоянно шныряли небольшие суда специального назначения, служившие для связи. Мы могли быть очень легко открыты.

Вызвали из трюма одного из команды, чтобы потушить огни.

— Такой-то.

Молчание (слышно, как в трюме кто-то произнес: “Ишь, и фамилию знают”),

— Такой-то, выходи.

— Да я ж ничего, беспартийный; разве я что-нибудь такое?

— Выходи, говорят тебе; туши огни.

Матрос медленно стал подниматься по трюмному трапу, бормоча: “Вот идешь, а на что идешь, и сам не знаешь”. На полпути остановился. Обернулся.

— Братцы, ежели со мной что случится, не поминайте лихом.
Голос из трюма:

— Да ты иди, чего ждешь.
Идущий рассвирепел:

— Как чего ждешь?! Сам иди, дурак.

Наконец профуполномоченный (это был он) поднялся на палубу и потушил огни на всем судне, после чего его снова спустили в трюм. Вскоре туда же отправили и отстоявшего вахту рулевого, которого наверху сменил профуполномоченный.

Сменившись с вахты, рулевой, спустившись в трюм, увидел г-жу Добровольскую и мрачно сказал:

— Вот эта дама видела, что я пережил, когда один из них крикнул мне: “Больше не повторю! Лево на борт”.

Г-жа Добровольская поддержала его, сказав:

— Да, вы пережили много.

С флагштока был сорван красный флаг и выброшен в море. Мы расположились в кубрике. Половина отдыхала, а остальные занимали посты наверху. Администрация и часть команды содержались под арестом, мотористам же и рулевым было приказано остаться при исполнении своих обязанностей.

Беспартийные матросы и пассажиры отнеслись в общем ко всему происшедшему внешне спокойно. Совсем иначе держали себя коммунисты. Животный страх выражался на их лицах. Не одно гнусное убийство из-за угла лежало, без всякого сомнения, на душе каждого из них. Мы не желали марать рук в крови этих негодяев без особой необходимости. Кроме того, у нас были на это свои соображения.

Пока все в порядке. Хорошо, если удастся уйти незамеченными. Если же нет — короткая перестрелка и блестящий фейерверк. “Утриш” никогда уж не увидит берега.

Неожиданно к горлу подкатывается клубок. В чем дело? Сам себя не могу понять. Грустно, но почему? Что я терял? Ведь я уходил от рабства на волю. Кошмар оставался позади; впереди же светлые ожидания. Но вдруг сразу понял — я покидал Родину.

Проходя по палубе, я заметил, что сигнальный огонь около спасательной шлюпки продолжает гореть, причем светил он довольно странно — вспыхивая и угасая. Опасаясь, что это сигнал тревоги по азбуке Морзе, П-в вывинтил лампочку и выбросил ее в море.

После поворота судно еще около часа шло в западном направлении. Пройдя миль десять, мы взяли еще левее и пошли новым курсом зюйд-вест 54 градуса, к Варне. Счисление было сделано капитаном и проверено де Тиллотом. Решили изобразить потопление судна и с этой целью выбросили в море один из спасательных кругов.

Береговые огни уже скрылись. Один маяк еще светил довольно ярко, но вот и он стал едва заметен, превратившись в светящуюся точку, но точка эта светила еще в течение долгого времени. Наконец скрылась и она.

Опять приступ острой тоски. Мои спутники переживали, по-видимому, то же, что и я.

Капитан спросил де Тиллота:

— Вы моряк?

— Да, по необходимости.

Заметив у де Тиллота маленький компас, капитан снова спросил:

— Неужели вы думаете вести судно по этому компасу? Уберите вашу пушку (револьвер), и вы заметите отклонение стрелки.

— Совершенно верно, г-н капитан, — ответил де-Тиллот, — но мне этот компас нужен для того, чтобы во всякое время, в любом месте я мог определить курс судна, хотя бы приблизительно.

Казалось, все нам благоприятствовало, даже мгла, превратившаяся в туман.

Де Тиллот распорядился, чтобы каждые два часа менялась вахта у штурвала и в машине. Везде был наведен полный порядок. Под дулами револьверов приказания выполнялись с чрезвычайным усердием. О господствовавших в команде настроениях можно судить по следующему факту. Когда один матрос, обратившись с какой-то просьбой к де Тиллоту, назвал его “гражданином”, другой поправил: “Не гражданин, а господин или Ваше Высокоблагородие”.

Чудная ночь. Ветер то дует порывами, то стихает. Слух необычайно восприимчив. Гулко и равномерно работающий мотор действует на нервы. Хочется тишины, покоя. Или, может быть, это только реакция после недавнего напряжения? Ночь темна, но не непроглядна. Кое-где слабо мерцают звезды. Холодно. Я поднял ворот шинели. Взглянул на часы: 11 ч 5 мин.

“Утриш” идет на славу. Чуть видна тень за кормой. Я не моряк, но чувствую нечто подобное нежности к этому судну, несущему нас к новой жизни.

Через час-полтора после захвата судна я спустился в кают-компанию. В ней кроме капитана и помощников находились де Тиллот и М-р. Пожелав доброго вечера присутствовавшим, я вложил наган в висевшую на поясе кобуру и уселся поудобнее.

В каюте было тепло и уютно. Капитан и помощники хотя и были страшно потрясены происшедшим, но понемногу стали примиряться с неизбежным. Следует заметить, что капитан вполне овладел собой и держался с полным достоинством. Он советовал нам идти в румынский порт Констанцу, мотивируя свое предложение недостаточным количеством горючих и смазочных материалов. Несмотря на то что парусов тогда на судне не было (находились в починке на берегу), мы категорически отказались, так как опасались, что румыны выдадут нас большевикам. Опасения наши вовсе не безосновательны. Мы знали о вероломстве румын и о их ненависти ко всем без исключения русским. Румыны неоднократно выдавали большевикам вынужденных бежать из советской России русских эмигрантов.

— Господа, — обратился де Тиллот к капитану и его помощникам, — считаю своим долгом предупредить вас, что, если вам дорога жизнь, не пытайтесь нас перехитрить, точнее — не пробуйте пойти вместо Варны в другое место. Если это произойдет, вы будете немедленно расстреляны.

Здесь я невольно вспомнил о печальном факте, имевшем место незадолго до нашего побега. Группа русских офицеров села на парусное судно, шедшее из Новороссийска в Батум. В открытом море офицеры завладели кораблем с целью бежать в Турцию. Однако неумение ориентироваться в море погубило их. Капитан сумел привести судно в Батум, уверяя их до последнего времени, что судно находится у турецких берегов. Офицеры были схвачены батумской Чекой и расстреляны после невероятных пыток и издевательств.

Капитан поспешил нас заверить в том, что будет точно исполнять все наши приказания и отдаст команде соответствующее распоряжение. Помощники его высказались в том же духе.

Второй помощник, между прочим, сказал, что, по его мнению, наше предприятие обречено было на неудачу, так как советские пограничные посты войск ГПУ, заметив наш уход, телеграфируют Штабу Флота в Севастополь; Штаб же даст телеграмму на Тендру. Оттуда вышлют за нами в погоню два быстроходных миноносца, которые нас и обнаружат. На это мы возразили, что живыми в руки большевиков не дадимся и судна также не вернем. Мы пояснили затем, что в случае неудачи “Утриш” будет нами зажжен и потоплен. Последнее наше заявление еще более обескуражило капитана и помощников. Но и поездка в Варну им мало улыбалась.

Де Тиллот спросил, есть ли на судне провизия и в каком количестве. Ответ, данный капитаном, был неутешителен. Съестных припасов могло хватить на несколько дней, да и то при условии экономии. Мы выразили надежду, что по прибытии судна в Болгарию советское правительство так или иначе сумеет наладить снабжение команды и пассажиров. Что же касается нас, то мы рассчитываем по приходе в Варну сразу же съехать на берег.

Разговаривали мы с администрацией, как и со всеми на судне (за исключением, конечно, коммунистов), с полной вежливостью.

Пробыв в каюте с час, я поднялся на палубу. Администрации было разрешено выходить по одному человеку наверх, но при условии, что они ни с кем из команды и пассажиров не будут вступать в разговоры.

Ночь прошла спокойно. Никто из нас не смыкал глаз. Наверху были только мы одни. Капитан с помощниками находились в каюте, мотористы при моторе, остальная команда и пассажиры — в трюме, и только вахтенный рулевой стоял у штурвала, находясь в зоне моего наблюдения.

Пассажирам и команде спустили в трюм постельные принадлежности и разрешили зажечь свет. Сверху трюм был накрыт досками и брезентом. Находившимся в нем разрешили выходить по одному человеку наверх, всякий раз с нашего на то разрешения. Всем, однако, дано было понять, что малейшее неповиновение повлечет за собой беспощадную кару.

При проверке курса судна мне приходилось делать замечания рулевым, допускавшим значительные отклонения компасной стрелки. Всякий раз, когда на вахте стоял профуполномоченный, амплитуда этих отклонений превышала 5 градусов, и почти всегда вправо. По моему мнению, рулевой хотел, чтобы мы попали в Румынию. Дошло до того, что я пригрозил ему наганом. С этого момента амплитуда отклонений сильно уменьшилась.

Итак, я наблюдал за вахтенным рулевым и капитанской каютой, а также время от времени проверял компасный курс. На капитанском мостике имелся еще один компас, но им не пользовались, так как он был неисправен. Де Тиллот, К-в и М-р находились преимущественно на капитанском мостике. Остальные были на шканцах и на баке. Во время пути мы неоднократно всматривались в горизонт, но ничего подозрительного не обнаруживали. Прекрасные судовые бинокли Цейсса верно нам служили.

В трюме произошел тем временем следующий случай. Бывшие там обнаружили исчезновение находившегося среди них кока. Все недоумевали, куда он мог провалиться. Высказывались различные предположения; его окликали, искали, но безуспешно. Перед рассветом мы громко отдали распоряжение исчезнувшему коку немедленно подняться наверх и готовить пищу. Повторять приказания не пришлось. Кок вдруг появился в трюме столь же загадочно, как и исчез и, не отвечая на расспросы окруживших его матросов и пассажиров, стремглав помчался исполнять приказание.

Потом выяснилось, что, после того как всех спустили в трюм, кок, желая спрятаться подальше от непредвиденных им судовых событий, сорвал доски с ящика, в котором были упакованы смоляные тросы, накрыл себя теми же досками и мирно проспал в ящике всю ночь. Бедняга вылез оттуда мокрым и грязным. На подтрунивания окружающих он, полный сознанием своей правоты, не обращал никакого внимания.

Между тем Джон, не евший, как и все мы, предыдущие сутки, еще с вечера начал впадать в черную меланхолию. Почувствовав себя господином положения и случайно заняв боевую позицию в непосредственной близости к камбузу, Джон был приятно удивлен таким соседством. Его изобретательный ум немедленно придумал меню, соответствовавшее обстоятельствам. Нужно заметить, что отсутствием аппетита он никогда не страдал. Держа наготове единственное имевшееся в его распоряжении оружие — финский нож — и время от времени воинственно им помахивая, причем нож блестел в сумерках наступавшего утра, Джон внушал суетившемуся коку непреодолимый страх. Кок старался вовсю, выказывая свое усердие в полной мере. Время от времени Джон спрашивал: “Скоро?” Энергия кока удесятерялась, и он подобострастно-почтительно выкрикивал: “Есть! Так точно! Сию минуту!”, хотя ничего еще не было готово. После небольшой паузы слышался новый, более суровый окрик Джона: “Если готово, то почему не подаешь?” Кок, цепенея от ужаса, с прилипшим к гортани языком, носился как вихрь, доведя скорость своих движений до нечеловеческих пределов. “Что ты мечешься, точно угорелый, — замечал Джон, — ведь толку от этого немного”. — “Но что же мне делать?! — восклицал в отчаянии кок. — Ведь я стараюсь изо всех сил”. — “Ты у меня поговори еще, я тебе покажу, что делать, бездельник. Будешь доволен”.

Было уже светло, когда пища была наконец готова. Все мы набросились на еду с жадностью голодных волков. Лицо Джона прояснилось. Он оказался вполне на высоте положения и своим чудовищным аппетитом удивил даже нас, знавших об этой его слабости. Кок хлопотал по-прежнему, прислуживая нам с величайшей охотой и предупредительностью. Когда один из нас оканчивал есть, он почему-то говорил: “Мерси”.

Начало дня не предвещало хорошей погоды. Мгла держалась по-прежнему, но вскоре задул легкий ветерок, и туман стал рассеиваться. Блеснули первые лучи солнца. Стало суше и теплее, но ветер все более и более свежел. Белые гребешки волн виднелись повсюду. Вокруг судна, шедшего полным ходом, резвились дельфины. За арестованными по-прежнему строго наблюдали.

Ясная погода, однако, беспокоила нас, так как опасность погони не миновала. Размышляю на эту тему. Весьма вероятно, что большевики действительно послали за нами в погоню два быстроходных миноносца — все, что они могли, по нашему предположению, тогда сделать (остальные миноносцы были тихоходны). Но вот вопрос, успеет ли погоня нас настигнуть, если большевики разгадают наш план и пойдут на пересечку нашего курса?

“Утриш” по распоряжению должен был прийти в Хорлы в 6 ч утра. Так как судно заходит в Ак-Мечеть только при наличии пассажиров или груза, то там неприбытие его к указанному по расписанию сроку подозрений не вызовет. В 6 ч утра судна в Хорлах нет. Ждут час, другой. Часов в восемь утра запрашивают Евпаторию и Ак-Мечеть. Евпатория отвечает: “Утриш” вышел около 5 ч дня”. Ак-Мечеть — “Судно не пришло”. Возникают первые подозрения. Ждут еще короткое время, а затем о происшедшем сообщают в Севастополь. Там тревога. Решают, что с судном что-то неладное. Начморси (начальнику морских сил) приказывают отправить на поиски “Утриша” миноносцы. Их срочно вызывают с Тендровской косы. Миноносцы могли выйти не ранее 12 часов дня, т. е. спустя 15 ч после захвата судна. Времени у них на поиски нас оказывается достаточно. Стараясь отогнать невеселые мысли, я подошел к Гарри и начал с ним беседу на отвлеченные темы.

Гарри и Джон. Назвали мы их так потому, что оба в совершенстве изучили английский язык и являлись поклонниками всего английского. Гарри немного идеалист, Джон чуть-чуть материалист. Гарри слегка сентиментален, Джон чужд этого. Гарри отменно вежлив, Джон же — в мере, свойственной русским людям. Гарри дипломат, Джон предпочитает политику прямых действий. Теперь два слова о де Тиллоте. Для осуществления задуманного нами дела нужны были выдержка, боевой опыт и крепкие нервы. Де Тиллот совмещал в себе все эти качества. Остальные действующие лица описываемых событий, в свою очередь, старались как можно лучше выполнить возложенные на них обстановкой боевые задачи.

День пролетел незаметно. Тревога нас не покидала до захода солнца. К вечеру задул норд-ост. С наступлением темноты огни были вновь зажжены, и судно, прошедшее к тому времени большую часть пути, стало приближаться к берегам Болгарии. Ветер между тем переходил в штормовой. Некоторые из нас начинали чувствовать себя скверно, в особенности де Тиллот; я еще крепился. Сказывалось то, что мы не моряки. Положение становилось серьезным. Все мы еще держались на ногах, но некоторые вот-вот должны были свалиться.

“Если мы укачаемся, то матросы заберут нас голыми руками”, — подумал я. Когда я высказал свои опасения де Тиллоту, он заявил:

— Что касается меня, то я буду стрелять и лежа.

Часов около восьми вечера открылись два маяка — слева болгарский и немного вправо румынский, оказавшийся Калиакрией. Мы знали, что радиус их действия простирается до 30 миль.

Вот и заграница. Две маленькие светлые точки на темном, почти черном горизонте. Не свет даже, а подобие его, какой-то слабый отблеск. Вокруг бурное море, штормовой ветер и качка, проклятая, нестерпимая качка, которая ослабляет энергию, мысль и даже чувство самосохранения. Наше счастье, что мы идем по ветру; в противном случае волны, выросшие до чудовищных размеров, залили бы судно.

Мы бродим как тени. У Джона давно исчезли присущие ему юмор и аппетит, и он оставил кока в покое. П-в бесцельно слоняется по палубе вместе с Гарри. Де Тиллот лежит уже в кубрике. С К-вым и М-ром также, вероятно, не все благополучно; по крайней мере, на палубе их не видно. Один А-в чувствует себя хорошо и, стоя на капитанском мостике, задумчиво смотрит на разыгравшуюся стихию.

Подошел П-в.

— Коля, де Тиллоту лучше? — спросил я.

— Какое там лучше; валяется по-прежнему, — был ответ.

— Ну а как ты чувствуешь себя?

— Скверно, а ты?

— Я также.

На палубе показались М-р и К-в. Они возбужденно о чем-то говорили. Вскоре к ним присоединился де Тиллот. Что-то, несомненно, произошло. В чем дело?

— Команда ненадежна, — ответил де Тиллот, — хотят взбунтоваться.

— Кто передал?

— Добровольская.

Строгости были удвоены. Никого из арестованных, за исключением женщин, ни под каким предлогом не пускали наверх. За неповиновение пригрозили немедленной расправой.

Проходя мимо трюма, я услышал за собою какой-то скрип. Мальчишка-комсомолец приоткрыл оконце моторного помещения и наблюдал за мною.

— Закрой, или застрелю как собаку.

Тот медлил. Я поднял револьвер и прицелился. Ставня закрылась.

Я поднес к глазам бинокль и стал всматриваться в даль. Картина была поистине феерическая. В оранжево-желтых отблесках гребней черных валов было что-то зловещее. Свет маяков слепил глаза. Жуткое впечатление производила пустынная палуба судна, на котором, кроме меня, рулевого и двоих наших, не было ни души. Почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, я обернулся. Рулевой тотчас же отвел глаза и с подчеркнутым вниманием стал всматриваться в компас. Я поднялся на мостик и, пробыв там некоторое время, спустился вниз. Шел осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрой палубе.

Вдруг слева по носу показались какие-то огни. На большом отдалении от нас, пересекая наш курс, двигалась слева направо полоса света. Вероятно, это был пассажирский пароход, шедший из Константинополя в Констанцу. Вскоре пароход скрылся.

В это время капитан неожиданно поставил нас в известность, что к Варне не пойдет. Свое решение он мотивировал тремя соображениями: 1. Из-за шторма, опасно положить лево руля и стать лагом к волне; 2. Возможно, что около Варны расположены минные поля, местонахождение которых ему не известно; 3. Недалеко от Варны имеются подводные камни, где в свое время погибли многие русские суда: “Колхида”, “Петр Великий”, один миноносец и др. Капитан, по его словам, считал себя не вправе вести людей и судно на верную гибель. Он и его помощники умоляли нас идти к румынскому мысу Калиакрия, чтобы отстояться там, пока не утихнет буря. Они уговаривали нас сделать затем оставшиеся от Калиакрии до Варны 18 миль на судовой шлюпке. Сами же они предполагали в этом случае вернуться в советскую Россию.

Отказ капитана заставил нас призадуматься. Расстреливать его не хотелось, да и нельзя было отказать в вескости приведенных им доводов. С другой стороны, мы не желали идти в Румынию, в силу приведенных выше соображений.

Мнения среди нас разделились, но большинство все же склонялось к тому, чтобы последовать совету капитана и идти к румынским берегам. На просьбу дойти оттуда до Варны на шлюпке мы также ответили согласием. Мы опасались, как бы доведенная до отчаяния команда, страшно боявшаяся Болгарии (особенно коммунисты), не испортила нам мотора.

У берегов Румынии

“Утриш” немного взял вправо. Калиакрский маяк приближался. Вскоре все пространство вокруг было ярко освещено. Буря при таком освещении казалась еще более грозной и величественной. Огромные валы беспрепятственно налетали на нас, и их гребни захлестывали палубу. Звенела разбитая посуда в камбузе. Изнутри судна доносились шум и грохот летавших там всевозможных предметов, от палубных щеток до кока включительно. Корабль содрогался; снасти скрипели. Вскоре маяк оказался на правом траверзе, и мы, огибая мыс, стали входить в небольшой, защищенный от норд-оста залив. Ветер сразу стих, но зыбь почему-то усилилась, перейдя в мертвую.

При подходе к заливу все огни были потушены. Риск был большой. Если бы румыны заметили наш приход, то, несомненно, их береговая охрана постаралась бы нас задержать или по крайней мере обстреляла бы судно. К счастью, этого не случилось. Румынская пограничная стража оказалась не бдительнее пограничных постов ГПУ.

“Утриш” бросил якорь в одной миле от берега. Было около полуночи. Администрация и команда стали ждать исполнения нашего обещания, но мы и не думали садиться в шлюпку. У нас имелись сведения, что в случае нашей посадки команда намерена таранить нас судном. Момент был тревожный. Необходимо было действовать решительно.

Сказано было так, чтобы все слышали, что если старший моторист откажется на рассвете завести мотор, о чем он в припадке отчаяния заявил, когда становились на якорь, то сначала будет расстрелян профуполномоченный, а затем и сам моторист. Чтобы окончательно подействовать на этих двух коммунистов, мы заперли их в одной из кают. Я их стерег. Профуполномоченный — детина саженного роста, с бычьей шеей и косматыми руками гориллы, стоя на коленях и плача, просил пощадить его. Старший моторист умолял нас подумать об их семьях. Де Тиллот ответил:

— А вы, коммунисты, думали о семьях, когда расстреливали офицеров в 1920 году?

Тем не менее через некоторое время положение наше стало критическим. Наверху находился только А-в, вооруженный двумя револьверами, на которого качка не действовала; мы же все укачались и лежали в кубрике.

Нужно заметить, что трап из кубрика на палубу был крут и узок. Если бы команда покончила наверху с А-вым, то наша песенка была бы спета.

Внезапно мы услышали сверху протяжный вопль:

— А... а...

Сознание опасности вернуло нам силы, и мы, схватив револьверы, бросились наверх. Тревога оказалась напрасной. Стошнило одного из пассажиров в трюме. Этот случай встряхнул нас, и мы почувствовали себя лучше. Вскоре качка стала уменьшаться. Конечно, если бы команда своевременно узнала о нашем беспомощном положении, то воспользовалась бы этим. Что произошло бы тогда, — трудно сказать. Сомнительно, чтобы А-в, атакованный одновременно с разных сторон, вышел победителем из слишком неравного боя.

В 2 ч 30 мин утра старший моторист был освобожден (профуполномоченный остался под арестом) и получил приказание приготовить мотор. В 3 ч 10 мин мы снялись с якоря и пошли вдоль румынского берега к Варне. Наступил момент, когда капитану должны были быть вручены все полномочия по дальнейшему ведению судна. Этого требовала обстановка. Как выше было упомянуто, вход в Варненскую бухту мог быть минирован. Кроме того, “Утриш” мог сесть на рифы.

Стоя рядом со мной, капитан вдруг с живостью обернулся:

— Ну, вот вы, например. Судно в ваших руках. Зачем вы угрожаете мне револьвером?! Хотите меня застрелить, что ли? Ведь я вам не опасен.

— Нисколько не опасны, господин капитан, — ответил я, — но около нас в каюте сидит профуполномоченный.

— В таком случае извините меня.

Рассветало. Прошли румыно-болгарскую границу. Вдали показался вход в Варненскую бухту.

Варна

Невозможно передать словами то особенное настроение, которое овладело всеми нами в ту минуту. Страна рабства, ужаса и крови осталась позади. Неустройства береговой службы пограничной охраны войск ГПУ, халатность “товарищей”, халатность самодовольных, чувствующих себя безнаказанными советских убийц дали возможность вырваться из ада на свет божий нам, их заклятым врагам. Мы не были, как утверждают большевики, “белогвардейской бандой”. Трое из нас служили солдатами в Белой армии, все же остальные в ней не были; трое дезертировали из Красной армии и явились на “Утриш” в день его выхода в море, в полном красноармейском снаряжении.

Теперь уже поздно, господа “защитники” угнетенного народа, создатели новой “счастливой” России, нет — СССР, простите. “Утриш” в территориальных водах Болгарии. Нахмурятся ваши рожи, товарищи комиссары, когда узнаете, что несколько граждан “Свободной Республики” совершили внеочередной, столь редкий рейс в запрещенные страны и что граждане эти не агенты 3-го Интернационала, не сотрудники ГПУ, не умирающие больные или 70-летние старушки, а молодые, здоровые русские, прежде всего русские люди. Да и кораблика жаль. Не так уж их много в вашем распоряжении.

До Варны оставалось 2—3 мили. Всем находившимся на судне разрешено было выйти наверх, чем большинство и воспользовалось немедленно. Из сигнальных флагов был сшит русский трехцветный флаг и по команде де Тиллота поднят согласно морским правилам.

При входе в Варненскую бухту нас несколько раз окликало сторожевое судно, но мы этих окликов не слышали. “Утриш” отдал якорь посредине бухты 15 мая 1925 года около 5 ч 30 мин утра.

Невольно бросились в глаза тысячи разноцветных флагов на судах, стоявших на рейде. Заметили среди них два русских. Какой-то шутник из наших высказал предположение, что болгары приготовили нам торжественную встречу, и действительно, с набережной и из города доносились звуки музыки и радостные крики, переходившие время от времени в громовое “Ура!”. Был день тезоименитства болгарского царя Бориса.

От сторожевого судна отвалила шлюпка и приблизилась к нам. Нас спросили о чем-то по-болгарски. Мы ни слова не поняли, но догадались, что спрашивают, кто мы и откуда. Мы ответили, что прибыли из Севастополя. Шлюпка пошла к берегу. Немедленно вслед за этим мы приказали опустить четверку, в которую сели де Тиллот, я, М-р и К-в. Пошли к берегу. Там к этому времени собралась громадная толпа, которую с трудом сдерживала цепь полицейских. Мы подошли к домику коменданта порта, но высадиться нам не позволили (в то время в Болгарии, после взрыва церкви Св. Недели, было введено осадное положение).

Комендант порта резко спросил:

— Откуда судно?

— Из Севастополя.

— Судно советское?

— Было. Теперь русское.

— Был у вас карантинный врач?

— Нет.

— Что же вы, не знаете морских порядков, что ли? Ведь с судна, пришедшего из-за границы и не осмотренного карантинным врачом, никто не может сойти на берег.

— Мы не моряки и морских порядков не знаем.

— Не разговаривайте. Идите назад.

Мы пошли обратно к судну. Настроение у нас было невеселое. Самые горькие мысли приходили в голову.

Что же будет дальше? Неужели нас приняли за подосланных большевиками агентов или просто за пиратов? Тогда нам пощады не будет. Но нет, не может быть. Где же в таком случае справедливость? Ведь находятся же здесь части Русской Армии генерала Врангеля, а если это так, то, без сомнения, в Варне имеются представители Главного командования. Не думаю, чтобы могла пропасть телеграмма, посланная мною 2 мая. Если же она дошла по назначению, то результаты этого не замедлят сказаться.

Как бы то ни было, но очевидно, что положение создалось чрезвычайно серьезное. Уже один факт грубого тона коменданта в разговоре с нами удручающе на нас подействовал. Необходимо во что бы то ни стало настаивать на том, чтобы нам разрешили увидеться с представителями Главного командования или, по крайней мере, позволили бы нам переговорить с уполномоченным местных русских политических организаций. В противном случае мы погибли.

Подойдя к “Утришу”, поднялись на палубу, сдали четверку на бакштов и стали выжидать дальнейших событий. Сообщили нашим друзьям, оставшимся на судне, о разговоре с комендантом. Они также приуныли. Команда с удивлением на нас поглядывала. Матросы думали, что нас встретят на берегу несколько иначе.

В скором времени от берега отвалило несколько шлюпок с вооруженными офицерами и матросами. В одной из них находились комендант порта и карантинный врач. Пришвартовались. Поднялись на палубу. С удивлением смотрели они на группу вооруженных молодых людей в чужой форме, стоявших на юте.

— Кто здесь капитан? — спросил на чистейшем русском языке комендант порта, высокий представительный мужчина средних лет, искоса на нас поглядывая.

Капитан “Утриша” подошел.

— Каким образом и для чего советское судно под русским флагом прибыло в Болгарию?

Капитан, горячо жестикулируя, стал излагать суть дела. Мы со стороны наблюдали за выражением лица коменданта. К нашему немалому удовольствию, лицо его, постепенно проясняясь, расплылось в широкую улыбку.

Не дослушав капитана, он подошел к нам и спросил:

— Это вы, господа, захватили судно?

Мы ответили утвердительно, после чего комендант стал весьма любезен, но между прочим сказал, что в Болгарии коммунистов беспощадно вешают. При этих словах лица коммунистов побелели; на нас же это обстоятельство произвело самое лучшее впечатление. Наконец-то мы нашли страну, где с коммунистами не церемонятся.

— Аналогичный случай имел место в истории Болгарии, — продолжал комендант. — Десять лет тому назад болгарский патриот Христо Ботев завладел вражеским судном и привел его в Болгарию. Эпизод с вами — второй такой случай. Оружие, господа, при вас?

— Да.

— Будьте добры его сдать.

Комендант полковник Мишин отлично владел русским языком, так как долгое время прожил в России, где окончил Морской кадетский корпус.

Полицейский чиновник предложил нам сдать оружие и документы, что мы и исполнили. Сдача происходила на баке. Болгары с любопытством осматривали наши разнокалиберные револьверы и рассмеялись, когда Джон вручил им свой нож, а Гарри револьвер с одним патроном.

Нас и наши вещи обыскали. На судне также был произведен повальный обыск.

Стоя на баке, я вдруг услышал веселый смех. Оказалось, что в трюме болгары нашли громадную красную звезду, сажени полторы в поперечнике, сделанную из дерева (звезда эта выставлялась и иллюминировалась во время советских праздников). При общем хохоте ее спустили в шлюпку и свезли на берег.

После обыска болгары оставили всех на судне. На капитанский мостик поставили часового. С мотора сняли форсунки. Комендант порта сказал, что о нас будут наведены справки, и если окажется, что мы те, за кого себя выдаем, то нас освободят и спустят на берег. Документы нам обещали вскоре вернуть (мы их получили через три недели). Карантинный врач не стал нас осматривать, после того как узнал, что на судне больных нет.

Мы попросили коменданта сообщить о нашем прибытии русским военным представителям, что он и обещал сделать. Вскоре болгары сели в шлюпки и ушли.

Началось томительное 17-дневное сидение на “Утрише”. На берег никого не пускали. Мы расположились в трюме, с пассажирами; команда снова заняла кубрик.

На следующий день после нашего прибытия к нам приехали представители штаба 1-го армейского корпуса Русской Армии, полковники Р-в и С-в. Расспросив нас обо всем подробно и выяснив наши нужды, они обещали принять все меры к скорейшей нашей реабилитации и освобождению.

Тем временем наши отношения с командой все более и более обострялись. Были два случая покушения на жизнь де Тиллота. В первый раз с фок-мачты непонятным образом сорвался блок и задел де Тиллота по плечу, не причинив, к счастью, вреда. Работавший в тот момент на мачте матрос объяснил происшедшее несчастной случайностью. В другой раз рядом со спавшим в трюме де Тиллотом упал сверху топор.

На следующее утро после второго покушения мы заявили о происходящем навестившему нас русскому штаб-офицеру. Он немедленно приказал команде собраться на правых шканцах и сказал, обращаясь к собравшимся:

— Слушайте, вы все, — если хоть один волос упадет с головы кого-либо из этих молодых людей, никто из вас домой не вернется. Здесь вам не советская Россия, а Болгария.

Предупреждение было сделано вовремя, так как до нас доходили слухи, что команда ищет удобного случая, чтобы с нами расправиться. С того же дня покушения прекратились.

Дни проходили. “Утриш” иногда швартовался у пристани для пополнения запасов питьевой воды. К судну подходила болгарская охрана и полицейские чиновники, которые в эти моменты с особенной бдительностью наблюдали за всеми, находившимися на “Утрише”. Никого из посторонней публики на пристань тогда не пускали. Однажды болгарский чиновник спросил капитана “Утриша”:

— Неужели вас захватили восемь человек?

— Как видите, — ответил капитан и, подумав немного, прибавил: — Бандиты привели.

— Значит, не только у нас имеются бандиты, которые соборы взрывают (намек на взрыв коммунистами церкви Св. Неделя в Софии), но и у вас есть?

Капитан ничего не ответил.

Ежедневно нам доставлялась с берега свежая провизия. Хотя отношения наши с командой были более чем натянутые, кок по-прежнему трепетал при виде Джона и беспрекословно его слушался. Это обстоятельство не могло не отразиться самым благоприятным образом на нашем столе.

Однажды Джон спустился в трюм крайне раздосадованный. На наш вопрос, в чем дело, он хмуро ответил:

— Кок зазнался. Когда я велел ему готовить скорее, он сказал: “Подождете”.

Мы стали над Джоном подтрунивать. Он вспылил:

— Если кок сказал это мне, то интересно, что он вам скажет?

На это мы ничего не могли ему возразить. Из дальнейших расспросов выяснилось, что незадолго перед этим Джон имел неосторожность использовать для варки грязного белья чистое кухонное ведро. Этого кок стерпеть не мог. И действительно, мы вспомнили раздававшиеся сверху несколькими днями ранее чьи-то брань и крики.

Время тянулось томительно медленно. По вечерам мы собирались в кружок и пели хором песни Белой армии. М-р и А-в были хорошими тенорами, Джон обладал недурным басом. Коммунисты не скрывали своего неудовольствия, но мы не обращали на них никакого внимания.

Почти ежедневно приезжали с берега полицейские чиновники и производили допрос. Наши друзья из Русской Армии часто нас навещали. Несмотря на все их хлопоты, положение наше продолжало оставаться неясным. Нам даже было сообщено, что не исключена возможность высылки нас обратно в советскую Россию. Поневоле надежды сменялись отчаянием.

Мало-помалу, однако, у нас стало складываться убеждение, что дело все же будет решено в нашу пользу. К этому заключению мы пришли вследствие становившегося все более и более внимательным отношения к нам болгарских властей.

Нетрудно поэтому понять наши переживания в день получения из Софии распоряжения выслать нас в советскую Россию. Итак, смерть нас стерегла повсюду. Что ж, умирать так умирать. Но не развеваться больше на “Утрише” позорящей Черное море красной советской тряпке. Решено было зажечь судно, самим же броситься в море и попытаться вплавь достичь берега. В распоряжении оставшихся на судне была бы достаточно вместительная судовая шлюпка.

Только тогда, в те страшные, незабываемые минуты, вполне осознали мы то, от чего ушли, и что нам вновь грозило, и что на этот раз уж было бы неизбежно, — попади мы снова туда, где тысячи подвалов Чека сотен, многих сотен городов, сел и деревень хранят вопиющие, кошмарные тайны совершенных в них злодеяний.

Больших усилий стоило Штабу корпуса Русской Армии добиться отмены распоряжения, приговаривавшего нас к смерти. Позже мы узнали, что в нашей судьбе приняли живое и деятельное участие М.М. Федоров⁸⁵, болгарский посол в Париже г-н Морфов, генерал от кавалерии Шатилов⁸⁶, русский представитель в королевстве С.Х.С. г-н Штрандман⁸⁷ и, впоследствии, некоторые другие лица. Их вмешательство не замедлило произвести самое благоприятное впечатление в болгарских правительственных кругах.

Мы были спущены на берег 1 июня 1925 года и получили право свободного жительства в Болгарии. Всем содействовавшим нашему освобождению от нас, утришцев, русское спасибо и сердечный привет.

Спустя пять дней были освобождены и г-жа Добровольская с дочерью. Из оставшихся на судне первыми были отправлены в советскую Россию пассажиры. Администрация и команда “Утриша” вернулись к себе только в январе месяце 1926 года. “Утриш” остался в Болгарии.

Курьезная деталь. Начальник гарнизона Варны, изредка нас навещавший на “Утрише”, в один из своих приездов сообщил, что так как у нас нет денег, то мы будем первое время довольствоваться за счет сумм константинопольского полпредства. Мы ответили, что не желаем от большевиков брать ничего; когда же нам что-либо понадобится, то возьмем у них сами, не спрашивая. Начальник гарнизона остался весьма доволен таким ответом и сказал, что выяснит вопрос в самом ближайшем будущем. В скором времени нам сообщили, что болгарское правительство довольствует нас за свой счет. Потом уж оказалось, что нас все же каким-то непонятным для нас образом кормили на советские деньги. Ели мы не плохо.

Впоследствии мы не раз задавали себе вопрос, была ли большевиками послана за нами погоня? Ответ на него мы прочли в московской “Правде”: “С возникновением опасения за судьбу парохода “Утриш”, вышедшего из Евпатории в Одессу и не прибывшего на место назначения, из Одессы вылетели два гидроплана на поиски. Неожиданно у одного гидроплана остановился пропеллер, и он спустился на воду. В моторе возник пожар. Ветром гидроплан отнесло от берегов. Девять суток летчики находились в гондоле гидроплана на краю гибели и потеряли надежду на спасение. По счастливой случайности на десятые сутки их прибило к карабашским берегам. Судьба второго гидроплана неизвестна”.

В Болгарии мы сразу почувствовали себя как на Родине, прежней, далекой, подлинной России. Мы никогда не забудем радушия и гостеприимства болгар. Я — в русской церкви в Варне. Среди молящихся много чинов армии генерала Врангеля. Чудное пение хора, в соединении с воспоминаниями о бурных, недавно пережитых днях, переполняют душу неизъяснимым умилением перед благостью Божественного Промысла. С поразительной яркостью и отчетливостью встают передо мною образы и картины прошлого.

Пасхальная ночь в 1924 году. Все храмы Севастополя полны молящимися. Народу столько, что нельзя войти не только в храм или церковный дворик, но невозможно даже проникнуть в близлежащее к ним пространство. В толпе много красноармейцев, красных командиров и военных моряков. Тут же хулиганят орды комсомольцев, поющих богохульные песни, пристающих к девушкам и выкрикивающих площадные ругательства. В толпе раздаются возгласы негодования. Какой-то красноармеец дал звонкую оплеуху одному из наиболее ретивых комсомольцев. Точно по сигналу, многие из публики набросились на хулиганов. Двух комсомольцев избили, остальные с отвратительной руганью стали отступать. Вдруг к месту происшествия, раздвигая толпу, подошли трое в кожаных куртках и бархатных кепи и попросили следовать за собой двух лиц из публики, на которых им указали комсомольцы. Пришедшие хотели задержать и красноармейца, но тот скрылся. Я помню, как побледнели арестованные и как с подергиванием на лице они повиновались. Вновь грянул комсомольский хор. Кто-то рядом со мной истерически крикнул: “Мерзавцы, душегубы окаянные, безбожники!” Я оглянулся; дряхлый старичок грозил кулаком негодяям. Его также взяли. С какой-то женщиной сделался припадок. В исступлении она выкрикивала проклятья по адресу советской власти. И ее увели.

Я не выдержал и ушел. Подходя к Владимирскому собору, еще издали услыхал площадную брань и дикие крики. Рабфаковцы устроили шутовское факельное шествие вокруг собора и заглушали церковный хор звериными выкриками. Другая группа их не пускала прихожан в церковь.

Я пошел к Петропавловскому собору. Здесь картина иная. Хулиганов не слышно. Народу очень много, но войти можно. Меня поразило то, что среди молящихся было много советских военных в полной форме. Десятки красноармейцев, моряков, командиров, летчиков. Стояли они так, чтобы по возможности не быть заметными. Рядом со мной два красноармейца истово осеняли себя широким, русским крестным знамением, а впереди них третий усердно отбивал земные поклоны.

Я смотрел на этих людей и думал: “Вот вы, Красная армия, ну что в вас “красного”? Где плоды ежедневных обязательных трехчасовых занятий по политграмоте?” Лица открытые, глаза смотрят не исподлобья. Обыкновенные русские люди, верующие и бесхитростные. Никакая агитация таких людей сломить не может, но отсутствие достаточного кругозора в соединении с пассивностью тяжелой на подъем натуры мешают им сбросить коммунистическое иго. Но от этих-то людей и падет в свое время советская власть. День свержения большевиков не за горами... Вновь пробудится Белое движение, на этот раз стихийное, и Россия спасется.

Примечания.

82 Безруков Валентин. Вольноопределяющийся. Во ВСЮР и Русской Армии в Корниловской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. В октябре 1920 г. остался в Крыму. В мае 1925 г. на захваченном судне прибыл в Болгарию. С осени 1925 г. в составе Корниловского артдивизиона в Болгарии.

^{83 Впервые опубликовано: Безруков В. Из царства сатаны на свет Божий (Захват “Утриша”). Париж, 1927.}

^{84 Де Тиллот Георгий Николаевич, р. 6 января 1902 г. Во ВСЮР и Русской Армии вольноопределяющийся 7-й гаубичной батареи в Марковской артиллерийской бригаде. В октябре 1920 г. остался в Крыму. В мае 1925 г. взорвал пороховой погреб в Севастополе, а затем, захватив пароход, прибыл на нем в Болгарию. Осенью 1925 г. в составе Марковского артиллерийского дивизиона в Болгарии. Канонир. В эмиграции во Франции. Умер 30 сентября 1970 г. в Париже.}

^{85 Федоров Михаил Михайлович, р. в 1858 г. Один из лидеров партии кадетов, товарищ министра торговли и промышленностим. В 1917—1918 гг. член Торгово-промышленного комитета, член Правого центра, в 1918 —1919 гг. член Национального центра. С ноября 1917 г. оказывал помощь Добровольческой армии, с осени 1918 г. член Особого Совещания при Главнокомандующем ВСЮР, с 11 декабря 1918 г. председатель Особого (агитационного) комитета при армии, член Донского Гражданского совета, с апреля 1919 г. председатель Национального центра, с июня 1919 г. представитель Главнокомандующего ВСЮР в конфедерации казачьих войск. С начала 1920 г. в эмиграции во Франции. Умер в 1946 г.}

^{86 Шатилов Павел Николаевич, р. 13 ноября 1881 г. в Тифлисе. 1-й Московский кадетский корпус, Пажеский корпус, 1900 г., академия Генштаба, 1908 г. Офицер л.-гв. Казачьего полка. Генерал-майор, генерал-квартирмейстер штаба Кавказского фронта. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР с декабря 1918 г. в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР, с 10 января 1919 г. начальник 1-й конной дивизии, затем командир 3-го и 4-го конного корпуса, с мая 1919 г. генерал-лейтенант, до 22 мая 1919 г. начальник штаба Добровольческой армии, 27 июля — 13 декабря 1919 г. начальник штаба Кавказской армии, с 26 ноября (13 декабря) 1919 г. по 3 января 1920 г. начальник штаба Добровольческой армии; 8 февраля уволен от службы и эвакуирован из Севастополя в Константинополь. С 24 марта 1920 г. помощник Главнокомандующего ВСЮР, с 21 июня 1920 г. начальник штаба Русской Армии. Генерал от кавалерии (с ноября 1920 г.). В эмиграции в Константинополе, состоял при ген. Врангеле, затем во Франции, в 1924 —1934 гг. начальник 1-го отдела РОВС, к 1 января 1934 г. член Общества офицеров Генерального штаба, на ноябрь 1951 г. почетный председатель объединения л.-гв. Казачьего полка. Умер 5 мая 1962 г. в Аньере (Франция).}

^{87 Штрандтман Василий Николаевич, р. около 1877 г. Сын генерал- лейтенанта. Пажеский корпус, 1897 г. Офицер л.-гв. Уланского Ее Величества полка. Российский посланник в Югославии, к 1921 г. на той же должности. В эмиграции на Восточном побережье США. Умер 18 ноября 1963 г. в Вашингтоне.}

Юрий Сречинский

Канада, 1974 

Кровь и чернила

Он придет, чтоб долгое страданье

Озаглавить словом — перелом,

Чтоб, расставив знаки препинанья,

Нас судить за письменным столом.

Он придет, не знавший бездорожий

И огнем замызганных путей, —

Чтоб сложить к великому подножью

Только ряд написанных статей.

Я не знаю, будут ли валиться

Хлопья снега с рваных облаков

В дни, когда чернилом заструится

Наша кровь с зазубренных штыков.

Так написал о далеком по­томке в начале 20-х годов Георгий Венус, белый офицер, дроздовец. В середине 20-х го­дов, во времена НЭПа, он вер­нулся з Советскую Россию. В начале 30-х годов он исчез. Другой судьбы для бывшего дроздовца в Советском Союзе, конечно, не нашлось.

Этот потомок еще не пришел. Россия все еще бродит по бездорожьям и замызганным путям. Но кровь той страшной эпохи, кровь гражданской войны уже обратилась з чернила.

А. И. Солженицын судит ту эпоху не за письменным столом. Он сам, вместе с Россией, про­шел по бездорожьям и замыз­ганным путям. Но кровь граж­данской войны даже для него струится чернилом.

В «Архипелаге ГУЛаг» на стр. 27 в сноске Солженицын пишет об отсутствии сопротив­ления большевикам: «Если бы... если бы... Не хватало нам сво­бодолюбия. А еще прежде того — осознания истинного поло­жения. Мы истратились в одной безудержной вспышке семнад­цатого года, а потом СПЕШИ­ЛИ покориться, с УДОВОЛЬ­СТВИЕМ покорялись». И, со­славшись на свидетельство ино­странца, заключает: «Мы прос­то ЗАСЛУЖИЛИ все дальней­шее».

Солженицын знает о сопро­тивлении русского народа боль­шевикам и пишет о нем в своей книге. В этом жестоком приго­воре чувствуется влияние со­ветской пропаганды и лжи.

Я принадлежу к тому поко­лению — последнему, — для которого кровь гражданской войны все еще кровь. Я еще помню то чувство полного бес­правия, полной беззащитности перед произволом новой влас­ти, чувство какой-то растерян­ной оставленности, покинутос­ти перед насилием новых гос­под. В ушах моих еще не от­звучали крики истязуемых и залпы расстрелов и в складках моих легких еще застоялся воз­дух распада и смерти, которым мы тогда дышали.

И я помию тех, кто не поко­рились, не склонили головы. Вся мужская часть моей семьи ушла з Добровольческую ар­мию и почти никто не вернул­ся., Я получил тяжелое насле­дие. И это наследие не только дает мне право, но и налагает на меня обязанность напомнить о тех, кто осознал истинное по­ложение и отдал свою жизнь в борьбе за поруганную Россию и за поруганного человека.

«Архипелаг ГУЛаг» будет иметь огромный отзвук на на­шей родине. Но в каком-то смысле книга Солженицына безнадежна и безысходна. Если «мы истратились в одной вспышке семнадцатого года, а потом спешили покориться, с удовольствием покорялись», то на что надеяться, откуда взять решимость и жертвенность, не­обходимые для спасения нашей родины? Если в наследство от былых поколений осталось только рабское чувство покор­ности, откуда взять потомкам гордый дух, высокое стремле­нье, волю непреклонную к борьбе, к борьбе за вочелове­чение расчеловеченного чело­века? Если все так безнадежно и безысходно, то где найти вдохновение на« подвиг? Да и зачем дары свободы стране гос­под, стране рабов?

И этот жестокий и несправед­ливый приговор той эпохе и русскому народу в одних зату­шит начинающую теплиться ис­кру жертвенности, а для других послужит оправданием их ма­лодушия и бездеятельности.

Но приговор этот не только несправедлив, он в корне оши­бочен. Мы принадлежим к вели­кому народу, великому высоким духом, а не только материаль­ной мощью. И я попытаюсь на­помнить о дизном величии тех бесчисленных, кто не покорил­ся и свободную смерть предпочел жизни в неволе.

Я не буду касаться Белого движения. О нем написано мно­го. Солженицын теперь сам мо­жет с ним ознакомиться и вы­нести свое суждение. Я ограни­чусь той частью гражданской войны, которая проходила вне Белого движения.

Странное отношение созда­лось к борьбе русского народа с большевиками.

В Советском Союзе об этой борьбе писали в 20-е годы. Но все авторы освещали ее, конеч­но, с точки зрения победителя. О размахе, масштабах и стихий­ности этой борьбы умалчивали. Сопротивлялись большевикам анархисты, правые эсеры, мень­шевики, кадеты, монархисты, кулаки, богатеи, бандиты, бур­жуи, капиталисты — «черная гидра реакции» — незначи­тельное и презренное меньшин­ство. Позже, к концу 20-х годов эта тема стала вообще запрет­ной, и в Советском Союзе о со­противлении народа большеви­кам писать перестали.

За границей все заслонила Белая борьба. О борьбе с боль­шевиками, не связанной с Бе­лым движением, сведений про­сочилось мало. Знали о восста­нии Ижевских и Боткинских ра­бочих, так как восставшие про­бились через красное окруже­ние и присоединились к армии адмирала Колчака. Относитель­но хорошо освещено и доку­ментировано Кронштадтское восстание. Имелись сведения о восстаниях в Белоруссии и на Украине — они проходили не­далеко от государственных гра­ниц и многим их участникам и возглавителям удалось уйти за рубеж. Но о восстаниях в цен­тральных губерниях и в Сиби­ри почти ничего не было из­вестно. Только некоторые из них, крупнейшие, знали по на­званиям, да по отрывочным све­дениям, казавшимся зачастую мифическими.

Поэтому и за границей борь­ба русского народа с больше­виками по достоинству оценена не была*. Ее масштабов и раз­маха себе не представляли и не считали ее достойной вийма­ння. Зарубежные историки гра­жданской войны никакого зна­чения ей не придавали и ее просто игнорировали. Были три исключения — С. П. Мельгунов, С. С. Маслов и проф. Питирим Сорокин. Все трое эпо­ху гражданской войны провели под советской властью и за гра­ницу выехали в начале 20-х го­дов. Поэтому они лучше разби­рались в расстановке сил и в отношениях народа» и советской власти. Они писали о сопротив­лении народа большевикам, о «необъятном количестве» кре­стьянских t: рабочих восстаний, но поколебать уже установив­шееся ошибочное мнение не могли. Это можно было сделать только серьезным, подробным исследованием, подкрепленным богатым фактическим материа­лом. Но такого материала в до­статочном количестве за грани­цей не имелось.

Поэтому и за границей возо­бладало и укрепилось убежде­ние, что русский народ охотно подчинился большевикам, а поз­же безропотно выполнял все их требования и без сопротивле­ния принимал их насилия и из­девательства.

Слова генерала Деникина: «Если бы в этот трагический момент нашей истории не на­шлось среди русского народа- людей, готовых восстать про­тив безумия и преступления большевицкой власти и прине­сти свою кровь и жизнь за раз­рушаемую родину, — это был бы не народ, а навоз для удоб­рения беспредельных полей ста­рого континента, обреченных на колонизацию пришельцев с Запада и Востока. К счастью, мы принадлежим к замученно­му, но великому русскому на­роду», — эти слова относили только к Белому движению, только оно спасло честь рус­ского народа.

И даже признание Ленина, несколько раз повторенное им на X съезде РКП(б) в 1921 г., что «мелкобуржуазна« контр­революция» (так он с неизмен­ной для него пошлостью назы­вал борьбу народа против боль­шевиков) «несомненно, более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые», и еще сильнее — «представляет опас­ность, во много раз превыша­ющую всех Деникиных, Колчаков и Юденичей, сложенных вместе», — даже эти слова Ле­нина не могли поколебать сло­жившееся убеждение.

Русский народ — раб по при­роде, воспитанный в традиции рабства, с кровью, отравленной столетиями рабства, не мог по­ступить иначе, как покорно подчиниться насилию. Но тогда становилось совсем необъясни­мым — почему большевикам нужно было истреблять столь безропотно и охотно подчиняв­шийся им народ, убивать мил­лионы людей именно в ту пер­вую эпоху, эпоху укрепления их власти. Для убийств в таких широких масштабах нужны бы­ли люди, много людей (если их, конечно, можно называть людь­ми), они, несомненно, гораз­до нужнее были на фронтах гражданской войны и, конечно, там могли быть использованы с гораздо большей пользой, чем для, якобы, бессмысленных убийств в тылу.

Не объяснив истребления миллионов в эпоху 1918-1922 годов, мы также не сможем по­нять, зачем большевикам пона­добилось ломать хребет не только крестьянству, но и все­му народу, коллективизацией, причем с большим для себя рис­ком. Я знаю, что коллективиза­цию объясняют расчетом боль­шевиков — рабским трудом крестьян оплатить расходы по индустриализации страны, рас­ходы по пятилеткам. Но такое объяснение кажется мне неубе­дительным. Партии пришлось напрячь все силы, чтобы выпол­нить заданные нормы по убий­ствам. От безропотно повиную­щегося и рабски покорного на­рода тех же результатов мож­но было добиться другими ме­тодами. Да и армия убийц мог­ла быть использована для бо­лее полезного дела, чем бес­смысленное истребление, яко­бы, покорных людей. Такие же вопросы можно ставить и даль­ше.

Эволюция большевиков по пути насилий и убийств гораз­до более убедительно объясня­ется тем, что только такими массивными дозами террора можно было удержать стропти­вый народ в повиновении. Ко­ричнева« диктатура так же омерзительна, как и красная. Но гестапистам, немецким кол­легам и ученикам чекистов, почти не пришлось убивать немцев. В Германии не вспых­нуло ни одного восстания, а свободолюбивые немцы впряглись в хомут и позволили своим гос­подам, хорошо подготовившись, начать силой оружия экспорт нацистских идей новой Европы. Ни Ленину, ни Сталину так и не удалось до Второй мировой войны направить Красную ар­мию на Европу для насаждения мировой революции, а это бы­ла их первая и главная цель. И помешало им в этом именно и только сопротивление народа.

В самом конце 50-х годов по­ложение несколько изменилось. О той эпохе начали выходить в СССР книги. Это были исто­рические труды, воспоминания и сборники документов. Они, конечно, извращали события и давали ложное толкование фак­тов. Но даже сквозь эту иска­женную картину просачивалась ярость народа против насиль­ников и поработителей, его не­укротимая решимость бороться за свою свободу, его неколеби­мое стояние насмерть.

Но чтобы почувствовать ту эпоху и получить доказатель­ства верного понимания ее, приходилось просматривать сотни книг. И просеяв сотни, тысячи страниц словесной тру­хи, я иногда натыкался на« заме­чательные факты и документы. Многие восстания облеклись в плоть и кровь, перестали быть только названиями. Обнаружи­лось много новых, таких, о ко­торых раньше и не слышал. Оп­ределились нижняя и верхняя границы во времени — февраль

1918    г., восстание в Темниковском уезде Тамбовской губер­нии, и конец 1922 г. (Алтай­ский край). Прояснились и со­циальные границы руководите­лей восстаний — полковник Дурново, родственник царско­го министра (Тульская губ.), и комбриг Первой конной Масла- ков, выведенный Бабелем в «Конармии» под именем Масла­ка (Ставропольская губ.).

Но все это была мертвая во­да чужого извращенного изло­жения. Она позволила набро­сать контуры, приблизитель­ную, бледную картину. Чтобы она ожила*, необходимо было спрыснуть ее живой водой не­причесанных фактов и духа эпохи. Эту живую воду можно было найти или в архивах, до­ступ к которым мне, конечно, заказан, или в книгах и статьях начала 20-х годов, написанных по живому следу, когда удив­ленные и упоенные неожидан­ной победой завоеватели не стеснялись откровенно расска­зывать о своих подвигах.

Я составил список таких книг и статей, но за редким исклю­чением их в крупных загранич­ных книгохранилищах не ока­залось. Заказывать их в совет­ской библиотеке от своего име­ни было бесполезно. Я обра­тился за помощью в американ­ский университет. Мне вежли­во, но твердо отказали. Я сде­лал еще несколько обходных маневров, но потерпел неуда­чу. В конце концов, мне уда­лось найти в Европе коммерче­ское учреждение, которое за­верило меня, что уже много лет выполняет заказы по получе­нию из Советского Союза от­тисков со старых изданий. Сред­ний срок выполнения заказа 3-4 месяца.

Для начала, чтобы не возбу­дить подозрений, я заказал очень мало. Через год, после повторных напоминаний, я по­лучил от этого учреждения от­вет: в высылке заказанных мной материалов Москва отказала «без объяснения причин». Я уткнулся в тупик.

Но кое-что мне все же удалось получить другими путями. Это была лишь малая часть то­го, что я наметил, и не всегда то, что я наметил. Но и этого малого оказалось достаточно, чтобы картина ожила и засияла яркими красками.

Символ гражданской чести

С. С. Маслов писал: «Борьба началась немедленно после во­царения большевиков. Она не прерывалась во все время на­хождения их у власти, она про­должается и сейчас. Начатая наиболее стойким врагом боль­шевиков — интеллигенцией, борьба втянула потом крес­тьян и, наконец, и рабочих.

Борьба«, то усиливаясь, то за­тихая, шла беспрерывно. Она, в эти тяжелые годы грязи, кро­ви, крушений, всеобщего раз­вала и распада, в годы нацио­нальной нищеты и позора, она одна« для любящих Россию яв­ляется источником радости и внутренней бодрости: народ не согнулся, не покорился. Упор­но в продолжение четырех лет превращаемый в государствен­ного раба, он рабом не сделал­ся. Скованный снаружи, он внутренне остался свободным. В этом верный залог и надеж­ная порука неизбежной в гря­дущем и внешней гражданской свободы».

Книга Маслова была издана в Париже в 1922 г.

Я не буду говорить здесь подробно о том, что мы назы- ва«ем забастовкой, а большеви­ки саботажем интеллигенции. Этот эпизод сопротивления большевикам очень скудно ос­вещен в эмигрантской печати, и еще меньше в советской.

Забастовка интеллигенции возникла стихийно на другой же день после октябрьского пе­реворота и выразилась в откаве русского чиновничества сотруд­ничать с захватчиками. К слу­жилым людям примкнула про­фессура, банковские служащие и даже телеграфные и телефон­ные служащие. Присоединилась также и часть квалифицирован­ных рабочих (среди них — ти­пографские рабочие и железно­дорожники).

Хочется здесь напомнить об одном мало известном факте. Крайние левые партии оказы­вали сильный нажим на типо­графских рабочих, особенно, на наборщиков, чтобы побудить их к отказу набирать и печа­тать «буржуазные» газеты и журналы. В конце концов, про­фессиональный союз типограф­ских рабочих поставил этот во­прос на обсуждение и голосо­вание. Значительным большин­ством голосов рабочие отверг­ли требования левых и выска­зались за безусловную свободу печати. Если память мне не из­меняет, голосование было про­ведено уже после октябрьского переворота.

Большевицких комиссаров бастующие игнорировали. При­казов их не выполняли и про­должала подчиняться прежне­му начальству. Именно забас­товка интеллигенции вызвала формирование Всероссийской чрезвычайной комиссии 7 де­кабря 1917 года. Первой и глав­ной задачей этому кровавому заведению была поставлена борьба с трудовой интеллиген­цией и подавление ее сопро­тивления. Оно первоначально так и именовалось: «Чрезвычайная комиссия при совете на­родных комиссаров по борьбе с контрреволюцией и сабота­жем». Именно ее, русскую тру­довую интеллигенцию назвал Ленин «вредными насекомыми».

Только в марте 1918 г. за­бастовка пошла на убыль, а последнее с сопротивление прекратилось в июне. Внешне эта забастовка не била на вообра­жение, но можно себе предста­вить, какие организаторские таланты нужно было проявить, какими выдержкой и мужеством обладать, чтобы продержаться несколько месяцев в начавших уже голодать городах против ни перед какими насилиями не останавливающихся новых гос­под. В подавляющем большин­стве это были люди мирные, семейные, никаких побочных доходов не имевшие и жившие только на жалованье. Люди двадцатого числа.

«Может быть, — писал С П. Мельгунов в незаконченном труде «Белое движение», — безрезультатной была идея бой­кота, проявившаяся в первые дни властвования большевиков, но эта забастовка трудовой ин­теллигенции останется одной из самых красивых страниц прошедшей революционной эпохи. Этот героизм маленьких людей, не подчинившихся спо­койно ярму насилия, символ гражданской чести русской об­щественности».

Большевики, конечно, вос­пользовались забастовкой, что­бы еще усилить свою пропаган­ду ненависти против интелли­генции и буржуазии. Это было тем легче, что с продовольст­вием, особенно на севере, дело стало ухудшаться еще при Временном правительстве, а первые декреты Ленина сделали голод неминуемым. И конечно, с великой радостью и выгодой для себя большевики всю вину за продовольственный кризис свалили на саботажников — интеллигентов и буржуев.

Забастовка показала больше­викам, что русская интеллиген­ция в массе своей слишком их презирает как вульгарных на­сильников и немецких агентов, чтобы пойти с ними на искрен­нее сотрудничество. Это поло­жение и предопределило поли­тику большевиков по отноше­нию к интеллигенции — недо­верие и истребление. Интеллигенция понесла ог­ромные потери, но сломить ее до конца большевикам все же не удалось. В какой-то своей части она продолжала больше­виков презирать и отказывать­ся от добровольного сотрудни­чества с ними. В 1921 году ко­миссариат юстиции четыре ра­за неофициально предлагал представителям московской ад­вокатуры оказать ему помощь в его работе. И четыре раза московские адвокаты едино­гласно высказывались против сотрудничества. «Заставите си­лой, — был ответ, — придется идти, но по доброй воле на со­трудничество не пойдем». И долго еще, чуть ли не до начала Второй мировой войны, в неко­торых кругах русской интелли­генции вступление в партию рассматривалось как нравствен­ное падение.

Несколько слов следует ска­зать и о рабочих восстаниях. Их было не мало.

Наиболее крупным было вос­стание Ижевских и Боткинских рабочих. На Ижевском заводе оно началось 8 августа 1918 г. Вскоре к Ижевскому присоеди­нился Воткинский завод. Ижевск был опять занят крас­ными только через три месяца,

7 ноября, но восстание подав­лено не было. Восставшие ра­бочие, с женщинами и детьми, пробились через красное коль­цо, переправились через Каму и присоединились к белым. Это случилось 14 ноября 1918 г.

В марте 1919 г. началось ве­сеннее наступление армии адми­рала Колчака. В середине апре­ля был занят Ижевск. Нужно сказать, что перед началом на­ступления ген. Ханжин, коман­дующий Западной армией, в ко­торую входили ижевцы, обе­щал отпустить их, когда» будет взят Ижевск. Этим обещанием генерал, не доверявший «рабо­чим частям», надеялся поднять дух и повысить боеспособность своих необычных соратников. Командующий армией имел ос­нования не доверять. Дисцип­лина у ижезцев стояла на саа­мом низком уровне. К своим офицерам, таким же рабочим или детям рабочих, как и они сами, рядовые обращались — Ванька, Петька и никаких вне­шних знаков почтения не ока­зывали. Все это слишком ярко напоминало незабытый еще развал русской армии в 1917 г.

В наступлении ижевцы не только безропотно подчинялись железной дисциплине, но и са­ми ее поддерживали и прояви­ли такую крепкую спайку, бес­страшие и высокую боеспособ­ность, что генерал пожалел о своем обещании и сделал по­пытку оттянуть его выполне­ние. Но ижезцы были непре­клонны. После долгих перего­воров и споров, несмотря на приказы и угрозы, 29 апреля

1918 г. они разошлись. Рота за ротой в полном порядке при­ходила прощаться к своему ко­мандиру только что произве­денному в генерал-майоры Мол­чанову. От бригады, насчиты­вавшей около пяти с половиной тысяч штыков и сабель, оста­лась всего 180 офицеров и пе много солдат.

Возвращение на завод было трагическим. «Редко кто нашел свою семью невредимой. Дей­ствительность превзошла все слухи, доходившие к ижевцам на фронт.

Красные палачи не знали по­щады. Происходило безжалост­ное уничтожение тех, кто при­нимал какое-либо участие в восстании. Мстили родным тех, кто ушел за Каму. Не щадили женщин и подростков.

Назначили перепись погиб­шим. Переписчики по каждому кварталу обходили дома и за­писывали имена жертв. Подсчет дал сумму 7.983».

После этого ижевцы, по вы­ражению одного из сибирских большевиков, превратились в тех, «кто не ждал пощады от красных и сам никого не ща­дил».

В июне Ижевская бригада возродилась. Вместе с воткинцами она проделала Ледяной поход по Сибири, готова была· в феврале 1920 г. штурмовать Иркутск, чтобы освободить проданного большевикам чеха­ми и союзниками адмирала Кол­чака, перешла з Забайкалье, оттуда отступила в Приморье, проделала Последний поход на Хабаровск и в ноябре 1922 г. покинула пределы России.

В «Архипелаге ГУЛаг», на 42-й странице, Солженицын за­дает вопросы: «...мы некоторые события знаем только по одно­му названию — например Колпинский расстрел в июне 1918 года — что это? кого это?... И куда записывать?».

Мне кажется, что я могу дать ответ, хотя и не исчерпы­вающий, на вопросы Солжени­цына. И в этой части статьи от­вет этот будет уместен, так как потерпевшей стороной в Кол- пинском расстреле были рабо­чие, и все это происшествие чрезвычайно характерно для эволюции настроений рабочих в тот период.

Город Колпино Царскосель­ского уезда Санкт-Петербург­ской губернии в 1917 г. насчи­тывал около 15 тьгс. жителей. В нем находился Ижорский ад­миралтейский завод морского ведомства с 10 тыс. рабочих. В связи с выступлением генерала Корнилова 27 августа 1917 г., в Колпине из рабочих Ижорского завода был организован от­ряд Красной гвардии, приняв­ший участие в последовавших событиях. 24 октября 1917 г. по распоряжению военно-рево­люционного комитета колпинский отряд Красной гвардии свергнул власть Временного правительства. 25 октября часть его была отправлена з Петро­град в Смольный. 28 октября каваки ген. Краснова, шедшие на Петроград, заняли Гатчину и продвинулись к Пулкову. Здесь, на Пулковских высотах, 30 октября произошло сраже­ние, в котором принял участие и отряд колпинской Красной гвардии. Колпинские рабочие показали свою верность боль­шевикам.

В декабре 1917 г. большевицкая партия получила боль­шинство в колпинском город­ском совете. 2 января 1918 г. городская дума и управа были распущены и власть в городе перешла к совету. Не обошлось без арестов. Но рабочие быст­ро разочаровались в новых гос­подах. «Антисоветские элемен­ты — правые эсеры и меньше­вики, анархистские и озлоб­ленные обыватели» получили влияние на рабочих (сов. ис­точники причин не указывают) и «в середине марта на обще­городском митинге была при­нята резолюция с требованием немедленного переизбрания со­вета». Лишь прибывшему спеш­но из Петрограда Володарско­му «удалось склонить рабочих в пользу существующего сове­та, где большинство принадле­жало большевикам». Но в ап­реле волнения обострились.

Дело з том, что в Царско­сельском уезде «с 17 февраля все продовольственное дело было изъято из ведения продо­вольственных управ, существо­вавших при Временном прави­тельстве, и передано в ведение местных советов». Положение с продовольствием стало сразу катастрофическим. Хлебный па­ек в городах упал до фунта на едока в день — 102 грамма (русский фунт — 409 грам­мов). Особое возмущение на­селения вызвало то, что дор­вавшиеся до власти новые гос­пода совершенно не считали нужным подвергать лишениям и себя самих. В те времена тех­ника закрытых распределите­лей, специальных пайков, окру­женных заборами и телохрани­телями дач и тому подобных номенклатурных привилегий была еще в самом зародыше. Да и население не было еще приучено к послушанию. Поэ­тому и требования о перевыбо­рах совета, поэтому и уличные волнения.

В первый день Пасхи — 23 •апреля — в здании городского совета в Колпине шла пирушка с возлияниями. Об этом стало известно населению. Чтобы ус­покоить собравшихся перед зданием голодных и возмущен­ных рабочих, пришлось аресто­вать председателя и несколь­ких членов горсовета. Но поло­жения с продовольствием это не улучшило.

9   мая к открытию магазинов в Колпино хлеба не привезли. В очередях, состоявших, главным образом, из женщин и детей, началось волнение. Советские источники попросту сваливают вину за эти волнения все на тех же «агитаторов из правых эсеров и меньшевиков». Один из членов горсовета попытался успокоить толпу. Что тут про­изошло трудно определить. То ли толпа проявила намерение его избить, то ли он просто струхнул, но он выхватил ре­вольвер и стал стрелять в тол­пу. Был ранен мальчишка. Под прикрытием телохранителей из Красной гвардии стрелявшему пришлось спешно ретироваться.

Был ударен сполох. Сразу же состоялось общегородское со­брание, которое потребовало перевыборов совета и разоружения местной Красной гвар­дии. Что случилось дальше, ус­тановить трудно. Советские ис­точники опять утверждают, что провокаторы все из тех же «правых эсеров и меньшеви­ков», замешавшиеся в толпу, произвели несколько выстрелов по красногвардейцам, охраняв­шим совет. А вернее всего, тол­па проявила враждебность к новым вождям и те струсили. Красногвардейцы, защищая их драгоценные жизни, дали не­сколько залпов по толпе. Были убитые и раненые. Число их мне неизвестно.

Колпино бурлило. Левые эсе­ры вышли из колпинского гор­совета, который постановил «действия фракции левых эсе­ров считать недостойными и предательскими, а потому со­вет объявляет им порицание». Царскосельская организация РКП (б) признала, что «в Кол- пине произошли явно контрре­волюционные выступления, ру­ководимые мерными шагами правых с.-р. и меньшевиками». Царскосельские товарищи вы­разили «свое одобрение и пол­ную поддержку» действиям колпинского совдепа, а «пе­чальные последствия этих вы­ступлений всецело возложили на те организации и отдельных лиц, которые, пользуясь вре­менным кризисом продовольст­вия, хотели на этом создать по­литическую авантюру и сверг­нуть рабочую власть». То есть, убитые сами виноваты, что убиты.

Никаких перевыборов колпинского горсовета произведе­но не было. Красная гвардия свое оружие сохранила. Рас­следование о «Колпинском рас­стреле» было поручено Царскосельской уездной следствен­ной комиссии и комиссии Пет­роградского совета. «Рабочая власть» приступила к арестам тех рабочих, которые привели ее к власти.

Таким образом, «Колпинский расстрел» случился в мае, а не в июне. Хотя возможно, что расстрел повторился в июне или в июне были расстреляны рабо­чие, задержанные в мае. В то время расстрелы уже станови­лись бытовым явлением.

Эти действия большевиков число едоков в Колпине умень­шили, но «временного кризиса продовольствия» не разрешили. В июне в Царскосельском уез­де хлебный паек на едока был понижен до 1/8 фунта (51 грамм) в день.

А тем временем большевики придумали гениальный по ци­низму ход. Одной части насе­ления они позволили грабить другую уже в государственном масштабе. Вернее, не позволи­ли грабить, а толкнули, выну­дили на грабеж. 21 мая 1918 г. Ленин обратился к петроград­ским рабочим с воззванием о вступлении в продовольственные отряды: «...сытые и разбо­гатевшие за годы войны дере­венские кулаки, в руках кото­рых остался хлеб от прежних урожаев, не желают давать хле­ба голодным. ...контрреволю­ционеры всех мастей, опираясь на деревенскую буржуазию, стремятся погубить советскую власть... Товарищи рабочие, дело резолюции, защита рево­люции — в ваших руках. ...ес­ли нельзя взять хлеб у дере­венской буржуазии обычными средствами, то надо взять его силой... Записывайтесь в ряды продовольственных отрядов... Оружие и необходимые сред­ства будут даны вам... Борьба за хлеб теперь означает борьбу против контрреволюции. ...не колеблясь, немедленно откры­вайте беспощадную борьбу с кулаками, мародерами, спеку­лянтами и дезорганизаторами за хлеб».

Так советская власть, с од­ной стороны, сняла с себя от­ветственность за голод и, по бессмертному рецепту Остапа Бендера, дело спасения голода­ющих передала в руки самих голодающих, а с другой — вби­ла солидный клин между рабо­чими и крестьянами.

Такие достижения большеви­ков, террор и бездарность их экономической и государствен­ной политики оттолкнули рабо­чих. Отношение их к советской власти лучше всего обрисовывает «Отчет о деятельности Петроградского комитета РКП (б) за период с конца сен­тября по конец ноября 1918 г.». Этот отчет сообщает, что при­ток кандидатов в партию «срав­нительно незначителен в рабо­чих районах», а «в наиболее крупном рабочем районе — Невском (ок. 25 тыс. рабочих) партийная организация особен­но слаба...».

И это в «красной цитадели» - Петрограде.

 «Мелкобуржуазная контрреволюция»

Восстания. Сколько их было? М. Лацис (Судрабс) в брошю­ре «Два года борьбы на вну­треннем фронте», на которую ссылается и Солженицын, пи­шет, что в 1918 г. было подав­лено 245 восстаний. «Цифры, представленные здесь, — ого­варивается он, — далеко не полны. Они охватывают всего 20 губерний центральной Рос­сии». Но под властью больше­виков в 1918 г. находилось больше губерний — 27-28.

Думаю, что в кровавую ста­тистику Лациса не вошло тер­риториальное образование, из­вестное под названием Союз коммун Северной области. Со­юз был основан в конце апреля 1918 г., вскоре после переезда Ленина с правительством в Москву. Это образование поль­зовалось известной автономией и имело свой совет народных комиссаров с исполкомом, офи­циальным печатным органом «Северная коммуна» и, конеч­но, со своей ЧеКа. Удельным комиссаром Союза коммун Се­верной области был Зиновьев. В Союз входили шесть губерний: Архангельская, Вологодская, Новгородская, Олонец­кая, Петроградская и Псков­ская.

Статистики восстаний в этих губерниях у меня нет, но «толь­ко с марта по октябрь 1918 г. в Петроградской губернии вспыхнуло 46 кулацко-бело- гвардейских выступлений», — гласят советские источники. Сам город Петроград этой циф­рой не охвачен. Не знаю, мож­но ли отождествить «выступле­ние» с «восстанием», но это не так важно. Сколько было вос­станий в Петроградской губер­нии в другое время и в других губерниях, входивших в Союз, не знаю. Они были и было их не мало. Знаю это по разным советским же источникам.

За первые семь месяцев 1919 г. Лацис насчитал 99 вос­станий в тех же 20 губерниях. Следует подчеркнуть, что очень много восстаний вспыхивало ежегодно с середины августа, т. е. после снятия урожая и с приходом продовольственных отрядов, этот урожай от крес­тьян отбиравших. Об общем количестве восстаний в 1919 г. можно гадать. В 1919 г. Ленин пошел на уступки деревне. Уже в конце ноября 1918 г. были расформированы комите­ты бедноты, разорившие деревню, но не принесшие больше­викам той пользы, которой от них ожидали. 11 января 1919 г. изъятие излишков было заме­нено продразверсткой, которая позже обернулась для крестьян еще более лихой бедой. В мар­те 1919 г. на 8-м съезде пар­тии Ленин предложил ограб­ленному им крестьянину-середняку мир и союз. В апреле Ле­нин снял с середняков недоим­ки по натуральному и чрезвы­чайному революционному на­логам. 26 апреля был издан декрет, регулировавший поло­жение кустарной и мелкой про­мышленности и дававший из­вестную свободу частной ини­циативе.

Это отступление не принесло замирения, но в какой-то сте­пени на короткий срок нейтра­лизовало крестьянство в самое трудное для большевиков вре­мя. Когда же со снятием уро­жая опять появились отряды продовольственной армии и крестьяне поняли, что от заме­ны изъятия излишков продраз­версткой они только проиграли, обманутая деревня возобнови­ла сопротивление.

По этим причинам, количест­во восстаний в 1919 г. должно было несколько уменьшиться по сравнению с 1918 г., но не намного.

К 1920 г. деревня была уже разорена вконец и сама начала голодать. Но большевикам ну­жен был хлеб во что бы то ни стало. Действия продовольст­венной армии были признаны слишком мягкими и 21 апреля 1920  г. сбор продразверстки был поручен Всероссийской чрезвычайной комиссии. Произ­водился он войсками ВЧК, ВОХР (внутренняя охрана) и ЧОН (части особого назначе­ния). Во главе отдельных экс­педиций стояли заслуженные чекисты, вроде Лациса. Это он осенью 1920 г. возглавил набег на Среднее Позолжье, где в 1921 г. миллионы людей уми­рали от голода.

Деревня ответила восстания­ми. Но теперь это были восста­ния совсем другого рода. Крес­тьянские восстания 1918 и 1919 г.г. были стихийны, но редко перехлестывала через границы уезда. В несколько дней, неделю большевики их легко подавляли, даже если восставшим удавалось захва­тить крупные города, как Там­бов в июне 1918 г., Ливны, Ас­трахань — в августе и т. д.

Крестьяне поняли, что раз­розненными выступлениями они успеха добиться не могут, и начали готовиться. По всей России, а позже в Сибири ста­ли возникать Союзы трудового крестьянства или Братства тру­довых крестьян. Начало их воз­никновения, я полагаю, отно­сится к концу 1919 — началу 1920 гг. Возникали они з усло­виях сыска и террора, в эпоху военного коммунизма, когда жизнь человека стоила дешев­ле пули, которую ему пускали в затылок. Поэтому объедине­ние местных союзов и братств в более крупные центральные организации было сложно и опасно. Но там, где оно удава­лось, восстания сразу приобре­тали широкий размах, органи­зованную форму и получали авторитетных руководителей. Так было з Тамбовской губер­нии, в Западной Сибири, на Ал­тае и в других местах.

Советские источники говорят о Союзах трудового крестьян­ства глухо и неясно. Организа­торами и возглавителями их они выставляют эсеров и ут­верждают, что «Бутырская тюрьма, где из гуманных сооб­ражений — заключенным эсе­рам, равно как и членам других политических антисоветских партий, были предоставлены льготные условия содержания под стражей... была использо­вана членами ЦК ПСР для ру­ководства контрреволюцион­ным движением в стране».

Мне думается, что это сказ­ка, причем очень бездарно при­думанная. Ей можно верить не больше, чем якобы раскрытой той же ВЧК летом 1921 г. свя­зи Всероссийского комитета помощи голодающим с штабом Антоновской повстанческой ар­мии в Тамбовской губернии, что, по объяснению Дзержин­ского, и послужило причиной ареста и разгрома комитета.

В июне 1919 г. съезд партии с.-р. признал Белые арм'ии бо­лее опасным врагом, чем боль­шевики. Съезд постановил во­оруженную борьбу против большевиков прекратить, а все силы бросить против белых. Так создался странный и не­продолжительный, но тесный союз между большевиками, меньшевиками и эсерами, при­чем последние не гнушались со­трудничеством и с ЧеКа. Напри­мер, Чрезвычайная следственная комиссия, допрашивавшая ад­мирала Колчака в начале 1920 г., состояла из председа­теля — большевика Попоза (заместителя председателя Ир­кутской губчека), заместителя председателя — меньшевика Денике и членов — эсеров Алексеевского и Лукьянчикова. Когда надобность в союзе с другими левыми партиями ми­новала, большевики разгромили их. И деморализованные эсеры просто не имели возможности ни готовить восстания, ни ру­ководить ими.

В той же брошюре Лациса», на стр. 75, есть статистика рас­крытых заговоров. В 1918 г. их было 142, а за первые семь месяцев 1919 г. — 270. Лацис делит их на партийные и неоп­ределенные, т. е. не окрашен­ные партийной принадлежнос­тью. Неопределенных в 1918 г. было всего 18, т. е. 12%, в 1919  г. — 157 — около 60%. Сравнение количества загово­ров двух годов с несомненнос­тью указывает, по крайней ме­ре, на то, что население иници­ативу борьбы с большевиками взяло в свои руки, не полага­ясь больше на политические партии.

Восстания 1920-22 гг. отли­чаются от более ранних тем, что они не вспыхивают стихий­но, а подготавливаются заранее и подготавливаются в крупных масштабах. Эти восстания — не слепой взрыв народного гне­ва, а более или менее широко задуманный и подготовленный, не раскрытый вовремя заго­вор. Поэтому восстания 1920­22 гг. сразу охватывают значи­тельные территории и с самого начала опираются на крупные силы. Теперь восставшие полны решимости бороться до победы идти до смерти. Поражения их не деморализуют. Потерпев по­ражение в одном месте, они на­капливаются в другом, попол­няются новыми людьми и опять наносят удары. Это свойство советские историки называют «живучестью», «обрастанием», «быстрой способностью к ре­генерации». Восстания теперь длятся месяцами. Тамбовское восстание удалось подавить только через год — и какими методами.

Теперь восставшие не до­вольствуются лозунгом «до­лой», а выставляют положи­тельные политические програм­мы. В главных пунктах эти про­граммы совпадают. Это — ра­венство всех граждан без раз­личия классов, восстановление частной собственности, переда­ча земли работающим на ней, свобода торговли и Учреди­тельное Собрание, избранное всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием. Отрица­тельная часть программ корот­ка, энергична и везде одинако­ва: свержение советской влас­ти и уничтожение коммунисти­ческой партии. Коммунистов ненавидят, их уничтожают бес­пощадно, за ними, как отмеча­ют советские источники, «охо­тятся».

Крестьянское движение это­го периода было сознательно всенародным. Оно выхлестнуло за пределы своих крестьянских интересов и вышло на простор общегосударственных целей и задач.

И это тем более замечатель­но, что большевикам к этому времени удалось раздавить и Церковь, и интеллигенцию. Минины и Пожарские, Дмитрии Донские и Сергии Радонеж­ские, архимандриты Дионисии и Авраамии Палицыны были уже или убиты, или замучены в подвалах ЧеКа, они получи­ли пулю в затылок как залож­ники, или томились в концен­трационных лагерях, ожидая неминучего конца. Крестьянам пришлось выдвигать политиче­ских и военных вождей из сво­ей среды. И эти вожди оказа­лись на неожиданной духовной и идейной высоте.

На 61 стр. «Архипелага» ГУЛаг» Солженицын пишет: «Но еще одно чудо в том году произошло. Вслед за процессом Промышленной Партии гото­вился в 1931 году грандиозный процесс Трудовой Крестьян­ской Партии — якобы (никог­да не!) существовавшей ог­ромной подпольной организо­ванной силы из сельской ин­теллигенции, из деятелей потре­бительской и сельскохозяйст­венной кооперации и развитой верхушки крестьянства, гото­вившей свержение диктатуры пролетариата».

Солженицын ошибается. Та­кая сила существовала и состо­яла именно из людей, принад­лежавших к тем слоям русско­го народа, которые он перечис­лил. Именно эту силу Ленин пошло называл «мелкобуржу­азной контрреволюцией» и при­знавал, что она представляет собой «опасность, во много раз превышающую всех Деники­ных, Колчаков и Юденичей, сложенных вместе». Сталин ни­чего не придумал.

К 1931 г. от этой силы мало что осталось, но о ней помни­ли, помнили с обеих сторон баррикады. К тому времени большевики еще не всех успе­ли уничтожить. Призрак этой силы еще бродил по Советско­му Союзу. Возможно, что пе­ред коллективизацией или во время нее были предприняты попытки ее возродить. Первый приступ коллективизации не удался. Сталину пришлось от­ступить и придумать «Голово­кружение от успехов» и он примерялся, как бы половчее и побезопаснее подмять под себя крестьянство. Он знал силу не­нависти, окружавшей его и коммунистическую партию, и знал, что при неудаче пощады не будет.

Сталин и коммунистическая партия победили опять, но по­бедили, как и в 1921 г., не так силой оружия, как голодом. Голод всегда был самым на­дежным союзником большеви­ков.

Остается упомянуть еще о двух видах восстаний — при­фронтовых и военных.

Выяснить точно, что подра­зумевают советские источники под термином «прифронтовые восстания», мне не удалось. По некоторым описаниям, это вос­стания населения прифронто­вой полосы. Они вызывались нередко непомерными побора­ми воинских частей или «при­фронтовыми мобилизациями», когда все мужское население прифронтовой полосы от 18 до 45 лет мобилизовали и без под­готовки или обучения гнали в бой, не всегда даже вооружив его. «Прифронтовые мобилиза­ции» применялись большевика­ми нередко, особенно в начале гражданской войны или при критическом положении.

В одном советском источни­ке я нашел упоминание, что только с июля по ноябрь 1918 года было подавлено 108 при­фронтовых восстаний. Не знаю, входят ли эти восстания в те 245, что насчитал Лацис в 20 центральных губерниях в 1918 году.

О военных восстаниях со­ветские источники тоже не лю­бят писать. Но о них мы имеем ценное свидетельство самого Троцкого.

Он сообщает о сдаче про­тивнику «целых крестьянских полков». Он приводит приказ от 24 ноября 1918 г., в кото­ром, по причине «бессмыслен­ных отступлений и развала це­лых полков», повелевает: за дезертирство расстреливать, до­ма, где скрываются дезертиры, сжигать и делать облавы на де­зертиров два раза з день — в 8 ч. утра и в 8ч. вечера. Он пишет о мятежах мобилизован­ных и приводит серию приказов против дезертиров.

«Волна бессмысленных, бес­цельных, но не редко крайне кровавых мятежей, — пишет дальше Троцкий, — прокати­лась весной прошлого (1919) года по частям Красной армии. Растерянность и смутное недо­вольство значительной части крестьян и солдат заражали да­же наиболее отсталую часть рабочих».

В виде комментария, следует добавить, что в марте 1919 г. восстала Тульская дивизия, со­стоявшая, главным образом, из рабочих Тульских заводов. Она захватила Гомель, а потом пе­решла линию фронта и была интернирована поляками. Поз­же часть туляков попала в ар­мию Юденича. В мае 1919 г. полностью, зо главе со своими офицерами, сдался белым на Северо-Западном фронте 3-й Петроградский полк, бывший л. гв. Семеновский полк.

О   том, какими методами по­давлялись восстания в Красной армии, рассказывает ультиматум от 27 января 1919 г. Ни­колаевской дивизии. Восстав­шим было объявлено, что отдан приказ об аресте их семей и «наложении печати на их иму­щество». Им отпустили 12 часов для безусловной капитуля­ции. В ультиматуме приведен пример Вольской дивизии, ка­питулировать отказавшейся и полностью уничтоженной «от мятежников не осталось и следа».

Следует также привести «Ин­струкцию ответ работникам 14-й армии» от 9 августа 1919 г. Она очень ярко подчеркивает доверие большевиков к Крас­ной армии, «отстаивавшей со­ветскую власть»: «Каждый ко­миссар должен точно знать семейное положение командно­го состава (подчеркнуто в ори­гинале — ЮС) вверенной ему части. Это необходимо по двум причинам: во-первых, чтобы придти на помощь семье в слу­чае гибели командира в бою; во-вторых, для того, чтобы не­медленно арестовать членов се­мьи в случае измены или преда­тельства» командира.

Все сведения о семейном по­ложении командного состава и политработников (подчеркнуто мной — ЮС) должны быть со­средоточены в политотделе рев­военсовета армии».

Нигде большевики не могли обойтись без подлой системы заложничества. И это не было пустой угрозой. Арестовывали и расстреливали, даже детей, не только за» действия родст­венников, но и посторонних. За пулю Фанни Каплан в Лени­на только в Петрограде были убиты 512 человек.

Я не буду описывать военные восстания, но здесь уместно дать некоторое пояснение. «Са- пожковское восстание так и помнят в одном Сапожке», — написал Солженицын (308 стр.). Что в Сапожке было вос­стание или восстания, можно не сомневаться. Эта часть Ря­занской губернии, вместе с Тамбовской и соседними уезда­ми Пензенской, была охвачена восстанием во второй половине 1918 г. На подавление его при­шлось снять с фронта два ла­тышских поліса. Но под Сапожковским восстанием понимается другое.

Сапожковское восстание под­нял Сапожков, командир 2-й Туркестанской кавалерийской дивизии, формировавшейся в Самарской губернии летом 1920 г. По советским источни­кам, Сапожков, конечно, «эсер» и подобрал себе подходящий комсостав из «анархо-эсеровских элементов».

Сапожков был сыном кресть­янина Самарской губернии и офицером военного времени. После Октябрьского переворо­та он, очевидно, примкнул к большевикам и дослужился у них до командира дивизии. Ле­том 1920 г. он был послан в свою родную губернию для формирования 2-й Туркестан­ской кавалерийской дивизии. 12 июля 1920 г. он поднял вос­стание в районе Бузулука. В его отряде насчитывалось око­ло 1800 штыков и 900 сабель при 10 пулеметах и 4 орудиях. Обоз составляли 400 подвод с боеприпасами и продовольст­вием. Отряд разделился: часть двинулась на Новоузенск, часть - на Уральск.

По советским источникам, «Ленин сразу же разгадал опе­ративный замысел Сапожкова». В его приказе ревкомам и ис­полкомам предписывалось, сре­ди прочего, «немедленно взять заложников из селений, лежа­щих на пути следования банды, дабы предупредить возмож­ность содействия». Опять и опять подлая система заложни­чества.

Сапожков дошел до Новоузенска и попытался 6 августа его захватить, но потерпел по­ражение. 5 сентября он был убит. Его преемником стал Се­ров, у которого осталось всего около 100 человек. В постоян­ных боях с красными отряд Серова то увеличивался до 3-4 тысяч, то сокращался до сотни. В мае 1922 г. отряд Серова был окружен в районе Уральск, Новоузенск, Лбищенск. Кольцо постепенно сужалось. В июле у Серова почти никого не оста­лось. В августе 1922 г. Серов сдался. Восстание, поднятое Сапожковым в июле 1920 года, было полностью подавлено только через два года.

Тамбовский узел

Описать все восстания или даже только часть их в газет­ной статье невозможно. Я ог­раничусь Тамбовской губерни­ей, одной из самых кацапских в России. Не потому, что не было во всей России (или те­перь в Советском Союзе) дру­гой губернии или области, ко­торая так последовательно, упорно и целеустремленно со­противлялась большевикам, не только не получая никакой по­мощи со стороны, но и не имея даже тени надежды на помощь. А потому, что один из узлов исторической эпопеи, начатой «Августом Четырнадцатого», будет посвящен Антоновскому восстанию.

Арсений Благодарев, спутник полковника Воротынцева, — тамбовчанин из села Каменки, одного из центров Антонов­ского восстания. Из десяти сол­дат· дорогобужцев, несших сво­его убитого командира полков­ника Кабанова, только двое — тоже тамбовчане — Корней Лунцов и Аверьян Качкин вы­делены Солженицыным, тогда как остальных он оставляет в тени. И отец Иннокентия Воло­дина («В круге первом») — «знаменитый, прославленный в гражданскую войну матросский военачальник» — «погиб з двадцать первом году в Там­бовской губернии».

Я не знаю, какой период он выбрал для Тамбовского узла - август 1920, когда восста­ние началось; март 1921, когда после неудачи с захватом Там­бова окончательно выяснилась обреченность восстания; июнь 1921, когда была уничтожена армия Антонова; июль 1921, когда были истреблены послед­ние отряды сподвижников Ан­тонова — Карася и фельдфебе­ля Матюхина; июнь 1922, когда был выслежен и пал смертью храбрых сам Антонов, — или какой-либо другой период или месяц. Но писать о Тамбовском восстании Солженицын будет.

По советским данным, совет­ская власть в Тамбовской гу­бернии была установлена 31 января 1918 г., — позже чем во всех остальных губерниях центральной России. Но фак­тически большевики захватили аппарат управления губернией только к 1 марта. Источники глухо говорят о сопротивлении. Уже в феврале 1918 г. вспых­нуло «кулацко-эсеровское» (конечно) восстание «против советской власти» в Темниковском уезде. В начале марта из города Елатьмы «защитников проклятого старого мира» при­шлось выбивать силой оружия. Елатьма была взята красными 4 марта во время снежной вью­ги. Но успокоения не наступи­ло. Елатомский ревком угрожа­ет виновным в нападениях на комиссаров и красногвардейцев «расстрелом без суда». В марте же вспыхнуло «кулацко-эсеровское» (опять) восстание з Ли­пецком уезде. Возможно были и другие, о которых источники молчат.

В мае жители огромного села Мучкап на реке Вороне потре­пали и разоружили пришедший «изымать излишки» продоволь­ственный отряд. Карательная экспедиция с артиллерией не только усмирила село, но и увела в Тамбов большое число деревенских парней. Там их по­ставили перед выбором: рас­стрел или поступление в Крас­ную армию. Они выбрали по­следнее. Получив оружие, они и другие мобилизованные под­держали восстание, вспыхнувшее в Тамбове в середине ию­ня. Два дня город был в руках восставших, на третий — вос­стание было подавлено при де­ятельном участии интернацио­нального полка 16-й стрелко­вой дивизии Киквидзе, состояв­шего из чехов. Одновременно было восстание и в Козлове.

Затем возникали в разных местах губернии (Градский Умет, Чернавка, Иноково) «на почве хлебной монополии и на почве общего недовольства» волнения и восстания, которые пришлось усмирять посылкой вооруженных отрядов. Были не­сомненно и другие, о которых в известных мне источниках не упоминается.

Серия осенних восстаний на­чалась в августе в Моршанском уезде. Уезд был объявлен на военном положении. Но восста­ние, подавленное в одном мес­те, вспыхивало в другом. Воен­но-революционный совет при­казом от 3 октября «подтвер­дил военное положение горо­да» Моршанска, причем в при­казе приводится все та же уг­роза «расстрела на месте».

В это время начинается вос­стание в Борисоглебском уез­де. 4 октября вечером разыгры­вается бой за город Борисоглебск. Восставшие располага­ют пулеметами и орудиями. Здание ЧеКа обстреливают пря­мой наводкой «в упор». Бой продолжался всю ночь. К утру красные подтянули тяжелую артиллерию и выбили восстав­ших из города.

В Моршанском уезде к 10 ок­тября «восстание вспыхнуло с новой силой в селах, прилега­ющих к городу». В нем прини­мают участие «мобилизованные солдаты, унтер-офицеры и офи­церы». На станции Фитингоф восставшие разбили посланный из Калуги на выручку города отряд.

Несколько позже в волостях Лавровской, Сосновской и Боль­ше-Липецкой Тамбовского уез­да тоже вспыхивает крупное восстание. На подавление по­слан отряд около 1000 человек пехоты с 30 пулеметами и 4 орудиями.

Одновременно восстают кре­стьяне в Шацком уезде. Здесь уместно привести бытовую за­рисовку того времени: «В Шац­ком уезде есть очень почитае­мая народом Вышинская икона Божьей Матери. В деревне бы­ла испанка, укладывавшая всех подряд. Устроили молебствие и крестный ход. Председатель Чрезвычайной Комиссии арес­товал иеромонаха и икону. В Чреззычайной Комиссии глуми­лись над иконой, плевали, шваркали по полу и батюшку всячески изобидели. Шацкий уезд темный, претемный. Обе­зумели все. Пошли стеной ’вы­ручать Божью Матерь’. Бабы, старики, ребятишки. Председа­тель Чрезвычайной Комиссии открыл стрельбу из пулемета*. ’Я солдат, был во многих боях с германцами, но такого я не видел, — пишет крестьянин. — Пулемет косит по рядам, а они идут, ничего не видят, по тру­пам, по раненым лезут напро­лом, глаза страшные, матери детей вперед, кричат: ’Матуш­ка, Заступница, спаси, поми­луй, все за Тебя ляжем’. Стра­ху уже в них не было никакого. Очень их много с перепугу большевики тогда побили’»...

В конце октября вспыхнуло восстание в селе Рудовка Кирсановского уезда. «Восставшие унтер-офицеры, офицеры, за ними вся волость имели ору­жие, гранаты, бомбы, устроили окопы вокруг деревни». Был послан карательный отряд. На­чались аресты и расстрелы. «Наложен штраф: один милли­он деньгами, десять тысяч пу­дов проса, муки, пятьсот коров, пятьсот лошадей, три тысячи овец, полтораста пудов масла коровьего, двадцать пять тысяч пудов сена, шесть тысяч пудов овса. Контрибуция распреде­лится по усмотрению создан­ного для ликвидации мятежа чрезвычайного штаба».

Но несмотря на присутствие карательного отряда, жестоко­сти и расстрелы, восстание рас­пространилось дальше по Кирсановскому уезду и слилось с восстанием в соседнем Мор- шанс ком уезде. Восставшие во­оружились, «отобравши воору­жение и пулеметы у моршанских отрядов, образовали на­стоящий фронт, и борьбу при­шлось вести по правилам воен­ной техники».

К этому времени расшири­лось также восстание и в Там­бовском уезде. Начались бес­порядки и в самом Тамбове. «Уезд объявлен на военном по­ложении, а волости Покрово­Марфинская, Лавровская, Грачевская, Дупято-Масловская и Богословская — на осадном положении». Вспыхивают вос­стания и в в олостях Гор е лов- ской, Куньевской, Карианов- с кой, Кочетовской и А бакумов- ской. Все члены РКП (б) полу­чают оружие. Мобилизуются «сознательные» рабочие. Энер­гично действует председатель уездной ЧеКа т. Круминс. Но ясно, что своими местными си­лами с восстаниями не спра­виться. К тому же вспыхивают восстания в соседних Пензен­ской и, особенно, Рязанской губерниях. Позже следственная комиссия установила, что цен­тром восстания бьгла деревня Сосновка Моршанского уезда.

8 ноября главком Вациетис, ставка которого находилась в Козлове, отдает приказ № 383 командующему V армией — экстренно направить 1-й и 6-й латышские стрелковые іґолки на подавление «эсеро-кулацкого» восстания в Рязанской гу­бернии. Этот приказ совпал с капитуляцией Германии. Латы­ши торопятся «освобождать» Латвию. Вихрем они проносят­ся по восставшим районам. Восстания подавлены, залиты кровью, но Вациетис переносит свою ставку в Серпухов, побли­же к Москве.

В Тамбовской губернии вос­стание «подавлялось самым бесчеловечным образом. Были пущены в ход броневики и уду­шливые газы. Расстреливали невинных заведомо, о чем со­знавались сами позднее: ’не­удобно было отпустить, сказа­ли бы, что мы боимся их, надо было поддержать авторитет и порядок’. Некоторые деревни артиллерийским огнем стерты с лица земли. Учесть расстрелов нельзя...».

За начало 1919 г. у меня сведений очень мало. В № 46 за 1919 г. (март) «Известий» описывается крупное крестьян­ское восстание, «возникшее в Моршанском уезде, скоро ох­ватившее смежные уезды Там­бовской губернии и перебро­сившееся в Рязанскую и Сара­товскую губернии».

К концу 1919 г. относится интересный документ, состав­ленный группой социалистов - революционеров и переданный ВЦИКу, совнаркому и президи­уму ВЧК. Осенью 1919 г. опять по всей Советской России про­катилась волна восстаний и опять Тамбовская губерния бы­ла в первых рядах. Размеры восстания в Тамбовской губер­нии и жестокости при подавле­нии его превзошли все извест­ное до тех пор. Поэтому По­волжское бюро партии (с.-р.) командировало группу социа­листов-революционеров «на об­следование крестьянских беспо­рядков в Тамбовской губер­нии». В самом начале докумен­та эта группа «считает своим нравственным и революцион­ным долгом заявить, что в но­ябрьских противосоветских вос­станиях крестьян в Тамбовской губернии партия с.-р. и в част­ности ее местные организации никакого участия не принима­ли. Заявляя через свои офици­озы о том, что означенные вос­стания являются результатом агитации партии с.-р., совет­ская власть сознательно лжет, стараясь замолчать и затем­нить ту страшную правду, ко­торая вызвала этот взрыв на­родного гнева».

«Вспыхнув в одной, они (восстания — ЮС) быстро, как зараза, распространялись по другим волостям и наконец ох­ватили целые уезды». Восстав­шие шли под лозунгами «До­лой советы», «Да здравствует Учредительное Собрание». «Со­ветская власть двинула на ме­ста десятки карательных отря­дов». Документ приводит при­меры того, как подавлялось восстание.

«В Спасском уезде, во всех волостях, где только появля­лись карательные отряды, шла самая безобразная, безразборная порка крестьян. По селам много расстрелянных. На пло­щади города Спасска публично, при обязательном присутствии граждан, односельчан, было рас­стреляно десять крестьян вме­сте со священником... Расстре­лянных за Спасской тюрьмой 30 человек заставили перед смертью вырыть себе одну об­щую могилу. В Кирсановском уезде усмирители в своей безумной жестокости дошли до того, что запирали на несколь­ко дней арестованных в один хлев с голодным экономиче­ским хряком; подвергшиеся та­ким пыткам сходили <с ума... В Моршанском уезде сотни рас­стрелянных и тысячи постра­давших. Некоторые села, как, например, Ракша, почти унич­тожены орудийными снаряда­ми»... «Особенно пострадал Пичаевский район, где сжигали десятый двор, причем женщины и дети выгонялись в лес». «Слу­чаи насилия над женщинами надо считать десятками». «В

Тамбовском уезде многие села почти уничтожены пожаром и орудийными снарядами. Масса расстрелянных... В Бондарях расстрелян весь причт за то, что по требованию крестьян отслужил молебен после свер­жения местного совета. В Ка­риане вместе с другими... рас­стрелян член 1-й Государствен­ной Думы С. К. Бочаров».

«Кроме ’специальных’ кара­тельных отрядов, — продолжа­ет документ, — практиковалась также посылка на боевое кре­щение коммунистических яче­ек и эти хулиганские банды ус­траивали по селам настоящие оргии... претворяя таким образом великий принцип ’Братства, Равенства и Свободы’ в ужас татарского нашествия. Необхо­димо также отметить кровавую работу латышских отрядов, ос­тавивших после себя долгую кошмарную память».

(Латышская стрелковая ди­визия с начала 1918 г. и до вы­ступления на фронты граждан­ской войны (август 1918 г.) находилась в распоряжении ВЧК и использовалась для по­давления восстаний и других подобных дел. При переформи­ровании дивизии в со з€ тс кую (март—апрель 1918 г.) значи­тельный процент чинов диви­зии (возможно до половины) перешел на 'службу в ВЧК, ко­торую москвичи сталій назы­вать «вотчиной латышей». Один из источников числен­ность дивизии в то время опре­деляет в 21.000 человек. Часть латышей заняла «штатные» должности в ВЧК — следователей, охранников, филеров, палачей и т. д., а часть стала основой войск ВЧК, использо­вавшихся для подавления вос­станий.)

«В настоящее время, — со­общает далее документ, — тюрьмы и подвалы чрезвычаек переполнены. Число арестован­ных по губернии нужно счи­тать тысячами. Вследствие го­лода и холода среди них развиваются всякие болезни. Участь большей половины арестован­ных ясна — они будут рас­стреляны...».

Документ кончается пост­скриптумом : «Восстания были также в Козловском, Усманском и Борисоглебском и остальных уездах Тамбовской губернии, причем относительно усмире­ния Шацкого уезда очевидцы говорят, что он буквально за­лит кровью».

Вот после этого подавлении, думается мне, крестьяне поня­ли, что стихийными восстания­ми на большевиков подейство­вать нельзя, они ни перед чем не остановятся. Даже если, по слову Ленина, придется истре­бить 9/10 народа. Тогда и начали возникать в разных местах подбольшевицкой России Сою­зы и Братства трудовых крес­тьян. Во главе их становились сельские интеллигенты, коопе­раторы, офицеры из крестьян­ских сыновей, которых было не так уж мало, унтер-офицеры и самій крестьяне. Возможно, что многие из них были эсера­ми. Нельзя забывать, что на выборах в Учредительное Со­брание Россия дала эсерам больше 50 процентов голо­сов, но сама партия с.-р. в подготовке этих восста­ний никакого участия не при­нимав Она все еще продол­жала «решительно отвергать попытки свержения советской власти путем вооруженной борьбы». Центральный коми­тет партии с.-р. подтвердил эту позицию осенью 1920 г., уже после того как Тамбовская гу­берния опять запылала восста­нием : «Вооруженный фронт против контрреволюции и идей­ный фронт против большеви­ков...».

Большевики идеям предпочи­тали наганы, пулеметы и систе­му заложничества.

Антоновское восстание

Восстание, получившее на­звание Антоновского, по имени своего вождя, началось 15 ав­густа в селе Хитрово Тамбов­ского уезда. Местная группа Союза трудовых крестьян «ра­зоружила и арестовала прибыв­ший в эту местность продот­ряд».

Через четыре дня — 19 ав­густа восставшие заняли боль­шое и богатое село Каменку Кирсановского уезда. Здесь на сходе председатель губернско­го комитета Союза трудовых крестьян Г. Плужников огласил цели восстания, которые в об­щих чертах уже приведены вы­ше.

Александр Степанович Анто­нов, уроженец села Инжавино, сын слесаря, Кирсановского ме­щанина, был принят в партию с.-р. в 1906 г. и вступил в дру­жину террористов. В 1909 г. его арестовали за вооруженное ограбление купца в Саратове и сослали в Сибирь. После Февральской революции он вернул­ся и получил скромный пост помощника начальника 2-й час­ти городской милиции г. Там­бова. Октябрьский переворот застал его на должности на­чальника милиции Кирсанов­ского уезда. Он остался на этом посту, но возбудил подо­зрения большевиков. По совет­ским данным, уже тогда он ус­траивал небольшие склады ору­жия и продовольствия в зерных местах. В августе 1918 г. ЧеКа пыталась его арестовать, но он сумел ускользнуть сам и увез три подводы винтовок и бое­припасов.

Антонов собрал отряд и на­падал с ним на волостные сове­ты, на» небольшие подразделе­ния Красной армии, на продо­вольственные склады и т. д. Его отряд принимал участие в многочисленных тамбовских восстаниях, но ничем особен­ным, как будто, не выделялся, кроме, может быть, сплоченно­сти и решительности. Насчиты­вал он всего около 50 человек кадровых. Во время рейда ген. Мамантова по большевицким тылам летом 1919 г. Антонов послал к нему делегацию. Так как ничего реального он Мамантову предложить не мог, попытка эта последствий не имела.

С конца 1919 г. Антонов при­нимал деятельное участие в ор­ганизации Союза трудового крестьянства и добился боль­шого влияния, возможно пото­му, что имел за собой хотя и небольшой, но постоянный, сплоченный и показавший себя отряд. Восстание 1920 г. сразу выдвинуло его на роль вождя широкого народного движении.

После захвата Каменки Анто­нов постепенно распространял восстание на соседние золости и уезды. К 8 сентября у него было уже 6 тыс. человек. В сентябре – октябре восстание охватило уже пять южных уез­дов Тамбовской губернии.

Армия Антонова строилась по территориальному признаку - каждый полк был прикреп­лен к определенной волости или району, от которых получал бойцов, конское пополнение и продовольствие. Полки имели номера и названия, очевидно, по месту формирования — Ка­менский (не знаю номера), 3-й Низовский, 4-й Паревский, 7-й Верхоценский, 9-й Семенов­ский, 14-й Нару-Тамбовский и т. д., а также Особый, насколь­ко можно понять, находивший­ся под непосредственным ко­мандованием Антонова.

Советские источники сооб­щают, что «на вооружении банд (так они называют вос­ставших — ЮС) находились винтовки различных систем, дробовики, обрезы, ПИКИ, & также косы, топоры, вилы, ду­бины. — И продолжают даже не с новой строки: — Банды снабжались оружием из-за ру­бежа»... И это написано совер­шенно серьезно. Вилы и дуби­ны из-за рубежа. Но и совет­ские источники принуждены признать, что «значительную часть вооружения и боеприпа­сов банды добывали в бою». Только не значительную, а все. Так было и в Добровольческой армии. Называлось это «снаб­жение за счет противника» — других поставщиков не было. И платили за оружие ценой крови, иногда большой крови. Вооружение всегда было сла­бым местом всех противников большевиков.

И особенно трудно пришлось Антонову. Вооружить свою быстро росшую армию вряд ли он мог даже ценой большой крови. Красных частей в губер­нии было тогда мало. Антонов и нападал на них, и разоружал. Частично они сами переходили на его сторону. Перебегали на его сторону даже члены пар­тии. Половина «членов парт­ячеек» Кирсановского уезда пе­решла к Антонову. Но даже разоружив все красные части, имевшиеся в губернии, Анто­нов не был бы в состоянии снабдить оружием всю свою армию. Ему удалось отбить у красных 4 (по другим источни­кам — до восьми) орудия и не­сколько десятков пулеметов, но боеприпасы расходовались быс­тро, а пополнять их запасы становилось все труднее.

Армию Антонова советские источники делят на» «личные» полки, вероятно, вооруженные огнестрельным оружием, и пол­ки «крестьянских повстанцев», т. е. тех, кого в ту эпоху назы­вали «вильниками». Они были вооружены вилами, косами, то­порами, дубинами и только редкие из них имели охотничьи ружья. Каково было соотноше­ние «личных» полков к полкам вильников, мне установить не удалось.

Большевики, конечно, сразу пустили в ход свои испытанные средства: круговая порука, заложничество и массовый террор - расстрелы, расстрелы, рас­стрелы. 1 сентября 1920 г. оперштаб тамбовской ЧеКа из­дал приказ:

«Провести к семьям восставших беспощадный красный тер­рор... арестовывать в таких се­мьях всех с 18-летнего возрас­та, не считаясь с полом, и если бандиты будут выступления продолжать, расстреливать их». И расстреливали.

Тамбовские «Известия» сооб­щили 5 сентября о сожжении пяти «бандитских» сел. 7 сен­тября они же сообщили о рас­стреле более 250 крестьян. Се­ла с населением в несколько тысяч человек сжигали за срыв одной прокламации. В Елатьме расстреляли 300 человек, при­чем заставили их вырыть себе могилу. Брали заложников, главным образом, женщин и детей. Расстреливали и их, а тех, кого не убивали, гноили годами в тюрьмах вместе с детьми или высылали в гиблые места.

Но ни сожжение сел, ни арест и расстрел заложников, членов семей восставших, ни массовый (массовидный, по вы­ражению Ленина) террор не были уже в состоянии поту­шить восстание. Жестокости коммунистов вызывали ответ­ные жестокости восставших. К октябрю восставшие уничтожи­ли 41 волостной совет в Там­бовском уезде и большинство волостных советов в Кирсанов­ском уезде. Большевиков ис­требляли. Коммунистические ячейки переходили «на под­польное положение». К декаб­рю восставшие захватили поч­ти всю Тамбовскую губернию (за исключением городов). Си­лы их были разделены на четы­ре крупные подвижные группы. В январе у Антонова было уже две армии, состоявшие из 21 полка и отдельной бригады, об­щей численностью 40-50 тысяч человек.

Одновременно и большевики наращивали численность своих войск в губернии. Прибывали отборные части: полк            ВЧК и три полка ЧОН из Москвы, полк ЧОН и интернациональ­ный полк из Казани, 15-я кава­лерийская дивизия из Киева, украинская кавалерийская бри­гада Дмитриенки, кавалерий­ский полк, две стрелковые бри­гады, 3 бронепоезда, 3 броне- отряда ВЧК (1-й, 21-й и 52-й), авиационный отряд, не считая мелких подразделений. Крас­ные войска имели на вооруже­нии около 500 пулеметов, свы­ше 60 орудий и несколько же­лезнодорожных бронелетучек.

Все это прибыло в Тамбов­скую губернию не позже янва­ря 1921 г. «Уже тогда, — от­мечает советский источник, советские войска имели числен­ный перевес над мятежниками». И могли выставить против виль- ников Антонова самое совре­менное вооружение.

Положение Антонова ухуд­шается. Его полки — фактически, крестьянское ополчение, не обученное, не подготовлен­ное, не знакомое с военной дисциплиной, без опытного ко­мандного состава — имеют про­тивником регулярную армию, прекрасно вооруженную, в зна­чительной своей части специа­лизировавшуюся в продолже­ние трех лет на подавлении та­ких восстаний и превосходя­щую в числе. Антонову стано­вится тесно в Тамбовской гу­бернии. Если он не распростра­нит восстание на соседние гу­бернии (то, чего так боялся Ленин), его забавят. В январе, феврале и начале марта Анто­нов делает вьглазки относитель­но крупными силами в соседние губернии — Саратовскую, Во­ронежскую и Пензенскую. Но там положение сложилось сов­сем другое.

Тамбовская губерния приу­рочила начало восстания к ав­густу, к моменту прихода пер­вых продовольственных отря­дов, задачей которых было ото­брать у крестьян урожай. Хлеб остался в губернии, и она голода не испытывала. Кроме того, Антонов сразу же после начата восстания захватил несколько продовольственных складов, а также запасы совхозов и сель­скохозяйственных коммун. В соседних губерниях уже начал­ся безысходный голод.

Крестьяне начали голодать в

1919    г. К осени 1919 г. продо­вольственные отряды уже ус­пели выкачать из деревни поч­ти все. В 1920 г. страна жила не столько за счет уже обоб­ранного своего крестьянства, сколько ограблением отвоеван­ных у Белых армий богатых об­ластей Юга России, Северного Кавказа и Сибири. Дальше за­хватывать и грабить было не­чего. Поэтому 21 апреля 1920 г. заготовки хлеба — продразвер­стка — были возложены на> ВЧК. Результат сказался сразу: острый голод охватил области с населением в десятки милли­онов человек.

В феврале 1921 г. средний суточный пищевой рацион сель­ского населения в Тульской гу­бернии (признанной большеви­ками благополучной по пита­нию) равнялся 1500 калорий на человека, Саратовской — 1700, тогда как работающий че­ловек должен получать еже­дневно не меньше четырех — четырех с половиной тысяч ка­лорий. Уже в ноябре 1920 г. суточный пищевой рацион в этих губерниях колебался меж­ду 2000 и 2500 калорий. Но продовольственную разверстку

1920    г. Тульская губерния вы­полнила на 108%, Саратовская - на 105%. В некоторых гу­берниях положение было еще хуже.

В Саратовской губернии «же­стокий голод начался уже зи­мой, были случаи голодной смерти. Есть селения с населе­нием в 5.000, из коих 4.200 ле­жат опухшие от голода».

«Население не в силах хо­дить и сидеть. Оно лежит, за­вернувшись во все свои одеж­ды и лохмотья. Тощают до то­го, что не могут встать, умира­ют и мертвые лежат среди жи­вых»... Это описание «тульско­го большого и когда-то зажи­точного селения» относится к февралю 1921 г.

В Пензенской губернии «лю­ди совершенно ослабели. Неко­торые не могут пройти саже­ней 20, падают как от ветра». Уроженец той же губернии пи­шет: «Первое, что представилось по приезде из Красной армии, это изможденные, го­лодные крестьяне. Встречаю знакомых и не узнаю. Люди как тени».

«Крестьяне... в зиму 1920­-21 гг. ели желуди, древесные опилки, кору берез и лип, гли­ну, лебеду, жмыхи, отруби и мя­кину, листья; весной жили мо­лодыми веточками дерев, кон­ским щавелем и т. д.». Но «по­требление суррогатов вызывает массовые желудочные заболе­вания и голодные смерти». Так, например, в Балашевском уезде (Саратовская губ.) зарегистри­ровано 33.483 случая заболе­ваний и 309 голодных смертей, в Ставропольском (Самарская губ.) — 358 голодных смертей.

Неизбежность голода была ясна уже с весны 1920 г. Ос­татки общественности, уцелев­шие от красного террора, «не­дорезанные», пытаются обра­тить внимание новых господ на надвигающееся бедствие. Но на третьей сессии ВЦИКа (осень 1920 г.) Брюханов, заведую­щий продовольственными опе­рациями, угрожает: «Мы совер­шенно определенно вынужде­ны будем в целом ряде губер­ний в борьбе с кулачеством вступить на путь применения военной силы. И совет народ­ных комиссаров в этом отноше­нии принял целый ряд реше­ний, в результате которых мы значительно должны будем уве­личить кадры военных сил, предназначенных для продо­вольственной работы». И дей­ствительно. Продовольствен­ные отряды исчисляются тыся­чами и поставляет им кадры ВЧК. Во главе их становятся заслуженные палачи, вроде Ла­циса. И уже голодающие губер­нии перевыполняют план. Заби­рают все, под метелку. И кре­стьянам остается питаться дре­весиной, глиной, листьями, мо­лотыми костями и умирать с го­лода.

Но положение не улучшает­ся. Тогда с пайка снимают це­лые категории служащих, в су­ществовании которых советская власть больше не заинтересо­вана. Паек урезывают рабочим. Вводят «государственное регу­лирование сельского хозяйства» — мертворожденное кабинет­ное измышление, первое изда­ние колхозов, в результате ко­торого сгнили или проросли миллионы пудов зерна для се­мян. А сытый всероссийский староста Калинин поучает уми­рающих с голода: «Питер мо­жет научить, как надо голо­дать. Ведь бороться с голодом не значит получать продукты».

Голод был не единственной казнью, выпущенной больше­виками на Россию. Эпидемии различных заразных болезней (разные виды тифа, оспа, ис­панка, дифтерит, дизентерия) начались еще в 1918 г. В 1921 году они достигли апогея. Ле­карств нет. Врачей нет. Больше­вики относили врачей к катего­рии классовых врагов, к бур­жуазии. Их тоже брали залож­никами и тоже убивали. «Там, где еще остались прежние зем­ские врачи, их участки непо­мерно велики. Они охватывают два, а то и три уезда. В Чем- барском уезде Пензенской гу­бернии на 210.000 жителей име­ется два врача, из которых один болен. На 300.000 населения Балашевского уезда Саратов­ской губернии имеется три вра­ча», — так писал наркомздрав Семашко, бездарный, суматош­ливый и вздорный человек, имя которого обессмертили, назвав им распространителя эпидемий - вшей. Так и говорили: «У меня семашки завелись». Да и что могли сделать врачи без лекарств. Обессиленное трех­летним недоеданием и насту­пившим острым голодом насе­ление вымирает.

В 1921 г. прибавилась еще эпидемия холеры. К концу ав­густа 1921 г. было зарегистрировано официально 112.582 случая заболевания холерой. «Это официально зарегистри­ровано, а сколько умирает так, в закоулках?». «Холера уже разразилась крупной эпидеми­ей, — пишут «Известия». — Ростов, Поволжье, Воронеж, Орел пылают... Теперь уже нельзя скрывать, что холера проникла во все углы России, она вся ею заражена и помочь мы уже не можем — поздно, ибо, главным образом, сани­тарные условия ниже всякой критики. Канализации нет даже в столицах, все поломано, испорчено».

Города годами не чистились и стали рассадниками эпиде­мий. Саратов, «не чистившийся в течение трех лет, оказался обреченным на гибель, вслед­ствие ужасного зловония от растаявших нечистот, явивших­ся рассадником страшной эпи­демии». «Холерная эпидемия в Самаре делает одно завоевание за другим. Дыханием смерти ве­ет на улицах...». Астрахань — «помойная, мусорная яма».

Спасаясь от голода, населе­ние бежит в места, где оно на­деется найти хлеб. «Голодное переселение, как чисто зооло­гическое бегство голодных лю­дей куда попало, лишь бы спас­тись от гибели, началось у нас уже в 1918 г., а к 1920 г. оно дало уже около 600 тыс. душ переселенцев». В 1920 г. пере­селение усилилось. Только по Новосильскому уезду Тульской губернии в 1920 г. было выда­но разрешений на переселение в «сытые места» 35.000 чел. А покинули уезд не меньше 50.000 — на 156.000 населения уезда.

В 1921 г. переселение при­няло стихийные размеры. С места срываются миллионы и бегут, куда глаза глядят... к «индийскому царю». К середи­не года из одной только Сара­товской губернии ушло до 350000 человек, «...до зимы сдвинется с места едва ли ме­нее 10 миллионов...» — пишет в июле «Экономическая жизнь». «Голодное население Повол­жья двинулось на юг, сея по пути заразу и смерть», — воз­вещают «Известия».

Все, что может еще передвигаться, все активное покидает гиблые места. Остающиеся, пухнущие с голода, впавшие в голодную апатию, не могут ока­зать достаточную поддержку вспыхивающим то здесь, то там восстаниям. Но даже в вымира­ющем от голода и эпидемий Поволжье люди борются с не­навистной властью и умирают. Сапожковское восстание про­должалось два года.

В марте Антонову стало ясно, что распространить восстание на соседние губернии невоз­можно. Тамбовская губерния изолирована и предоставлена своим силам. Тогда он ставит следующей задачей захват Там­бова». Нужно полагать, что за­хватом Тамбова он хотел дать восстанию крупный объединяю­щий центр. Кроме того, таким эффектным успехом, как заня­тие губернского города, Анто­нов, возможно, надеялся вы­звать выступления врагов со­ветского режима в других мес­тах.

Мне кажется, что именно· к этому времени относится име­ющееся у меня воззвание Анто­нова (из собрания Б. И. Нико­лаевского):

«Красноармейцы! — начина­ется оно. — Пробил час нашего освобождения.

Наступил момент избавления от красных самодержцев, засев­ших как соловей-разбойник в Москве - белокаменной, опоганивших наши святыни, наши иконы со святыми мощами, про­ливших море невинной крови отцов и братьев наших, обра­тивших в непроходимую пусты­ню наше сильное и богатое го­сударство».

«Для спасения Отчизны, для выручки Москвы из рук крас­ных палачей я принял на себя командование всенародным ополчением в г. Тамбове, как некогда Минин и Пожарский собирали полчища* народные в славінюм Нижнем Новгороде. Сейчас в моем распоряжении 120.000 армия.

Вот вам мой приказ:

не взирая ни на какие пре­пятствия, немедленно высту­пайте в поход на соединение с моим ополчением».

Воззвание заканчивалось так:

«Отечество в опасности, оно зовет вас на подвиг.

Итак за мной на выручку Москвы!

С нами Бог и Народ!

Ко мне в Тамбов!

Командующий всенародным ополчением Антонов.

г. Тамбов».

Тем временем положение з Тамбовской губернии продол­жало для Антонова ухудшать­ся.

Обеспокоенный ростом и масштабом восстаний, Ленин приказал сформировать цен­тральный орган по борьбе с ни­ми. В январе 1921 г. такой ор­ган был сформирован. Он полу­чил название Центральной меж­дуведомственной комиссии по борьбе с бандитизмом. В нее входили представители ЦК РКП (б), Совета труда и оборо­ны, реввоенсовета, ВЧК, ЧОН, главного командования «рабо­че-крестьянской» Красной ар­мии и народного комиссариата путей сообщения. Комиссии бы­ли даны самые широкие полно­мочия. Это был фактически главный штаб по борьбе с вос­станиями. Такое огромное зна­чение придавалось этой комис­сии, что в нее вошли возглавители многих из этих учрежде­ний. От ВЧК — председатель Дзержинский, его заместитель - Уншлихт и «первый человек после Дзержинского» — Мен­жинский, от Красной армии — главком С. Каменев и помощник начальника штаба Шапошни­ков, от реввоенсовета — Склянский и Гусев. И, конечно, «ос­новное внимание Центральной комиссии по борьбе с бандитиз­мом было сосредоточено на раз­громе кулацко-эсеровского мя­тежа в Тамбовской губерний».

В Тамбовской губернии для непосредственного руководства борьбой с восстанием была сформирована Полномочная ко­миссия ВЦИКа. С конца марта 1921 г. такие комиссии обра­зовывалась везде, где в то вре­мя происходили крупные вос­стания. Состояли они обычно из пяти членов: уполномочен­ный ВЦИКа (председатель), командующий войсками (зам. председателя), особоуполномо­ченный ВЧК и два представите­ля от губернских партийных органов. В руках этих комис­сий сосредоточившись полнота власти — партийной, чекист­ской и военной. Председателем Полномочной комиссии в Там­бовской губернии стал член ВЦИКа Антонов-Овсеенко, его заместителем — Тухачевский.

«Для повышения уровня че­кистской работы... прибыли из Москвы 100 чекистов, в том числе особоуполномоченный ВЧК т. Антонов» (третий Анто­нов Тамбовского восстания, ве­роятно, хулиганский псевдо­ним). Из разных мест перебро­сили до 1.200 политработни­ков. С февраля-марта появля­ются сведения о действиях бри­гады ВЧК трехполкового со­става.

В феврале-марте Антонов на­чал терпеть поражения. Вернее, это не поражения. Плохо воо­руженные полки Антонова не могут принять бой с превосхо­дящим в числе и вооружении противником. Они рассыпают­ся, чтобы вскоре собраться в другом месте, но несут при этом большие потери.

Сосредоточение антоновских частей около Тамбова идет в обстановке постоянных боев. Наблюдение за ними ведется с воздуха. В места скоплений по­встанцев посылаются крупные кавалерийские части, усилен­ные бронеотрядами. Приходит­ся распыляться, чтобы позже собраться в другом месте. Но преимущество красных в чис­ленности и в вооружении слиш­ком велико. Собранный под Тамбовом кулак Антонова в 6 тыс. человек при трех оруди­ях 22 марта попал в окруже­ние. Ценой больших потерь антоновцам удалось прорваться и даже спасти орудия. Но в боях под Тамбовом в марте были разбиты и частично уничтоже­ны лучшие полки Антонова — Особый, 4-й и 8-й. От захвата Тамбова пришлось отказаться.

Решимости продолжать борь­бу эти поражения не подорва­ли. Начальник штаба Красной армии в докладе от 29 марта 1921 г. сообщает, что «прихо­дится действовать среди самой толщи врагов, рискуя каждый день и час получить удар не только с фланга, но и с тыла. Многочисленные сторонники повстанцев-бандитов проника­ют во все поры военного орга­низма, разведывая, ведя неза­метную агитацию и нанося вред совершенно неожиданно там, где меньше всего можно было бы ожидать».

В начале апреля Ленин по­сылает в Тамбовскую губернию Тухачевского, только что пода­вившего Кронштадтское восста­ние. Ему, как специалисту, Ле­нин дает месячный срок для «разгрома Тамбовского эсеро-кулацкого мятежа». Одновре­менно в губернию накачивают­ся новые подкрепления. В апреле приходит молдаванская конная бригада Котовского со своей конной артиллерией и 2-я стрелковая бригада. В ап­реле же в Тамбовской губер­нии сосредоточиваются 7.000 курсантов Московского и Ор­ловского военных округов, к которым присоединяются кава­лерийские курсы усовершенст­вования комсостава Красной армии. В апреле же присыла­ются дополнительно несколько авиационных и броневых отря­дов. Численность частей особо­го назначения (ЧОН) доведена до 6.430 человек. В помощь Тухачевскому академия гене­рального штаба «направила группу слушателей во главе с Федько». В начальники штаба Тухачевский получает Какурина, в помощники — Уборевича.

Новый командующий войска­ми Тамбовской губернии сразу развивает лихорадочную дея­тельность. Антонову не дают покоя. В нескольких боях в на­чале апреля ему наносят тяже­лые поражения. Он терпит ог­ромные потери. Красным уда­ется даже захватить его обоз с боеприпасами. Положение ста­новится критическим. Но Антоноз проводит смелую до дерзо­сти операцию. В одну ночь он сосредоточивает около боль­шого села Рассказово конный отряд численностью до 5.000 сабель и рано утром, неожи­данной атакой, захватывает в плен целый красный батальон, стоявший в селе. В руки Анто­нова» попадают вооружение и склады батальона.

Вероятно, после этой опера­ции и была сложена частушка:

Во Рассказове метель,

А в Тамбове склизко.

Что лютуешь, коммунист,

Ведь Антонов близко.

Но вооружения и боеприпа­сов не хватает. Тогда Антонов разрабатывает план захвата Кирсанова. В Кирсанове распо­ложен штаб 1-го боевого участ­ка, которым командует Федько. В нем должны быть большие склады вооружения и боепри­пасов. Так же неожиданно Ан­тонов стягивает к Кирсанову отряд в 6 тыс. человек и 25 апреля атакует его с трех сто­рон. Но Кирсанов слишком хо­рошо защищен. Все атаки от­биты и на помощь осажденно­му городу подтягиваются крас­ные части. Антонов снимает осаду и выступает навстречу батальону, посланному по же­лезной дороге от станции Град­ский Умет. 27 апреля батальон окружен и разгромлен. Но в это время на поле боя выходит 442-й стрелковый полк. Анто­нов отступает. С одними шаш­ками против хорошо вооружен­ного полка ничего поделать нельзя. Но той же ночью антоновцы переходят в атаку на полк. Преимущество в воору­жении не имеет такого значе­ния ночью. Полк начинает от­ступать. Возникает паника. Но в это время на отряд Антонова с одной стороны ударяет кава­лерийская бригада Дмитриенки, с другой — 14-я кавалерийская бригада. Силы слишком нерав­ны. Отряд Антонова рассыпа­ется в разные стороны. Только за четыре дня боев за Кирсанов антоновцы потеряли свыше 2 тысяч человек.

В начале мая Тухачевский получает запрос от Централь­ной комиссии. Месячный срок прошел, а восстание еще не разгромлено? Мне неизвестен его ответ, но Тухачевский по­нял уже, что военное решение невозможно. Антонов опирает­ся на единодушную поддерж­ку населения. И «красный На­полеон» вырабатывает в со­трудничестве с особоуполномо­ченным ВЧК и Полномочной ко­миссией ВЦИКа план кампании по завоеванию и «советизации» Тамбовской губернии.

12 мая 1921 г. Тухачевский отдает приказ. «На задачу ис­коренения бандитизма, — го­ворилось в нем, — следует смо­треть не как на какую-нибудь более или менее длительную операцию, а как на более се­рьезную военную задачу — кампанию или даже войну». Приказ продолжает: «Операции против бандитов должны вес­тись с непогрешимой методич­ностью, так как бандитизм лишь тогда будет сломлен морально, когда самый характер подавле­ния будет внушать к себе ува­жение своей последовательнос­тью и жестокой настойчивос­тью». «Уважение» достигалось, главным образом, расстрелами.

Практически это выглядело так. В каждую волость в опре­деленной последовательности вводились войска, значительно превосходившие численностью отряды Антонова, базировав­шиеся на» эту волость. Красные ставили себе задачей окружить антоновцев и уничтожить их или, по крайней мере, разбить и вытеснить из волости. Пре­следование разбитых возлага­лось на сильные подвижные от­ряды, состоявшие из броневи­ков, грузовиков и легковых ма­шин, вооруженных пулемета­ми, af также конных подразде­лений. Эти отряды должны бы­ли «впиваться» в преследуе­мых и не оставлять их в покое до полного уничтожения или распыления. Эти подвижные от­ряды называли красочно «пьявочными».

Одновременно в волость по­сылали ревком и чекистов. Они вылавливали оставшихся анто­новцев, арестовывали их се­мьи, брали заложников, высы­лали из губернии ненадежных и «последовательно и до конца проводили все объявленные на­селению жестокие меры нака­зания», а меньше расстрела на­казания не было.

Одновременно же в этой об­ласти объявлялся двухнедель­ник добровольной явки — «прощенные дни». Рядовым антоновцам гарантировалось про­щение и возвращение к семьям, дезертирам — безнаказанность и посылка в воинские части до окончания срока службы, вожа­кам — гласный суд без приме­нения расстрела. Также «про­щенные дни» начали практико­ваться с конца марта — начала апреля, после поражения Ан­тонова под Тамбовом. Эти ам­нистии имели некоторый успех, особенно среди дезертиров. Сдавались малодушные, устав­шие, «сдавались, чтобы спасти свою арестованную и находя­щуюся под угрозой расстрела семью.

Большевики первое время не нарушали данного обещания, но сдавшиеся должны были до­казать искренность своего рас­каяния — рассказать все, что им было известно, предать вче­рашних соратников. 100 чекис­тов и 1.200 политработников получили работу. Они выясни­ли схему организации Союза трудовых крестьян и систему дислокации и базирования час­тей Антонова, составили спис­ки виднейших антоновцев, чле­нов СТК и их семей. В мае 1921 г. одновременно в разных частях губернии было «изъя­то» до 2 тыс. человек. Я не знаю, что подразумевалось под термином «изъято». Одним уда­ром восстание было обезглав­лено и организация его разру­шена. Борьба стала безнадеж­ной. Продолжать в таких усло­виях сопротивление равнялось самоубийству, но борьба про­должаюсь.

Ни одному иноземному заво­евателю не приходилось прео­долевать такое сопротивление, какое оказали русские крестья­не «рабоче-крестьянской» со­ветской власти.

Вытесненные из своих мест­ностей, преследуемые превос­ходящими силами красных, уси­ленными «пьявочными» отряда­ми, — вооруженные почти только холодным оружием, без артиллерии, пулеметов и бое­припасов, восставшие спасались от окружения только быстрыми переходами. Но и это мало по­могало. Наблюдение за ними велось с воздуха и сохранить в тайне передвижения крупных конных соединений было не­возможно.

29 мая шесть полков 2-й ар­мии Антонова попытались про­биться в лесной район около села Инжавина, но наткнулись на сильные заслоны красных. Они повернули на восток и уш­ли в Саратовскую губернию.

1 июня они остановились на отдых в селе Елань. Но за ними уже шел сильный автоброневой «пьявочный» отряд. Несколько броневиков ворвались в село и расстреливали в упор застигну­тых врасплох антоновцев, дру­гие броневики окружили село и перерезали дороги. Антонов- цам зсе же удалось вырваться из окружения. Ночью они со­брались в лесу около города Сердобска. Но замести следы им не удалось. К утру они бы­ли опять окружены все тем же автоброневым отрядом и кава­лерийской бригадой Котовского.

Положение было безвыход­ным. Начинался артиллерийский обстрел леса. К опушке подхо­дили броневики. И тогда тамбовские мужики пошли в атаку, в одну из самых безнадежных и самых блестящих ата« в ис­тории русской конницы. С саб­лями на пулеметы. Всей своей массой антоновцы обрушились на 2-й полк бригады Котоз- ского, которым командовал Криворучко. Атака была на­столько стремительной, что котовцы не выдержали. Антоновцы прижали их к высокому бе­регу реки и через пробитую брешь вылились на свободу. Этот прорыв стоил им больше тысячи человек убитыми.

Потрепанные и поредевшие полки Антонова, оторвавшись от преследования, взяли на­правление на г. Чембар. И так силен был страх перед ними, что главком С. Каменев послал телеграммы командующим вой­сками Приволжского и Заволж­ского военных округов с при­казом оказать содействие ко­мандующему войсками Тамбов­ской губернии.

Но это был уже конец. Из Чембара Антонов повернул к югу, в Кирсановский уезд. О новом направлении сразу же стало известно от летчиков. 6 июня измотанные боями и по­стоянными переходами остатки 2-й армии опять попали в ок­ружение. И опять ценой огром­ных потерь им удалось про­рваться. Часть их рассеялась в лесах в долине реки Вороны, часть присоединилась к 1-й ар­мии под командованием штабс-капитана Богуславского. В по­следнем бою сам Антонов был ранен. 2-я армия перестала су­ществовать.

10 июня 1-я армия начала пробиваться на юг, — прошел слух, что на Дону вспыхнуло восстание. В 1-й армии остава­лось только около трех тысяч бойцов. Путь ей преграждали кавалерийские части и авто- броневые отряды. Неся огром­ные потери, истекая кровью, отбиваясь от атак со всех сто­рон, она медленно продвига­лась к югу. 17 июня остатки ее были окружены в районе Новохоперск-Урюгтинская. К 19 июня 1-я армия была полнос­тью уничтожена. Раненый Бо­гуславский был захвачен в плен и замучен.

От обеих армий Антонова остались отдельные отряды чи­сленностью от нескольких де­сятков до нескольких сот чело­век. Началось методическое их уничтожение. Обращает на се­бя внимание малое число плен­ных антоновцев в этих завер­шающих операциях по сравне­нию с числом убитых. Возмож­но, что пленных не брали, но еще более возможно, что в плен не сдавались. Высокие потери, понесенные красными частями, участвовавшими в операциях по уничтожению, показывают, что антоновцы на спасение не надеялись и только старались подороже продать свои жизни.

15 июля в 12 км от Козлова был полностью уничтожен от­ряд Карася, одного из ближай­ших и доблестнейших сподвиж­ников Антонова. Сам Карась был убит. После этого из круп­ных отрядов остался только один — бывшего фельдфебеля Матюхина. Он насчитывал до 500 человек и располагается в лесах около села Дмитриевского. Уничтожить его в от­крытом бою стоило бы слишком дорого. Тогда ВЧК разработала предательский план. Из части бригады Котовского был со­ставлен «Кубано-Донской по­встанческий отряд атамана Фролова». Роль «Фролова» взял на себя Котовский. В ночь на 20 июля этот отряд якобы пробился с боем в расположе­ние отряда Матюхина. Произо­шла встреча. Матюхин поверил обману. Обману помогли упор­ные слухи о восстании на Дону. Оба отряда перемешались.

20 июля на рассвете нача­лось истребление матюхинцев. Сам Матюхин был убит и его отряд полностью истреблен.

20 июля председатель Полно­мочной комиссии ВЦИКа в Там­бовской губернии Антонов-Ов­сеенко послал ЦК ВКП(б) по­бедную телеграмму: «Банды Антонова разгромлены. Шайки Богуславского уничтожены. Банда Карася вместе со своим атаманом ликвидирована...».

И в тот же день, 20 июля, докатившийся из соседних гу­берний «...'ПОТОК голодных вор­вался в Тамбов и буквально за­топил город. Обезумевшие от голода люди смяли заставы красноармейцев, рассыпались по городу и начали громить магазины и склады. Лошади конного отряда, пожарной ко­манды и извозчичьи были за­резаны и съедены. Все, что не могло быть съедено на месте, - унесено, и когда передовая часть толпы вышла из города и двинулась дальше, сменив­шие их... уже ничего не наш­ли».

История не скупится на сим­волы.

Я подсчитал приблизительно число антоновцев, убитых в бо­ях с конца декабря 1920 г. по конец июля 1921 г. по совет­ским данным. Получилось око­ло 17 тысяч. Но убитых было много больше. Во-первых, вос­стание началось в середине ав­густа и по конец декабря антоновцы тоже несли потери: уби­вали их также и после конца июля. Во-вторых, в советских источниках описаны не все бои и не для всех описанных боев даны цифры потерь антоновцев.

Армии Антонова насчитыва­ли от 40 до 50 тысяч человек. Им пришлось драться с против­ником, значительно превосхо­дившим их не только в числе, но и в вооружении. Под конец, артиллерии, пулеметам, броне­викам, самолетам красных они могли противопоставить только сабли, вилы, да собственные груди. Назовите другую армию, которая в таких безнадежных условиях продолжала бы со­противление с такой стойкос­тью и решительностью до смертного конца. Даже старая гвардия Наполеона, которая «умирала, но не сдавалась», оказалась на проверку леген­дой. У Антонова было всего только крестьянское ополче­ние.

С уничтожением живой силы антоновцев можно был»о бы пе­рейти к тому, что большевики называют «мерным строитель­ством». Но так велика была не­нависть к коммунистическому завоевателю, что восстание легко могло вспыхнуть опять с новой силой. Да и сам Антонов был еще жив. Необходимо было дальше и крепче зажимать гай­ку террора. Необходимо было укротить строптивую губер­нию, поставить на колени, «со­ветизировать» ее. И 11 июня, сразу после уничтожения 2-й армии Антонова, Полномочная комиссия ВЦИКа издала при­каз:

1. Граждан, отказывающих­ся назвать свое имя, расстрели­вать на месте без суда.

2.  Селянам, у которых скры­вается оружие, объявлять при­говор о взятии заложников и расстреливать таковых, в слу­чае несдачи оружия.

3.  Семья, в дому которой укрылся бандит (т. е. восстав­ший крестьянин — ЮС), под­лежит аресту и высылке из гу­бернии, имущество ее конфис­куется, старший работник в этой семье расстреливается на месте без суда.

4.  Семьи, укрывающие чле­нов семьи или имущество бан­дитов, рассматриваются, как бандитские, и старшего работ­ника этой семьи расстреливать на месте без суда.

5.  В случае бегства семьи бандита, имущество таковой распределять между зерными советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать.

6.  Настоящий приказ прово­дить в жизнь сурово и беспо­щадно».

И приказ этот подписал тот, кого позже легкомысленно про­чили в «красные Наполеоны» — М. Тухачевский.

О том, как «сурово и беспо­щадно» проводился в жизнь этот приказ, свидетельствуют следующие цифры. Уже после полного подавления восстания, с 15 августа по 15 октября 1921 г. в одном только Бори­соглебском уезде было захва­чено 3.157 повстанцев, аресто­вано 3.024 дезертира и взято 1.326 заложников. Часть их, неизвестно какая, но во испол­нение приказа — немалая, была расстреляна. А всего в Там­бовской губернии уездов было 12.

Высылки из Тамбовской гу­бернии, насильственное пересе­ление в гиблые места, начались еще в марте 1921 г. Но они показались Центральной комис­сии по борьбе с бандитизмом недостаточными, и в июне ко­миссия приказала усилить вы­сылки. По одним сведением, пе­реселяли на север — в Воло­годскую и Архангельскую гу­бернии, по другим — в пусты­ни к Аральскому морю. В тог­дашней голодающей России место высылки не имело значе­ния. Результат был один — смерть.

Сколько было выслано? На­зывали цифру 80-100 тысяч.

Возможно, что цифра эта пре­уменьшена. По свидетельству Калинина, высылали целыми де­ревнями. А таких деревень, из которых до 80% мужского на­селения уходило к Антонову, было не мало. Кроме того, в ка­честве заложников были арес­тованы тысячи, десятки тысяч членов семей повстанцев. Их отправляли в тюрьмы и концен­трационные лагеря, когда не расстреливали. С. П. Мельгунов пишет: «В одном только кожуховском концентрацион­ном лагере под Москвой (в 1921-22 гг.) содержалось 313 тамбовских крестьян в качестве заложников, в числе их дети от 1 месяца до 16 лет». Кроме то­го, источники упоминают о рас­стрелах и высылках железно­дорожников, поддерживавших Антонова.

Но строптивая губерния ста­новиться на колени не желала. Тамбовский губком сообщил в феврале 1922 г., что мелкие от­ряды повстанцев «имеют связь с крестьянством и представля­ют из себя опасные белогвар­дейские потенциальные органи­зации». Несколько позже ПУР доложил Оргбюро ЦК РКП (б), что «наряду с уничтожением живой силы тамбовского эсеро-бандитизма не достигнуто еще полной идейной дискредитации такового, а следовательно, не исключена возможность новой бандитской волны весной т. г.».

И тогда большевики спусти­ли на Тамбовскую губернию своего надежнейшего союзни­ка — голод. В 1922 г. на 100 рождений в Тамбовской губер­нии доходило до 216 смертей, т. е. смертность больше чем в 2 раза превышала рождаемость.

Русский народ первый стал жертвой принудительного пере­селения и геноцида.

6 июня Антонов был ранен, Но скрылся с небольшой груп­пой соратников из 10-15 чело­век. Для его поимки или убий­ства делалось все возможное. В начале августа» поступили сведения, что он скрывается в болотах около Змеиного озера. Дважды прочесывали болота и соседние леса, но Антонов опять ушел. При этом он, по некоторым сведениям, опять был ранен. С тех пор след его потерялся.

Сразу же начинается его зьі- слежиівание. Большевикам, что­бы спать спокойно, необходи­мо его уничтожить. Целый год вождь восстания прожил в Там­бовской губернии, где каждый знал его в лицо. И только в мае 1922 г. чекистам удалось напасть на его след и к концу июня открыть место, где он скрывался.

24 июня 1922 г. отряд там­бовской ЧеКа к вечеру окру­жил на окраине села Нижний Шибряй избу Н. Катанасовой. Начался бой. Находившиеся в избе братья Антонозы отстре­ливались. Чекистам удалось поджечь избу. При попытке пробиться к лесу Александр Степанович Антонов и брат его Дмитрий пали смертью храб­рых.

В 1921 г. ни одного из этих фронтов уже не существовало, война шла только против безо­ружного народа и то же управ­ление исчисляет потери «рабоче-крестьянской» Красной ар­мии за этот год в 171.185 че­ловек. Войска ВЧК з Красную армию не входили и их потерли в эту цифру не включены. Не включены, возможно, и потери ЧОН, ВОХР и других коммуни­стических отрядов, а также и милиции. Одно только сопо­ставление цифр двух лет пока­зывает размах, ожесточенность и грандиозность войны народа с советской властью.

«До самого конца 1922 г., —    сообщает советский источ­ник, — военное положение со­хранялось в 36 губерниях, об­ластях и автономных республи­ках страны», т. е. почти вся страна была на» военном поло­жении.

Во что обошлись России ок­тябрьский переворот и приход к власти большевиков? Здесь точных цифр нет и к приблизи­тельным результатам можно придти только косвенными пу­тями. Но сначала несколько цифр для характеристики крас­ного террора.

Генерал Деникин учредил «Особую комиссию по рассле­дованию злодеяний большеви­ков». Комиссия собирала мате­риалы до осени 1919 г. С пора­жением Вооруженных сил Юга России она работать перестала. На» основании собранных ею и позже обработанных материа­лов была выведена цифра в 1.767.018 человек, убитых рав- личными органами красного террора за первые не полные два» года советской власти. Вот как распределялись жертвы красного террора:

«...едва ли следует считать преувеличенным ее общий итог», — написал об этой цифре такой осторожный человек, как П. Н. Милюков, высказы­вая сомнения в правильности распределения убитых по раз­личным категориям.

Материалы, собранные ко­миссией, хранились в Русском архиве в Праге и з конце Вто­рой мировой войны попаши в руки большевиков. Проверить правильность распределения по категориям мы теперь не в со­стоянии. И все же, поражает чудовищное число убитых об­разованных людей. Почти пол­миллиона. Что это значило для России, нетрудно себе пред­ставить.

Но истребление русской ин­теллигенции на этом не остано­вилось.

«Получаю от времени до вре­мени письма» от бежавших из большевицкого рая, где так цветут науки и искусства, учи­телей моих, коллег и учеников, —    писал в № 2 «Современных Записок» (1920 г.) проф. М. Ростовцев. — И каждое письмо содержит прежде всего ’•синодик* — сухие списки по­гибших с однообразными при­писками: умер от голода, рас­стрелян, покончил самоубийст­вом. Десятки имен  одно крупнее другого, десятки обра­зов самоотверженных работни­ков на ниве науки и просвеще­ния, профессоров-идеалистов»...

И проф. М. Ростовцев приво­дит много имен тех, кто был гордостью русской науки и кого большевики расстреляли, дове­ли до самоубийства, уморили голодом. Еще больше имен при­водит проф. Питирим Сорокин.

О том же писал Куприн: «Достаточно было взять лишь адресную или телефонную кни­гу и против знакомых имен ста­вить краткие отметки: ЧК... ЧК... ЧК... умер от тифа, от го­лода, от холеры, дизентерии, сапа, истощения... расстрелян, рас стр., расстр., рас стр.».

Что же касается общей циф­ры — 1.767.018 человек — мне кажется, что она не полна.

На 1 января 1918 г. на тер­ритории, которая позже стала Советским Союзом, проживало

142.6  млн. человек. По перепи­си конца августа 1920 г. на той же территории осталось всего 134,3 млн. Абсолютные потери — 8,3 млн. За то же время в Россию вернулось не меньше 2 млн. военнопленных. Это число следует прибавить к абсолютным потерям, которые повысятся до 10,3 млн. — за» 2 года и 8 месяцев. В этот период страдало, главным образом, го­родское население, сельское население оставалось неизмен­ным, оно даже незначительно увеличилось за счет городов.

По переписи 1 августа 1922 г. на той же территории осталось всего 131,7 млн. чело­век. Абсолютные потери — 2.6 млн. Теперь эти потери па­дают, главным образом, на де­ревню. Сельское население со­кратилось на 3,7 млн. человек, городское население возросло на 1,1 млн. Из этих цифр мож­но делать разные выводы. Ког­да-нибудь они и будут сделаны.

За первые 4 с половиной го­да советской власти абсолют­ные потери России выразились в 12,9 млн. человек.

Но это еще не все. За эти 4 с половиной года должно бы­ло родиться какое-то количест­во детей. В последние перед войной годы рождаемость в 50 губерниях Европейской России достигала 44 на· тысячу в год. За 4 с половиной года это со­ставило бы 27-30 млн. новорож­денных. Но за годы Первой ми­ровой и гражданской войн рож­даемость упала. Насколько она упала, точных цифр нет и не будет. В годы гражданской войны акты гражданского со­стояния не велись просто пото­му, что для этого не было бу­маги.

У меня есть только цифры рождаемости за 1920 г. по 13 европейским губерниям, Моск­ве и Петрограду. В среднем они дают 25 рождений на тысячу. Если остановиться условно на этой цифре, то за» эти 4 с поло­виной года должно было ро­диться 17-18 млн. детей. Дет­ская смертность в России всег­да была высокой. В годы граж­данской войны она должна бы­ла стать чудовищной. Пусть выжила всего одна треть. Эту треть нужно прибавить к абсо­лютным потерям — 12,9 млн.

Октябрьский переворот и приход к власти большевиков обошлись России приблизи­тельно в 20 млн. жизней — за 4 с половиной года. Военные потери Белых армий и Красной армии на всех фронтах, вклю­чая и Западный против Польши и прибалтийских государств, вряд ли превышали 1 миллион человек. И следует принять во внимание, что от 1 до 2 милли­онов русских ушли за границу.

Можно произвести эти вы­числения, исходя из других предпосылок, например, из дан­ных переписи конца 1926 г. Этот метод дает приблизитель­но тот же итог потерь.

Английский демограф Франк Лоример определил потери Рос­сии за годы 1918—1923 в 19.650.000 человек.

Если проанализировать циф­ры, приведенные профессором Петроградского университета Питиримом Сорокиным, которо­го многие считают отцом аме­риканской социологии, то по­тери России с 1 января 1918 г. по конец августа 1920-го опре­делятся з 15-16 миллионов. Проф. П. Сорокин писал свою книгу сразу после высылки из России в 1922 г. и результаты переписи 1 август» 1922 г. ему не были известны. С потерями этих последних двух лет общий итог превысит 20 миллионов человек. Но какое может иметь значение неточность в 1, 2, 3 миллиона в ту или другую сто­рону. Здесь, действительно, превзойдена всякая мера и ко­личество перешло в качество.

Перечитал — и стало страш­но. Миллионы человеческих жизней, миллионы неповтори­мых личностей, каждая со сво­ей судьбой, так просто, неза­метно, логично превратились в стерильные цифры, в статисти­ку, в анонимные человекоединицы.

А это были лучшие. Война и революция всегда требуют луч­ших. Лучших физически и луч­ших духовио. В армию калек и слабоумных не берут, не идут они и в повстанцы. А там, где слабенький склонит голову и проползет на карачках, на жи­воте, там сильный духом сло­жит голову. Да и большевикам нужно было истребить именно сильных, смелых, независимых, способных сопротивляться и бороться.

И каждый из них родился, для чего-то жил, любил, нена­видел, надеялся, каждый пере­живал свой последний час, свою предсмертную минуту, каждый прощается с жизнью, каждый терял свою единствен­ную жизнь — умирал.

Одни — в бою, эти были са­мые счастливые. Другие — от пули в затылок в бесчисленных подвалах ЧеКа, сначала прими­тивных, со скользким от крови полом, позже благоустроенных - с желобками для стока.

Другие — во дворе тюрьмы под грохот грузовиков, на краю ямы или оврага от шашки или нагана лихого чекиста — Атар­бекова, Саенки, Эйдука или иного. Другие — в море, при­вязанные ногами к рельсам. Другие — от голода, от тифа, от холеры. Другие — приколо­тые на этапе или доходягами в лагерях. Или как этот несчаст­ный мальчишка, изголодавший­ся беспризорный звереныш, вырвавший булку у такого же голодного, как и сам, настигну­тый и растоптанный толпой с куском хлеба, окрашенного его же кровью, во рту (а мы и на слезинку-το согласиться не могли).

И эти 20 миллионов — не только мера красного террора, не только мера властолюбия и бесчеловечности большевиков, еще больше они — мера наше­го сопротивления насилию, ме­ра нашего свободолюбия.

 Самодержавная партия

Ценой 20 миллионов жизней большевики навязали России свою власть. 20 миллионов — 15% населения. Через какое море лишений, голода и страда­ний, через какие бездны бес­правия, насилия и произвола прошел народ за эти 4 с поло­виной года. Не было, пожалуй, в России ни одного человека, за исключением членов партии, их семей и их сообщников, ко­торого не затронула» бы, за­хлестнула, оглушила, замордо­вала октябрьская катастрофа.

Но ни потери, ни страдания не лишили народ способности и воли к сопротивлению.

«Народ не согнулся, не по­корился, — писал С. Маслов. — Упорно в продолжение четырех лет превращаемый в государст­венного раба, он рабом не сде­лался. Скованный снаружи, он внутренне остался свободным».

Доклад ПУР оргбюро ЦК РКП (б) другими словами гово­рит то же: «Наряду с уничто­жением живой силы тамбовско­го эсеро-бандитизма не достиг­нуто еще полной идейной дис­кредитации такового, а следовательно, не исключена возмож­ность новой бандитской вол­ны...».

Оба эти свидетельства отно­сятся к 1922 году, году вели­чайшего поражения и ослабле­ния народа, потерявшего каж­дого седьмого. В том же 1922 году проф. П. Сорокин писал, что 97% населения ненавидят новую власть.

Большевики полностью отда­вали себе отчет в ненависти на­селения, но продолжать истреб­ление народа дальше было не­возможно. Страна лежала з раз­валинах. Валовая продукция промышленности, по советским данным, в 1920 г. составляла 15% продукции 1913 г. Реаль­но она» упала еще ниже. Россия была отброшена почти на 100 лет назад. Выплавка чугуна не достигала 50% от уровня 1862 г. Хлопчатобумажных тка­ней было изготовлено меньше, чем в 1857 г.

В более понятных показате­лях в 1920 г. хлопчатобумаж­ных тканей было изготовлено всего 4,2% по сравнению с 1913 г., чугуна выплавлено 2,4%, железной руды добыто 2,2, медной руды — 0,6, камен­ного угля — 23,3 (20,4 — по сравнению с 1916 г.), мыла — 3,9, сахара — 6%. Не было ни сырья, ни топлива, ни продо­вольствия. Фабрики стояли. Транспорт был в полном рас­стройстве. .

В сельском хозяйстве поло­жение было не лучше. По срав­нению с тем же 1913 г. посев­ная площадь сократилась боль­ше чем на 25%, но урожаи по­низились и валовая продукция сельского хозяйства, по совет­ским данным, упала на 40-45%, а реально и еще ниже. Что ка­сается технических культур, то льна было собрано по сравне­нию с 1913 г. 11%, конопли — 15, сахарной свеклы — 6% и т. д.

В 1921 г. положение еще ухудшилось. Страна, обескров­ленная и обессиленная потерей 20 миллионов человек, в боль­шинстве мужчин в расцвете сил, вымирающая от голода, больная всеми болезнями вплоть до холеры и сапа, нахо­дилась при смерти. Идеал Ле­нина — истребление во славу коммунизма 9/10 народа — оказался недостижимым. База мировой революции ускользала из-под ног большевиков. Наро­ду необходимо было дать пере­дышку. Был объявлен НЭП.

От террора» советская власть не отказалась — население должно было чувствовать над своей головой «карающий меч пролетарского правосудия» — но террор был значительно со­кращен. Расстреливали меньше, но о расстрелах оповещали го­раздо шире и подробнее.

Никаких прав население не получило. Народ остался таким же бесправным, катким стал с приходом к власти большевиков. Те послабления, которые он получил с введением НЭПа, самодержавная партия могла отменить и отобрать тем же пу­тем декрета, каким они были дарованы. Законов фактически не было. Их место заняли «ре­волюционная законность» и классовое самосознание. Суды стали органом классовой борь­бы и истребления потенциаль­ных врагов режима вне зависи­мости от их классовой принад­лежности.

Большевики ясно отдавали себе отчет в том, что деревня только временно обессилена и усмирена голодом, но не поко­рилась, и ненависть к завоевателям продолжает тлеть в на­роде. Но они принуждены были пойти на уступки и дать крес­тьянам довольно широкую сво­боду инициативы. Но первый же весьма относительно хоро­ший урожай 1922 г. звозбудил их опасения. В сентябре 1922 года, на 5-м всероссийском съезде профсоюзов, Рыков уже бьет в набат. Урожай 1922 г. «выявил ту громада у ю опас­ность, которая имеется во всей системе нашего хозяйства... Опасность эта в том, что сель­ское хозяйство способно вос­станавливаться скорее, чем на­ша промышленность... Один урожайный год, после невидан­ного голода, стремится повер­нуть общее положение в нашей республике в пользу крестьян и против рабочих... на протяже­нии 2-3 таких лет классовое экономическое значение крестьянства далеко может пре­взойти экономическое значение рабочего класса. Из этого не­обходимо сделать выводы...».

Не говоря уже о чудовищно­сти такого «государственного» подхода, вопрос здесь, конеч­но, был не з экономическом значении рабочих и крестьян, а в том, что рабочих, полнос­тью зависевших от работодате­ля-государства и опутанных профсоюзами, было относи­тельно легко контролировать и держать в узде, тогда как крес­тьянин такому контролю под­давался значительно труднее. А с повышением его благосо­стояния и параллельно идущим ростом его независимости от государства, он от такого кон­троля вообще ускользал.

Это только «крестьянский» поэт Есенин мог от имени кре­стьян писать пошленькие слова:

С советской властью жить нам по нутру,

Теперь бы ситцу и гвоздей немного.

Нет, крестьяне добивались много большего, чем ситец и гвозди.

К началу НЭПа русская ин­теллигенция была· в большей части истреблена и растоптана. Остатки её, «лишенцы», ли­шенные каких бы то ни было прав, вернее, наделенные ми­нус-правами, совершенно без­защитные, запуганные и про­должавшие подвергаться терро­ру, никакой активной полити­ческой роли играть не могли.

Церковь тоже была разгром­лена. 12 аівгуста 1922 г. рас­стреляли митрополита Петро­градского Вениамина. Осенью того же года арестовали и зато­чили в тюрьму ЧеКа, ставшей к тому времени называться ГПУ, патриарха Тихона. В тюрьмах и ссылках находились 66 митро­политов, архиепископов и епис­копов. Сколько их было убито и замучено после октябрьского переворота, до сих нор не под­считано. Неизвестно и число убитых и замученных священ­ников и монахов. Церковь раз­лагали изнутри живоцерковни­ки в»о главе с Красницким, Вве­денским и другими, этими пер­выми чекистами в рясах.

Рабочий класс, сокративший­ся в численности почти вдвое, по составу стал другим. Старых квалифицированных рабочих осталось вряд ли больше чет­верти. Они пали в гражданской войне, вымерши от голода, бо­лезней и эпидемий, были рас­стреляны своей же «рабоче­крестьянской» властью или уш­ли с фабрик, переставших их кормить, в деревню и окрестьянились. Их место частично за­няли новые. Эти новые не име­ли навыков работы и опыта ор­ганизованности и поэтому в го­раздо большей степени зависе­ли от работодателя-государства, т. е. партии. Политической роли они тоже играть не могли.

Классом-гегемоном стало кре­стьянство. Побежденное, обе­зоруженное, оно не потеряло воли к сопротивлению. Несмо­тря на поражение, оно почув­ствовало свою силу и свое зна­чение в государстве. В 1913 г. доля сельского хозяйства рав­нялась приблизительно доле промышленности з народном хозяйстве — 49,7 и 50,3%. Те­перь доля крестьянства в на­родном хозяйстве превысила 80%. Да и само крестьянство составляло 80% населения. Крестьянство превратилось в силу, которой нечего было про­тивопоставить, нечем уравно­весить. Враждебность его но­вой власти была несомненна. И новая власть неизбежно долж­на была потонуть в крестьян­ском море. Как это произойдет, никто, конечно, не брался пред­сказать.

Так расценивали положение русские наблюдатели над со­ветской жизнью. И они были правы, если бы советская власть хоть в какой-то, даже небольшой степени руководст­вовалась нуждами и интереса­ми народа и страны. Но новой власти было и на страну, и на народ, «господа хорошие, на­плевать». Никаких моральных сдержек большевики не призна­вали. Партийная мораль дозво­ляла любое преступление. Не только дозволяла, но и вменяла в обязанность.

Только что убив и замучив миллионы людей, они готовы были продолжать убийства до бесконечности, лишь бы дер­жать строптивый народ в пови­новении, самим удержаться у власти и сохранить Россию, как базу мировой революции.

Деревня сделала попытку пе­ренести борьбу в политическую плоскость. Уже в 1922-23 гг.

крестьяне пытаются захватить в свои руки сельсоветы, но кон­ституция была составлена тан, что власть, вернее партия, мог­ла влиять на* весь избиратель­ный 'процесс — с выдвижения кандидатов и составления изби­рательных списков вплоть до отмены выборов в случае неже­лательных результатов (ст. 79 конституции). Кроме того, спе­циальные статьи конституции давали партии право лишить любого неугодного ей избира­тельных прав по политическим (ст. 23) или экономическим (ст. 65) признакам. Борьба бы­ла неравной и крестьянство ее проиграло. Но советская власть получила дополнительные до­казательства шаткости своего положения в деревне. Ей даже пришлось кое в чем уступить.

В 1924-25 гг. прошла волна нападений на селькоров — со­ветскую занозу в теле деревни. Уже в ноябре 1924 г. Верхов­ный суд постановил нападения на селькоров приравнять к контрреволюционным выступ­лениям и судить за них по зна­менитой 58-й статье. Как пра­вило, нападение на селькора, вне зависимости от результата, влекло за собой высшую меру социальной защиты — рас­стрел.

И наконец, в 1927 г. крестья­не, сняв урожай, перестали про­давать его государству. Вместо намеченных 5 млн. тонн было заготовлено всего немногим больше половины. В городах пришлось ввести карточную си­стему. В деревню, как во вре­мена военного коммунизма, бы­ли посланы «продовольственные и заградительные отряды. Опять мобилизовали бедноту, теперь под названием деревен­ского актива. В 1927-28 г.г., признают советские источники, заготовки хлеба» «производи­лись отчасти в принудительном порядке... Штрафы и конфис­кации... действительно практи­ковались...». Не только штрафы и конфискации, но и ссылки и расстрелы. Решительная схват­ка становилась неизбежной.

В октябре 1929 г. началась коллективизация. Деревня от­ветила стихийным и организо­ванным сопротивлением. Об этом организованном сопротив­лении советские источники го­ворят очень глухо. После нача­ла» коллективизации, главным образом, в 1930 г., ОГПУ лик­видировало «206 белогвардей­ско-кулацких подпольных групп в Московской области», «32 контрреволюционные организа­ции и 190 кулацких групп» в Нижнє- Волжском крае, «цер­ковно-монархическую организацию в Вятке», неназванное ко­личество «контрреволюцион­ных организаций кулаков и бе­логвардейцев» в Поволжье, Центрально-Черноземной области, в Сибири и на Северном Кавказе, «подпольную повстан­ческую организацию, имевшую ответвления в 180 населенных пунктах» на Дону и т. д.

Мы так привыкли к лжи офи­циальной советской печати, что и к этим данным относимся с недоверием, как к оправданию бесчеловечных жестокостей коллективизации. Но какие-то остатки Союзов и Братств тру­довых крестьян должны были сохраниться и выжить. Сохра­нилась также и память о вос­станиях и героическом сопро­тивлении крестьянства комму­нистическим завоевателям.

Как бы то ни было, но со­противление деревни заставило большевиков забить отбой. 2 марта 1930 г. появилась в газе­тах статья Сталина «Голово­кружение от успехов». Партия отступила, чтобы перегруппи­ровать свои силы. Но продол­жение боя было неизбежно. Пусть даже относительно сво­бодное крестьянство и само­державная партия сосущество­вать не могли. Вопрос стоял «кто кого». Передышку завое­ватели использовали, чтобы за­душить обнаруженное органи­зованное сопротивление.

Осенью 1930 г. наступление на деревню возобновилось и закончилось «ликвидацией ку­лака каїк класса». Опять были убиты или заморены голодом 10-15 млн. человек. Крестьян превратили в государственных батраков. Деревню взяли в стальные тиши. Всякое актив­ное сопротивление стало не­возможным. Остался только путь пассивного сопротивления и оно продолжается до сих пор.

На авансцену истории вышла партия. Она стала совершенно бесконтрольным и неоспори­мым владыкой и распорядите­лем жизни страны и народа. Переломив хребет крестьянству, она переломила хребет России. Страна и народ, обессиленные, обескровленные и скованные, лежали у ног завоевателя. Его произволу нечего было проти­вопоставить, нечем его уравно­весить.

И опять были уничтожены лучшие, самые крепкие духов­но и физически. С 1918 по 1922 и с 1929 по 1932 г.г. страна по­теряла 30-35 млн. человек, а если прибавить многочислен­ные жертвы террора в проме­жутке, то и много больше. За первые 15 лет большевицкой власти, не покрывающих даже жизни одного поколения, Рос­сия лишилась числа людей, раз­ного населению Франции того времени.

Но это был еще не конец. Истребление продолжалось. Каждый год, каждый день большевицкого владычества шло уничтожение лучших, уничто­жение тех, кто возвышался над серой массой безличной, даже в смерти послушной партийной скотинки, партийной нелюди. Каждый год, каждый день большевицкого владычества шло выпалывание пшеницы. Каза­лось, вся Россия превратилась в поле сорняков, остались толь­ко плевелы.

Но так только казалось. В первые века» христианства пра­ведники уходили спасаться в пустынях и лесах. Русским пра­ведникам пришлось спасаться в тюрьмах и концентрационных лагерях. И вместе с собой они увели туда правду и свободу. Когда государством управляют преступники и насильники, ме­сто свободных людей в тюрьме и в концлагере. «Тесна камера, но не еще ли теснее воля?».

И свершилось чудо. Чудо, которое мы, простые смертные, просмотрели, но которое от­крылось уже давно второму зрению поэта:

Россия тридцать лет живет в тюрьме,

На Соловках или на Колыме.

И лишь на Колыме и в Соловках

Россия та, что будет жить в веках.

А они? Те, кто не покори­лись, не склонили головы? Те, кто свободную смерть предпоч­ли жизни в неволе?

Нет в России города, села, деревни, где не тлели бы их кости. Нет места, не орошенно­го их кровью.

Они лежат безымянные, не оплаканные, не отпетые, не от­моленные.

Они оболганы, оклеветаны. Их — павших за нашу свобо­ду — потомки, вслед за их убийцами, называют бандитами.

Они — наша« гордость и вер­нейшая порука возрождения нашего народа и нашей родины - забыты. Они стали запеча­танной страницей, белым пят­ном в нашей истории.

Не могу... Не могу поверить, чтобы их жертва оказалась на­прасной. Чтобы их подвиг ос­тался бесплодным.

О них уже вспоминают. О них еще вспомнят. Их подвигом вдохновятся.

И настанет день, когда на высоком и святом месте, откуда они будут видны всей России, встанут рядом белый первоисходник, ижевский рабочий и тамбовский крестьянин. Вста­нут и будут охранять в веках нашу свободу.

Библиография

КНИГИ И СБОРНИКИ

Г. Аронсон — Россия в эпоху революции. Нью Йорк 1966.

«Борьба большевиков за уста­новление и упрочение советской власти в Петроградской губернии

(1917-1918)». Ленинград 1972.

«Борьба рабочих и крестьян под руководством большевицкой пар­тии за установление и упрочение советской власти в Тамбовской гу­бернии (1917-1918 годы)». Тамбов 1957.

Е. Виллахов, А. Карнит — Ле­гендарная быль. Рига 1971.

М. Вишняк — Черный год. Па­риж 1922.

Всесоюзная перепись населения 17 декабря 1926 г. Издание ЦСУ СССР. Москва 1928.

А. Гиндин — Как большевики национализировали частные банки. Москва 1971.

Д. Голинков — Крах вражеского подполья. Москва 1971.

Д. Даїлин — После войн и рево­люций. Берлин.

Ген. А. Деникин — Очерки рус­ской смуты. Пять томов. Париж — Берлин 1922 — 1926.

Десятый съезд РКП (б). Стено­графический отчет. Москва 1963.

Из истории ВЧК. Сборник доку­ментов. Москва 1958.

Из истории гражданской войны в СССР. Сборник документов. Три тома. Москва 1960 — 1961.

М. Ирошников — Создайте со­ветского центрального государст­венного аппарата. М. — Л. 1966.

История гражданской войны в СССР Пять томов. Москва 1936 — 1960.

История латышских стрелков. Рига 1972.

Г. Кирдецов — У ворог Петро­града. Берлин 1921.

А. Куприн — Памятная книжка. Сборник «Скорбь земли родной». Нью Иорк 1920.

Латышские стрелки в борьбе за советскую власть в 1917-1920 го­дах (воспоминания и документы). Рига 1962.

М. Лацис (Судрабс) — Два го­да борьбы на внутреннем фронте. Москва 1920.

Lorimer — The population of the Soviet Union. Geneva 1946.

Марковцы в боях и походах за Россию. 1917-1920. Два тома Па­риж 1962 — 1964.

С. Маслов — Россия после че­тырех лет революции. Париж 1922.

С. Мельгунов — Белое движе­ние. Рукопись.

С. Мельгунов — Гражданская война в освещении П. Н. Милюко­ва). Париж 1929.

С. Мельгунов — Красные тер­рор в России. Берлин 1924.

С. Мельгунов — Чайковский в годы гражданской войны. Париж 1929.

П. Милюков — Россия на пере­ломе. Два тома. Париж 1927.

«Незабываемюе». Воспоминания. Москва 1961.

Проф. С. Прокопович — Народ­ное хозяйство СССР. Два тома. Нью-Иорк 1952.

Б. Соколов — Большевики о большевиках Париж 1919.

П. Сорокин — Современное со­стояние Роюсии. Прага 1923.

П. Софинов — Очерки истории Всероссийской чрезвычайной ко­миссии. Москва I960.

А. Спреслис — Латышские стрел- ми ш страже завоеваний октября. Рига 1967.

Л. Троцкий — Как вооружалась революций. Мошва 1923 — 1924.

С. Фещкжин — Великий октябрь и интеллигенция. Москва 1972.

Д. Шелестов — Борьба за власть советов на Алтае. Москва 1959.

И. Штейнберг — Нравственный лик революции. Берлин 1923.

и др.

ПЕРИОДИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ

Архив русской революций. 22 то­ма. Берлин 1922 — 1937.

«Весгпкик русских ветеранов Ве­ликой войны». Сан Франциско, Ка­лифорния.

«Военная наука от революция». Журнал. Москва.

«Война и революция». Журнал. Москва.

«На чужой стороне». Жуїрнал. Берлин — Прага «Современные записки» Журнал. 70 книг. Париж 1920 — 1940.

«Экономический вестник». Жур­нал. Берлин.

ОТВЕТ «ВИЛЕНСКОМУ ВЕСТНИКУ»[1]

Что вам притча сия на земли Исраилеве глаголющим: отцы ядоша терпкое, а зу­бом чад их, оскомины быша ... И речете: что яко не взя сын не правды отца своего, поие- же сын правду и милость сотвори, вся зако­ны моя соблюде и сотвори я, жизнию поживет. Душа же согрешающая та умрет: сын не возмет неправды отца своего, и отец не возмет неправды сына своего: правда праведного на нем будет, и беззаконие без- законника на нем будет.

Кн. npop. Иезек. гл. II, ст. 2, 20.

Статья, напечатанная в «Виленском Вестнике» на польском языке в №№ 34, 35 и 36 по поводу возражений на мнение г. Соловьева о казачестве, напечатанных мною в «Современнике» прошлого года, побуждает меня высказать несколько слов в свою защиту против несправедливых обвинений, какие мне там делаются. Критик г. Тадеуш Падалица обвиняет меня: 1) в неприязни к полякам, 2) в патриотическом пристрастии к козакам и даже в возведении их до апотеозы; 3) в непонимании фактов, и наконец 4) в попирании религиозных и нравственных истин.

Г. Падалица нападает не только на мое возражение против г. Соловьева, но не · оставляет также «Богдана Хмельницкого», напечатанного мною прежде, и сказавши, что я как малорус возвел в апотеозу козачество в упомя­нутом моем сочинении, критик впоследствии в той же статье выразился, что в прежних моих трудах я смотрел на поляков <<из-подлобья>>. «Его история Богдана Хмельницко­го, — продолжает г. Падалица, — уже носит зародыш не­удовольствия ко всему и очевидные следы грызения цепей. Не станем входить, природное или притворное это у него свойство, но тогда поразил нас ржесточенный инстинкт, го­товый употребить кулак для убеждения, если бы кто-ни­будь не убедился словами. Мы уже видели отчасти, что взгляд почтенного профессора не отличается расположени­ем к нам».

 Что до замечаний, касающихся собственно Хмельницко­го, то этими голословными суждениями и ограничиваются все замечания. Потому я не могу входить с г. Падалицею в подобные объяснения, не зная, на что именно он указы­вает в моем сочинении. Одно только, что носит признак попытки подтверждения мысли фактом — это следующие слова в той же статье: «г. Костомаров находил истинное наслаждение, давая услышать силу холопьяго кулака на шляхетской спине и с особенным сочувствием злобной иро­нии рассказывал, как Хмельницкий принимал послов Речи- Посполитой в Переяславле, подчивая их водкой.» Взгляд г. Падалицы на мое историческое сочинение я уже слышал не первый раз от поляков; он был высказываем очень часто, и между прочим в заграничных польских периодических из­даниях еще с большей резкостью и с большею несправед­ливостью. Точно также я имел много случаев слышать подобные отзывы словесно от гг. поляков-патриотов. Такое всеобщее мнение могло бы действительно меня смутить и заставить уверовать в собственное пристрастие к одной и недоброжелательство к другой стороне, выраженных если не в исторических данных (едва ли кто-нибудь может убе­дить в несуществовании того, что существует), то по край­ней мере в тоне рассказа; но совершенно противное удавалось мне слышать и читать (между прочим в статьях гг. Максимовича и Зернина) от малороссиян и русских. Тогда как поляки обвиняют меня в недоброжелательстве к ним и в пристрастии к козакам, малороссияне и даже ве­ликорусы недовольны моим пристрастием к полякам и недостаточным сочувствием к малороссиянам. Такое противо­речие во взглядах утешает меня, показывая, что мне уда­лось не угодить патриотам на той, ни другой стороны и даже озлобить против себя и тех и других. Тем более от­радно для меня, что люди, не вносящие патриотизма в на­уку, не обвиняли меня ни так, ни иначе. Патриотам малороссиянам хотелось бы, чтобы их старый козацкий гет­ман и его полковники были чем-то вроде греческих полубо­гов, благоприятными витязями, борцами за священное знамя веры и отечества, образцами для подражания; а вра­ги их поляки были бы все наголо злодеи, тираны; первые должны быть изъяты из слабостей, пороков и недостатков века и времени, вторые — лишены всех добрых свойств человечества и природы... С другой стороны поляки патри­оты хотели бы, чтобы все дурные стороны, какие являлись в жизни польского народа, стороны впрочем извиняемые веком, были замазаны, заглажены, а выставлены одни хо­рошие, да притом преувеличенные, и чтобы, прочитавши историю борьбы козаков с поляками, справедливость непре­менно оставалась на стороне последних. Очень рад, что ни те, ни другие не находят в моем сочинении чего им нужно.

Для польских патриотов вообще указать на что-нибудь темное в их прошедшей истории, значит смертельно оскор­бить живущих. Они как будто думают, что когда мы пишем об их отечестве, то непременно оставляем подразумевать что-тр другое между написанными строками. Они оскорб­ляют даже, если мы говорим об их предках без некоторого- раболепства. Если бы писатель, работающий над средневе­ковой историей Франции, стал изображать варварства, ка­кие производились в XIII веке над альбигойцами, трудно было бы отыскать француза, которого национальное чувст­во оскорбилось бы этим и побудило бы обвинять чужезем­ного писателя, будто бы он смотрит из-подлобья на всех французов, не только давно умерших, но и на живых! Не обидится француз, и не сочтет оскорбителем своей нацио­нальности историка, который бы в самых ярких чертах изо­бразил ужасы варфоломеевской ночи. Не примет за оскорбление своей народности итальянец описание всех подробностей развращения и злодейств в Италии XVI и XVII веков. Отчего же поляк теперь живущий обижается, раздражается, когда осмеливаются исторгнуть из историче­ской могилы темные стороны прошедшего Польши в XVII веке? Не знаем: но не можем не пожалеть о таком неуте­шительном явлении. Видно даже, что эти господа не могут себе представить тех, против которых поднимаются, иначе как с предрассудками собственного патриотизма, подобные в своем роде тем, какие лелеют в груди некоторые поляки к своей старине.

Выражение г. Падалицы, будто бы в моем сочинении я показываю оправдание употребления кулака, в случае не­возможности уладить словами, более чем несправедливо, — оно оскорбительно. Я прошу г. Падалицу указать в мцем сочинении «Богдана Хмельницкого» такие места, из кото­рых он возымел о взгляде-моем это мнение.

Обращаюсь собственно к статье моей, по поводу которой написано польское возражение. Г. Падалица изменяет точ­ный смысл вопроса о поводах бегства козакав в степи. Мне­ние г. Соловьева о том, что казак был синоним разбойника, относит он к первым зачаткам козачества в конце — XV (?) и в. XVI веке, и то, что я'говорил об увеличении массы козакав бегством народа от утеснения со стороны панов, не подходит у него ко времени. Но в самом деле у меня с г. Соловьевым речь идет вовсе не о XV и не XVI веке, а о XVII, именно о той эпохе, когда уже русский народ всту­пил в борьбу с Польшею и козачество сделалось выражени­ем народного стремления к борьбе с польским строем. Вся статья г. Соловьева обнимает преимущественно события этой эпохи, а не прежних лет. Что до состояния казачества в XVI веке, ранее открытой борьбы его с Польшею, то едва ли г. Падалица (сколько можно судить по. его статье) мо­жет представить в подробности тогдашние отношения коза­чества и способ его действия: о тогдашних временах вообще господствует глубокая тьма.

Во множестве памятников, хранящихся в Публичной Библиотеке, до сих пор не удалось нам найти почти ничего, что бы объясняло внутреннюю и внешнюю историю казаче­ства до унии. Только несколько эпизодических повествова­ний у польских историков, да краткие и не вполне отчетливые известия у малороссийских — почти все, чем приходится ограничиваться. Было ли козачество в эти бо­лее старые времена незначительно в сравнении с тем обра­зом, в каком блеснуло во всемирной истории впоследствии, находилось ли, так сказать, в зародыше, или же уже тогда оно представляло в себе развитое самостоятельное тело, это . надлежит еще подвергнуть старательному историческому исследованию. Достоверно лишь то, что смутная эпоха са­мозванцев потрясла в России все основания прежнего по­рядка и более всего способствовала усилению казацкой стихии. Но как бы то ни было, с чего г. Падалица взял, будто я показываю аристократическую претензию «устранения генеалогического древа, защищая одно из самых де­мократических обществ,· какие когда-либо существ ов али?>> Откуда берет он, что я хочу дать «легитимацию» козачест- ву, что я как будто хочу во что бы то ни стало доказать, что напрасно упрекают козаков в том, будто они состави­лись из разбойнических шаек? Дело шло вовсе не о перво­начальном происхождении казаков, а о составе их, о характере и значении в народной жизни в XVII веке, когда они вступили на историческое поприще в связи с народом. Напрасно г. Падалица думает, что мы имеем те же пред­рассудки генеалогии, какие существуют у поляков. Мы вов­се не стыдимся ни Павлюков, ни Наливаек, ни Кармелюков, ни Тараненок: напротив, если эти люди явля­лись в дикой варварской форме — все-таки то были люди, проявлявшие собою (хотя неудачно) выражение того, что было затаено в народном сердце — нет, мы не стыдимся безусловно этих людей, в каком бы ужасном виде они не представлялись. История нам показывает, что вор, разбой­ник, бродяга, заклейменные презрением, нередко сделались такими именно потому, что не могли ужиться в чадном душегубительном воздухе, исполненном господства произ­вола, и наконец, не зная исхода и не воспитавши в себе понятий, отличных от тех, среди которых взросли, являют­ся не с иным чем, как с тем же, от чего убегали, только в иной сфере, с другою обстановкою. Бесчеловечный предво­дитель малороссийских, гайдамак в сущности то же, что польско-русский пан, которого канчуки довели мужиков до гайдамачества. Новые пути в обществе пролагаются не ско­ро, и чаще всего те, которые убегают из обществ а, стано­вятся во враждебное к нему положение, или ограничивают одной деятельностью в отрицательной сфере, или идут по прежней дороге и подчиняются тем же предрассудкам, ко­торые заставили их враждовать с обществом. Но в сущно­сти ни в первом, ни во втором случае они не только не хуже тех, против которых в начале объявили войну, но еще лучше, особенно до тех пор, пока не показывают попыток облекать своих действий- в законные формы. Произвол пана вызвал произвол гайдамака. Но произвол пана говорил, что он вовсе не произвол; он называл себя правом, иногда даже божественным, тогда как произвол гайдамака, по крайней мере в начале, не прибегал к этому лицемерству, призна­вая себя произволом, сознавал, что достоин виселицы, то­пора или кола. Для нравственного чувства порок отвратительнее под личиною добродетели, чем в своем об­наженном виде. Произвол легализированный вызывает про­извол беззаконный, стремящийся ниспровергнуть первый. Но пусть не подумает г. Падалица, что мы разумеем здесь одну польскую историю и польских панов. Отчего бы, по какой бы причине люди ни вырывались из общества, часто в этом расхождении с обычным ходом жизни лежит заро­дыш стремления к чему-то лучшему. Этому доказательст­вом может служить то, что и теперь тяжкие преступники, крупные воры, хитрые мошенники, жестокие разбойники бывают люди с дарованиями. Посредственность довольству­ется существующим, но то, что одарено высшими силами, ищет перемены, новой жизни. Разбойник часто бывает че­ловек гораздо высшей натуры, чем мирный гражданин, спо­койно поедающий плоды своих честных трудов; та же натура, которая при известных общественных условиях явилась разбойником, — при ином, более счастливом строе общества является руководителем общественной жизни в той и в другой сфере. Еще Божественный Искупитель нау­чил нас отделять порок от порочного, убегать поступка, но судить снисходительно и более сожалеть, чем ненавидеть того, кто совершает такой поступок. Поэтому нельзя ста­вить пятном народу или обществу происхождение его от разбойничьей шайки. Да и вообще, разве можно ставить народу или обществу в вину какое-нибудь происхождение? Если г. Падалице показалось, будто я стараюсь доказать более честное происхождение козаков, то он ошибается так же точно, как он ошибается, будто бы я имел какой бы ни было патриотический повод представлять козаков в лучшем свете, а не в том, в каком рисовать их побуждают поляков патриотические наклонности.

Г. Падалица говорит: <<не понимаем, зачем г. Костома­ров хочет прикрыть козачество такою легитимациею? Он мог лучше поступить, припомнивши для параллели начало римлян и перестать краснеть за себя>>. Никто, г. Падалица, не думает легитимировать и еще менее возводить к генеа­логическому древу, как вы выражаетесь, казачества. Как и откуда бы ни явилось козачество вначале, взгляд на его значение в XVII веке не зависит от этого. Но г. Падалица не прав, касаясь некстати и образования казачества; охота разбойничать, свойственная неустроенным или потрясен­ным обществам, может быть, и входила в побуждение к образованию козачества, но естественно не могла быть единственною его причиной, потому что разбойничество бывает в жизни народной явлением только временным, случайным, явлением преходящей необходимости, а не ка­ким-либо продолжительным качеством. Г. Падалица забы­вает, что существование воинственного общества на юго­восточных пределах Речи Посполитой возникало необходи­мо от соседства с татарами; гражданственность первой должна же была быть охранена от последних.

Приведя ошибочное мнение Бантыш-Каменского, отно­сящееся только к одним запорожцам, г. Падалица говорит: <<и когда существовали такие понятия в козачестве, то мож­но ли утверждать, что козаки выражали собой лучшую часть народонаселения?» Бантыш-Каменский, имеющий свои заслуга в истории; как первый, показавший на свете деяния Малороссии, вовсе не такой авторитет, чтобы, при­ведя из него место, говорить, что такое мнение существо-. ‘вало и вообще всеми принималось за истину. Да если бы оно и признавалось за истину, то и тогда не уничтожает возможности обличать недостатки его. Неужели то, что Бантыш-Каменского «нельзя заподозрить в приязни к по­лякам», дает его суждениям о козачестве полную веру? Не­ужели достоинство той или другой стороны в истории козачества должно измеряться расположением или нераспо­ложением историка к полякам?

Пора бы, право, расстаться с предрассудками, понужда­ющими поляков видеть во всяком историческом представ­лении времен прошедших непосредственное отношение к настоящему. Нет ничего неуместнее, как употребление слов: мы, наше, нас, у нас, когда дело идет о временах отдаленных от нашего времени на два или на три века. Это своего рода донкихотство, как и всякое другое, приводит к самым ребяческим воззрениям. Как преимущественно ари­стократический народ, поляки с трудом могут освободиться в своих исторических суждениях от аристократического об­раза мыслей: для них все, что касается предков, касается их самих; прошедшее живет с настоящим: для нас, русских, это не только неуместно, но даже смешно. Нам более, чем им, понятно, что преступление не только прапрадедов, но и родных отцов не кладет пятна на правнуков и даже на детей. У нас слово мы относиться может только в настоя­щем; что было — то былью поросло, мертвые никак не мы, и поэтому сколько угодно и как угодно говорите о них — это все до нас не касается; они за то и отвечали бы, да отвечать уж некому, а нам за них отвечать чего ради? Можно судить о них хладнокровно. Хороши ли они были — нам от этого не легче. Дурны ли, — это' не кладет стыда на нас, лишь бы нас в дурном нами самими совершенном не уличили. В этом отношении у малороссиян есть еще тень предрассудков, оставшаяся от времени соединения с Польшею, тень исторического суеверия, еще не вполне ра­зогнанная светом практического смысла, и это-то историче­ское суеверие побуждало некоторых негодовать, когда с героев козатчиньГ снимали апотеозу. Г. Падалица, называя' козакав «демократическим обществом, какое когда-либо су­ществовало», замечает, что .поляки однако имели на него влияние и «uszlachetniii» его; эта мысль его справедлива, это ушляхетнение и было причиною, что казацкое обще­ство не могло дать дозреть в себе тем завязям, которые обещали было такой богатый урожай; с другой стороны на­родное чувство не допустило созреть и этому ушляхетне- . нию. Народные массы действуют инстинктивно; зато редко ошибаются, когда дело коснется до их судьбы. Иногда то, что может показаться плодом невежества, предрассудков, что может мыслителя, мало вникающего в глубину вещей, побуждать к негодованию, — к сожалению, бывает следст­вием вполне разумного народного чувства и того прямого здравого ума, который без силлогизмов, без продолжитель­ной умственной работы видит предметы ясно и идет к ис­тинной цели, минуя всякие окольные пути. Вот в истории являются люди, стоящие по понятиям выше своего народа, люди, по-видимому, искренно желающие добра своим со­отечественникам, люди, обещающие им в будущем благополучие, свободу, довольство, силу — люди, готовые отдать жизнь на служение своему народу — и этот народ топчет их, обвиняет в эгоизме, считает их врагами своими, воздает им зло за добро, поругание за уважение, погибелью за желание спасения. Вникните поглубже, и вы увидите, что масса не так неправа, как кажется; масса сразу чувст­вует и уразумевает, что эти непризванные благодетели го.,. товят ей то, чего она не хочет, и что для ней будет впоследствии злом. В истории южной Руси попадается та­кая страница, подобных которой можно насчитать много и в истории каждого народа. По смерти Богдана Хмельниц­кого кружок значных людей, возвышавшийся над массою образованностью и разумными понятиями о гражданствен­ности, составил проект организования козацкой украйны в образе республики, федеративно соединенной с польскою короною и великим литовским княжеством; заключен зна­менитый гадячский договор. Читая его, вы найдете в стать­ях его так много хорошего, так много обличающего светлый ум и широту взгляда составителей, что станете невольно сожалеть: зачем это не состоялось? Зачем народ один из этих благодетелей своих прогнал, других перебил? Зачем народ не понял всего нравственного достоинства независимости, гражданской свободы и просвещения, обещаемых этим договором? Как не соболезновать о невежестве массы, помешавшем исполниться таким благим намерениям? Как не пожалеть о судьбе людей, столь ужасно расплатившихся за превосходство своих понятий и своего образования? — А между тем, присмотревшись к делу поближе, найдете, что народ не совсем неправ, и в своем невежестве масса видела дело яснее, чем этот образованный кружок ее руководите­лей. Масса поняла по инстинкту, что с осуществлением благих намерений своих передовых людей она останется в тяжком проигрыше, точно, так, как осталась в проигрыше после присоединения к Польше, когда выиграли безмерно из нее те, которые образовали высшее сословие. Масса не обольщается внешними признаками свободы и предпочита­ет незначительное облегчение своей судьбы обширным обе­щаниям, которые в самом деле чем приманчивее для человеческих желаний, тем меньший круг людей удовлет­воряют — насчет большинства. Масса поняла, что гадячский договор заведет ее в теснейшие оковы, что, даруя свободные права в таком объеме, в каком они по самому существу своему могут простираться к единственно на из­бранных судьбою, и следовательно способствовать образова­нию и укреплению привилегий высшего класса, постановления этого договора не только возвратят народ к прежнему рабству, от которого он недавно освободился с таким кровопролитием, но еще приведут его к более безвы­ходному состоянию, по известному изречению: и будут по­следние горше первых. Каково ни будет грядущее состояние народа под властию московскою, народ вес клонился к ней, пренебрег всеми признаками, которые выставлялись ему передовыми людьми; он надеялся, что во всяком случае судьба его будет лучше того, что ожидало бы его при вож­деленном развитии свободы, обещаемой гадячским догово­ром. В Московии видел народ орудием своего ограждения власть, которая необходимо должна была представляться в народном воображении апотеозою справедливости, тем бо­лее, что будучи властию единого, представлялась в проти­воречии с властью многих, слишком испытанною этим народом. Народ скорее перенесет капризную тиранию Ива­на Грозного, считая ее напущением Божиим, и покорится суровой расчетливости державного кововводителя, и свык­нется с новизною, чуждою его дедам, зная, что все, что ему не по нраву, исходит от верховной власти, которая в свою очередь истекает непосредственно от Бога; народ не входит в доказательство причин своих бедствий: так Богу угодно, так, видно, на свете устроено — этих ответов достаточно ддя успокоения совести. Как бы ни страдал человек массы от близких к нему лиц, облеченных властию, но для него то утешение, что есть где-то далеко на земле существо, которое печется о всех, подобных творцу небесному, кото­рое хотя может не знать всех злоупотреблений, какие до­зволяют себе его подчиненные, но если бы увидело, то оказало бы справедливость обиженной стороне. Напротив, в такой стране как Польша, где одна небольшая часть на­родонаселения пользуется правами в объеме, превышаю­щем круг, необходимый для общественной связи, а другая, наибольшая, порабощена первой, там в голове человека массы, простолюдина, не могло образоваться такого успоко­ительного ответа, приписывающего несчастия свои той вы­сшей воле, которая по своему превосходству над ним и неизвестности для него не подлежит ни чьему рассмотре­нию и обязывает терпеть в безмолвии, благословлять за посылаемое горе и считать спасительным для себя то, что кажется с виду погубляющим. Царь Московский был един; панов польских было много; царь был далеко — паны в глазах народа; жизнь царя для народа являлась в благодат­ном светлом тумане; в жизни пана выказывалась идея силы во всем противоречии с образом жизни массы. При самом начале восстания Хмельницкого, народ искал опоры против панов в польском короле и не нашел ее в нем; мудрено ли, что он находил в царе московском то, чего искал прежде и не нашел в короле польском, мудрено ли, что он был дово­лен этим? Элементы, какие нашел он в московском мире, удовлетворяли его более польских, под влиянием которых ему было душно, и которые, по выражению гг. современ­ных поляков, его uszlachetniali.

Нам указывают на то, что польскими учреждениями до-' рожили малороссияне. Но кто ими дорожил? народная мас­са? Совсем нет. Ими дорожили те из народа, для которых было приманчиво и выгодно образование привилегирован­ного сословия, когда они сами думали в нем уместиться. Г. Падалица говорит: <<для чего г. Костомаров не хочет ви­деть того, что ни Хмельницкий и никто другой после него не желали ничего сверх того, что им предоставили права и привилегии? Их восстание не имело целью насильственного домогательства новой свободы, но исполнение того, что им дано. Брань была не за приобретение нового, а за утрату старого». Нет, — отвечу я г. Падалице, я и хочу это видеть и вижу; но дело в том, что и Хмельницкий и другие после него носили в себе этого благородного «uszlachetnenia», о котором нам возвещают гг. поляки в похвалу своим пред­кам, а потому самому расходились с требованиями массы. В козацкое сословие вообще внедрялся этот элемент <<uszlachetnenia>>, между козаками являлись люди, которых соблазняло завидное положение польского шляхтича: они хотели самое козачество превратить в шляхетство, в при­вилегированный класс, возвышенный особыми правами над остальною массою, и вместе с тем поработить себе эту мас­су. Но сочувствовал ли этому народ и мог ли он этому сочувствовать? Нигде так резко не высказывалось с одной стороны это «uszlachetnenia», с другой — вся ненависть против него народной массы, как в обстоятельствах, пред­шествовавших Черной Раде и сопровождавших эту народ­ную трагедию, это самое поучительное явление в истории Южной Руси. С одной стороны, партия значных продолжа­ет дело Збровского договора, дело Выговского, «uszlachetnenia»; с другой — хитрые честолюбцы отгадали народные желания и воспользовались ими для своего лич­ного торжества. Нужно ли подробно толковать, что хочет этот народ? Нет, лучше скажем, чего он не хочет; ОН- не хочет — «uszlachetnenia», прав одних над другими, обога­щения немногих, не хочет, чтобы «кармазинник, значный>> свысока смотрел на бедного наймита в «сиряке» и в <<лычаках>>; он не хочет, чтобы его собрат был избавлен от побо­ев, в то время когда бьют других; лучше пусть, если бьют людей, то всех равно бьют: он не хочет, чтобы один себе позволял то, что запрещается другому; не хочет, чтоб один освобождался от произвола, а другой подлегал ему; пусть лучше все равно подлегают. Он ненавидит закон, ибо этот закон составлен немногими в ущерб многих; нет, пусть лучше будет безграничная воля одного над всеми, — и вот этот народ с таким отвращением к uszlachetnenia добродуш­но обольщается коварными обещаниями Бруховецкого, ко­торый прикрывает свои эгоистические замыслы с одной стороны, угождением народному чувству, с другой, при­творною преданностью царю. Голос боярина именем царя решает дело, ибо народ в образе царя сознает ту высочай­шую правду, которая, будучи отражением на земле высшей небесной правды, подводит всех под один уровень. Мысль, что перед царем все равны — нравится народу. Боярин, воевода, дьяк, подьячий могут наложить на народ тяжелые руки, но эти руки для него все легче шляхетских; утеши­тельно по крайней мере сознавать, что есть на земле дру­гая, высшая рука, которая тоже может налечь и на них; — есть владыка и судия, перед которым привилегированное лицо так же ничтожно, как перед этим лицом последний посполитый. Народ имеет право спросить воеводу, дьяка, всякого царского человека — кем ему дано такое право над ними, и тот отвечает: царем. Он не сам собой действует, следовательно, он в сущности то же, что и простолюдин; царь может и этого последнего восставить от гноища, а первого обратить в прах, слабого восставить, сильного по­топтать. Напротив, что скажет простолюдину шляхтич, паи, если у него спросят отчета, на что он укажет? На право, закон, на обычай; но что это другими словами, как не облечение в легальную форму произвола того самого, кто порабощает народ? Этот народ видит в шляхтиче, в пане человека себе подобного и который хочет быть выше других и давит других. Разумеется, это оскорбительно. Пусть бы еще в старину до революции при прежних панах, тогда по крайней мере производило магическое действие, хоть до некоторой степени, слово древность. После того, как холоп решился поднять на эту древность свою новооб- тесанную дубину — каким священным атрибутом, в глазах толпы, мог украсить козак свои претензии стать посреди народной массы в роли польского шляхтича? А между тем эту претензию имели Хмельницкий, Выговский, Дорошен­ко и Мазепа — и всем им народ не сочувствовал, как толь­ко проявлялось это желание. Хмельницкий более других склонялся то на ту, то на другую сторону; Хмельницкий нередко являлся народным человеком, и потому народная память простила ему, забыла многое, чего не забудет исто­рия; за то не забыла других эта народная память и сопро­вождает имена их эпитетами изменников в песнях и преданиях.

Эпоха Мазепы была последним движением в пользу этого «uszlachenenia», которое даровала Южной Руси Поль­ша. А как принял его народ? Был ли Мазепа хуже других? Достоин ли он в самом деле более позорной памяти, чем другие? Не думаем, если судить его намерения. Заклеймен­ное проклятием в свое время, это несчастное историческое лицо невольно возбуждает к себе историческое сострадание, если можно так выразиться. Дитя «uszlachenenia», воспи­танник польской образованности, старик этот не мог иначе вообразить себе в грядущем благоденствия своего отечества, как в ’форме, приблизительной к гадячскому договору. А между тем в отношении Малороссии он действовал искрен­но, по-своему. Он хотел независимости и свободы своего отечества. Он виноват тем, что не понимал, что украин­ский народ вовсе не нуждается ни в независимости, ни даже в свободе — равноправности и правды искал он, а не свободы — ибо свобода в то время иначе не понималась и понимаема быть не могла, как только в смысле права одних пользоваться тем, чем не могут другие. Идея той правды для всех, которой желал народ, — являлась для народа все еще не иначе, как в образе царя, святом образе царя, су­дии, владыки,.воздаятеля доблестным. Идеал народа, неяс­ный в подробностях, олицетворялся, в его воображении, монархиею российскою; вот почему народ массою пошел за Петром, вот почему он терпеливо сносил все то, что нале­гало на него впоследствии. Худо бывало, а все-таки хуже, гораздо хуже, казалось ему «uszlachetnenia». Конисский в своей приторной истории, с трудом скрывая тайное добро­желательство к замыслу Мазепы, уподобляет тогдашних малороссиян диким американцам, за то, что будто бы они ополчились на пришедших к ним на помощь шведов, со­блазняясь тем, что они ели в середу и пятницу скоромное! Какая ложь! Ведь не соблазнились же казаки общением с татарами и турками? Нет; не середы и пятницы вооружили против шведов народную массу, а сознание, что Мазепа, шляхтич душою, не доставит Малороссии ничего, кроме не­навистного для нее панства на польский образец, от кото­рого она освободилась с таким кровопролитием.

Последние минуты Мазепы выказывают его душу· и очень трогательны и поучительны. Сжигая свои бумаги, он говорил: «пусть я один буду несчастлив, а не те, о которых враги мои не знали и не подозревали; я хотел устроить счастие моему отечеству, но судьба судила иначе на неве­домый конец!» В эти минуты, когда человек самый лживый говорит правду, сказанное Мазепою смывает от него, до известной степени, ругательства, которыми заклеймили его современники. Старик, заботясь о Спасении своих едино­мышленников, сознает с одной стороны чистоту своего на­мерения, с другой — суету его, несбыточность, сознает, что его отечеству суждено другое что-то! Не то, чего мог он ожидать близорукими глазами: нет... неведомое.

Как много и правды и поэзии в этих незабвенных сло­вах последнего из деятелей южнорусской истории XVII ве­ка, этой кровавой гетманщины, этого периода стремления к образованию на юга-западе России независимого государ­ства с польскими началами политического и гражданского строя, стремления, которому осуществиться помешало не только столкновение неблагоприятных политических обсто­ятельств, но еще совершенное нежелание массы народной! Что касается до личности самого Мазепы, то она еще ожи­дает беспристрастной историщ которая бы изобразила его, не подчиняясь отнюдь влиянию взгляда, извинительного в первой половине XVIII века, но неуместного теперь, когда споры порешены, все улеглось, все прошло, былью поросло, и настала пора вести давно забытые события в колею дей­ствительности.

Все это я привел здесь, чтобы представить г. Падалице, что масса южнорусского народа не получила благодеяний от Польши, за которые требуют от нас благодарности поля­ки за наших предков. В опровержение моего мнения, г. Падалица может указать мне на те следы образованности, которые проявились в XVII веке в киевской академии и при посредстве малороссиян вошли в общее русское образова­ние. Здесь взгляд его будет на своей стороне иметь долю истины, но не следует забывать, что у нас идет речь о массе народа, оставшейся за пределами влияния этого об­разования.

Г. Падалица говорит: «желательно, чтобы исторические писатели смотрели на историю нашу с высшей точки зре­ния. Хищения и негодования за частые злоупотребления давно уже утроили расчет между экономом и хлопом. Раз­дувать ту самую кучу угольев, которую время покрыло пеплом, — значит протягивать в бесконечность племенные ненависти и держать в напряжении побуждения черни, ко­торые бы привели ее, в эпоху разнузданности, до тех пор поступков, как в былое время. Это не призвание историка, которого священная обязанность есть давать беспристраст­ный суд и называть вещи их настоящими именами. Пусть г. Костомаров захочет только оставить похвальбу и досад­ливость, и убедиться, что учреждения Речи Посполитой, эти основы каждого политического тела, никогда не за­граждали Украине дороги к развитию народной жизни, бы­ли благородны и мудры, а их портило только приложение к делу>>. Не спорю против благородиости и мудрости поль­ских учреждений, — пусть они будут не только мудры, но хоть премудры; но то несомненно, что народ в Украине их не желал и противился всяким попыткам строить на них общественное здание. Г. Падалица ошибается, обвиняя ме­ня в том, будто я раздуваю уголья, давно покрытые пеп­лом, одним словом, тогдашнюю народную ненависть. Что же делать с историею? Где же правду деть? Шила в мешке не утаишь. Г. Падалица, написавши в трех нумерах «Ви­ленского Вестника» возражение, не опровергает однако фактически того, что я говорил, а сводит речь на проис­хождение козаков, о чем я не толковал с г. Соловьевым, соглашается со мною в значении, какое имели козаки для народа по симпатии к ним народных масс, соглашается и в том, что козаки, при других, как я сказал, обстоятельствах, были способны и к организации государства, и в том, что приведеиные мною слова Хмельницкого: согрешит князь, урижь ему шею; согрешит козак — и ему тежь зроои, ото буде правда, — превосходно выражают идею справедливо­сти, тогда как приведеиная мною же польская пословица: chlopa na pal, panu nic, szlachcica na weze изображает нера­венство сословий перед лицом закона; признает справедли­вость того, что народ терпел от своевольства официалистов и урядников (а не шляхты? Боже сохрани!), признает, что в Польше господствовала полная необузданность и безуправность. В чем же опровержение? За что же нападает на меня г. Падалица? Ему хочется доказать, что виною были злоупотребления, а не права (хотя на это у нас тоже есть в запасе пословица, говорящая, что польские права походят на паутину: овод пробьет сквозь них, а муха пропадет, bak sie przebije, а mucha ginie), что, напротив, польские права и учреждения были превосходны. Что же? поздравляем с этим г. Падалицу и всех польских патриотов. Для них же лучше. Да нам-то что до этого! Да и нашей истории с этим нечего делать! Пусть себе эти права и учреждения будут мудрее всех прав в мире, довольно с нас того, что сам г. Падалица, признавая их мудрость и благородство, сознает, что исполнение их никуда не годилось. Вот ни дать ни взять наши московские славянофилы с старою московскою Русью (которую они хотят навязать в идеал всем славянам, как польские патриоты нам свои права) : у них всему оп­равдание: и воеводскому кормлению, и домостроевой плет­ке, и чему угодно; и действительно, стоит рассматривать явления с их идеальной стороны, задать себе вопрос, как это явление быть должно — тотчас и придешь к светлой стороне. Да что нам в этой светлой стороне Историку дело не в том, чем такое-то учреждение, такое-то устройство было бы, а в том, чем оно в самом деле было. Вот современиому юристу с современными учреждениями иное дело; он может отличить злоупотребление учреждения от его идеи, он может и должен указать, что такое-то учрежде­ние, такой-то закон сами по себе хороши и могут принести хорошие плоды, если бы не препятствовало то и другое, и потому необходимо отстранить, искоренить то и другое. Но такое учреждение, которое давно отжило свое время — для чего историку отделять его идею от исполнения? Тут зло­употребления могут быть фактом. Если закон был хорош, да не исполнялся — на что нам его светлые етороны и по­чему могу сказать я, что он хорош? Хорошо то, что прак­тически хорошо — что сознавалось хорошим, чем дорожили современники, то исторически было хорошо. Ко­нечно, учреждения шляхетские хороши были для шляхты и она ими дорожила, но вовсе не хороши были для массы, которая, как всегда бывает, под угнетением привилегиро­ванных сословий, страдает оттого, что было хорошо доя первых. Что из того, если мы будем указывать на факты — г.г. поляки будут соглашаться, а сами станут только пояс­нять, что это злоупотребления? Хорошо: пусть и злоупот­ребления, но если они были очень часты, а с этим соглашается сам г. Падалица — то от этого легче ли было тому народу, который от них терпел? Это напоминает, ме­дика, который объясняет причины смерти умершего, уте­шая его домашних тем, что у покойника была такая болезнь, и что смерть произошла оттого-то, как будто до­машним легче оттого, что врач объяснит происхождение бо­лезни, которую уже нельзя вылечить. Ведь уж двести лет прошло, как нет тех поляков, ни тех казаков, о которых вдет речь!

Далее г. Падалица говорит: «зачем г. Костомаров не вспомнит известного ему ответа короля Владислава, данно­му казацким послам на жалобы, принесенные перед его треном: вы носите сабли и можете достать себе права? В признании справедливости этого дела лежит и основание справедливости. в отношении Руси». — Этот ответ (если только он был в самом деле) говорит вовсе не в пользу ' справедлив ости поляков в отношении Руси. Этот ответ по­казывает, напротив, с одной стороны совершенное разложе­ние общественного порядка в Польше и высшую степень несправедливости, какую терпели те, которые жаловались; с другой неспособность, двоедушие и коварство короля, по­сягавшего на спокойствие края, и збравшего его правителем; в благодарность этот правитель подущает одних граждан против друтх и устраивает междоусобную войну!

- «За то, продолжает г. Падалица, что куролесил эконом на хуторе, а паи давал ему поблажку, справедливо ли взва· ' ливать вину на народ и закон? Не все ли это равно, что приписывать влиянию варварского права кроткое управле­ние какого-нибудь деспота? Костомаров дополняет реестр оскорблений; он у него длиннее, чем тот, который был по­дан Хмельницким королю!»

Выражение взваливать вину (zwaliac wine) в том значе­нии, в каком принимает его г. Падалица, вовсе неуместно в истории. Я никогда не думал взваливать вины ни на кого, кроме века, известного развития понятий и стечения обсто­ятельств. Вопрос в том, терпел ли народ от панов и шлях­ты. Терпел, очевидно терпел, и даже был выведен из терпенья: а это одно показывает, что терпел много и силь­но!

Но в этом невинен целый народ польский? Что значит невинен? Не участвовал? Конечно, не участвовали те, ко­торые поставлены были в невозможность участвовать. В этом невинно польское право? Опять-таки, что значит не­винно? Истекли ли из польского права эти угнетения? Ко­нечно, истекли, потому что по праву польскому владелец имел в своем имении юрисдикцию, следовательно, право предоставляло ему широкое поле произвола. Г. Падалица лучше бы потрудился привести нам то, что следовало было для простого народа, для хлопов в их ограждение, а потом показал бы, как это исполнялось. Вот этим бы он мог вра­зумить нас на счет высоких достоинств своих предков. А ссылаться на право и выхвалять его без фактов — ведь это слова и более ничего! Неоднократно слышал я от многих поляков подобные намеки на. превосходные качества их права, неоднократно уверяли они, что угнетение простона- родия если и было, то не на основании польского права, И по этому поводу неоднократно перебирал с «Volumina Legum». Я усерднейше прошу г. Падалицу показать (не мне, а всем нам, русским) такие постановления, которые охраняли хлопа от произвола пана и вместе с тем показать, что всякие утеснения, будучи злоупотреблениями, могут считаться исключительными явлениями. Пока этого не сде­лают поляки, все их апологии будут бесплодны: мы будем против них выставлять исторические факты, а они будут отражать нас фразами! Но если бы они и доказали, что их права были превосходны и утешительны для народа, то ос­тались неопровержимые громады частных случаев, показы­вающих горькое его положение, и их доказательства все-таки мало бы принесли им пользы. Положим,. что мы бы тогда не обвиняли права польские; факт от этого не перестал бы оставаться тем же, чем прежде был; так точно и в сравнении, приведеином г. Падалицею — противоречие варварских законов с правлением кроткого деспота не за­слонило бы факта народного сознания о счастливом време­ни, проведеином под властью этого деспота.

Укор, делаемый мне г. Падалицей в том, что у меня реестр оскорблений полнее, чем у Хмельницкого, наивен. Г. Падалица не сказал своего мнения об этом реестре, cnpaведлив ли он или ложен; если справедлив, то я не подлежу за то укору.

Г.г. полякам патриотам очень не нравится, когда мы открываем дурные стороны в их прежней истории; им ка­жется, как будто бы это делается в намерении досадить живым. Вот исходный пункт этого неблаговоления к осме­ливающимся заниматься русскою историею в соприкоснове­нии с Польшею. Сознаемся с полною откровенностью, что с нашей стороны здесь есть поводы; были у нас писатели, работавшие над прошедшим с намеком на настоящее; но г.г. поляки должны же отличать от них тех, которые в про­шедшем не видят ничего, кроме прошедшего. Смею уверить г. Падалицу, что ни в прежнем своем сочинении «Богдан Хмельницкий», ни в возражении г. Соловьеву я не думал и теперь не думаю о живых поляках. Едва ли справедливо, чтобы мы, по словам г. Падалицы, «будучи тесно связаны прежнею солидарностью доблестей и заблуждений, теперь должны быть связаны и солидарностью покаяния». Не в чем нам каяться перед поляками и полякам перед нами (под словом нам я разумею круг людей одних нравствен­ных убеждений). Что делали наши предки — нам-то что до них? Можем хладнокровно и беспристрастно описывать их историю, можем даже иногда наклониться сердцем к тому или другому прошедшему явлению, по свойственной чело­веческой натуре невозможности сохранить полнейшую объ­ективность воззрения, но не станем отнюдь переносить на живых то, что может относиться исключительно к мерт­вым. Живой о живом пусть живое и думает! ^-

Мертвый — мирно в гробе спи,

Жизнью пользуйся живущий!

1июня, 1860 г.

Н.И. Костомаров

Из книги «Козаки»

Начиная с 1860-х гг. и вплоть до конца XIX в. предпри­нимались многочисленные попытки развеять миф о де­тстве, предложенный Толстым и Аксаковым и ставший каноном в культурной мысли России. Попытки эти провалились частично из-за устойчивости изначальной модели, частично из-за того, что литературная оппозиция не могла или не желала создать собственный противоположный миф. Лучшее, что «диссиденты» могли сделать, — это отказаться от дворянского мифа, показы­вая, что он не является универсально правдивым. Доминирую­щей продолжала быть концепция русского детства, заявленная Л. Н. Толстым как «счастливое, счастливое время».

Первой русской литературной работой, попытавшейся пере­вернуть концепцию дворянского детства и заменить ее совершен­но новой моделью, стало произведение М. Горького «Детство» (1913). Для Горького, в противовес Толстому, «правильным» ста­новится трудное и несчастное детство, так как именно несчастья ранней жизни должны были порождать желание изменить жизнь к лучшему. Чтобы более эффективно атаковать дворянские мифы, Горький решил описать свое детство, используя ту же самую ли­тературную форму, псевдоавтобиографию, которая была создана Толстым более чем шестьюдесятью годами ранее. Но Горький радикально изменил идеологический контекст псевдоавтобиогра­фии: вместо консервативного Weltanschauung, его версия выра­жала передовой идеал социализма.

Конечно, литературные пути Толстого и Горького пересеклись задолго до того, как Горький начал работать над «Детством». Фактически, из числа писателей предшествующего поколения именно с Толстым Горькому приходилось соперничать наиболее часто. Его нередко сравнивали или противопоставляли Толстому при жизни, многогранные отношения между ними продолжают интересовать критиков и по сей день^[2]. Сам Горький, очевидно, чувствовал беспокойство в связи с подобным влиянием Толстого: на протяжении всей его литературной карьеры можно выделить некоторые работы, в которых он старался прийти к согласию с литературным наследием и социально-исторической личностью Толстого.

В 1908 г. Горький опубликовал повесть от первого лица под названием «Исповедь», который, во многих отношениях, явля­ется ответом на автобиографическое произведение Толстого. Несмотря на то, что, в отличие от работы Толстого, «Исповедь» Горького основана, в первую очередь, на материале, рассказан­ном ему другими людьми (хотя, несомненно, она содержит и не­которую автобиографическую информацию)^[3], попытки главного героя «найти себя» в обоих произведениях совершаются в па­раллельных плоскостях и при этом зачастую в противоположных направлениях. Произведение Толстого описывает аристократа, который жил легко, счастливо и безбедно до тех пор, пока, вслед­ствие своей неспособности ответить на важные метафизические вопросы, не оказывается в кризисной ситуации. Он преодолевает этот кризис путем мучительного самоанализа, в результате ко­торого приходит к своей, очень личной вере в Бога и к своему собственному пониманию христианства. Рассказчик Горького, напротив, — бедный, покинутый ребенок, у которого с ранних лет была исключительно трудная жизнь. В ходе повести, путем наблюдения за другими людьми и внешним миром, он отходит от поиска личного Бога (который и мучил, и поддерживал его в юности) и приближается к вере в возможность создания цар­ства небесного на земле, которое должно быть достигнуто путем рациональной организации «народа» (thepeople).

Хотя Горький и Толстой подходят к эпистемологической проб­леме с разных направлений и приходят, в результате, к разным заключениям^[4], они одинаковы в своем отрицании организован­ной религии, хотя при этом используют ее терминологию, чтобы определить свою собственную позицию. Так, в конце повести Горький утверждает: «Так начал я скромный свой благовест, призывая людей к новой службе, во имя новой жизни, но ещё не зная бога нового моего» [Горький 9:384]. И Толстой, и Горький видели «народ» как хранилище будущей надежды человечества, но оба считали, что народу необходимо руководство извне, некий внешний импульс, пока он не поймет своих сил и возможностей. Основная разница лишь в том, что в качестве такого руководи­теля Толстой, в конечном счете, видел себя, тогда как Горький проповедовал доктрину марксизма. И, хотя идеологическая цель «Исповеди» Горького вполне ясна без ссылки на Толстого, тем не менее ощущается если не прямое, то постоянное интертексту­альное присутствие более ранней работы.

С другой стороны, в заметках «Лев Толстой», Горький ис­пользует более прямой подход, чтобы занять положение и как наследника толстовской традиции, и как ее преобразователя. Одной из центральных литературно-идеологических целей этого очерка является отметить личные контакты между двумя писате­лями и охарактеризовать их различные взгляды на литературу.

Тот факт, что Толстой показан критикующим и оценивающим ранние работы литературного «сына», заставляет считать Горь­кого очевидным наследником толстовской литературной тради­ции. А включая сцены, в которых он не соглашается со своим духовным «отцом», Горький подчеркивает свое право проложить собственный путь, оставаясь верным литературному наследию. Типичный отрывок описывает критику Толстого и реакцию Горь­кого:

«Читал ему свой рассказ «Бык»; он очень смеялся и хвалил за то, что знаю «фокусы языка».

—     Но распоряжаетесь вы словами неумело, — все мужики говорят у вас очень умно. В жизни они говорят глупо, несураз­но, — не сразу поймешь, что он хочет сказать. Это делается нарочно, — под глупостью слов у них всегда спрятано желание дать выговориться другому. Хороший мужик никогда сразу не по­кажет своего ума, это ему невыгодно. Он знает, что к человеку глупому подходят просто, бесхитростно, а ему того и надо! Вы перед ним стоите открыто, он тотчас и видит все ваши слабые места. Он недоверчив, он и жене боится сказать заветную мысль. А у вас — всё нараспашку, и в каждом рассказе какой-то вселен­ский собор умников. И все афоризмами говорят, это тоже невер­но, — афоризм русскому языку не сроден.

—     А пословицы, поговорки?

—     Это — другое. Это не сегодня сделано.

—     Однако вы сами часто говорите афоризмами.

—     Никогда! Потом вы прикрашиваете всё.» [Горький 16:268-69].

Сначала отрывок останавливается на положительной оценке Толстого рассказа Горького. Затем следует критика определен­ного аспекта рассказа «сына». «Сын» частично дает отпор этой критике (к определенному дискомфорту «отца»), что подчеркива­ет право Горького на свой собственный путь.

Наконец, что наиболее важно для настоящих целей, Горький приводит эпизод, в котором Толстой предлагает написать ему произведение, где Горький превзойдет и, в какой-то степени, пре­одолеет влияние «отца»: «Ну, расскажите что-нибудь, вы хорошо рассказываете. Что-нибудь про маленького, про себя. Не верится, что вы тоже были маленьким, такой вы — странный. Как будто и родились взрослым» [Горький 16:310]. Предполагают, что этот разговор происходил в 1902 г., до того, как Горький написал «Де­тство». Горький, как оказалось, намекает, что Толстой подвиг его написать нечто о детстве в целом, которое было бы одновременно его собственным (что-нибудь про маленького, про себя). Таким образом, Толстой изображен фактически призывающим Горько­го использовать форму, которую сам использовал пятьюдесятью годами раньше, хотя к тому времени, как Горький опубликовал заметки (1919), он уже закончил «Детство» и хорошо осознавал, как далека была его работа от толстовской модели^[5].

Таким образом, «Детство» Горького следует рассматривать не только как попытку перевернуть дворянский мир детства, но также как произведение, в котором Горький попытался опре­делить свои отношения с наследием Толстого. Средства, которые Горький использовал, чтобы преодолеть культурное и литератур­ное присутствие Толстого, могут быть определены как пародия. В русской критической традиции пародия описана как класси­ческий метод, посредством которого литературные «сыновья» преодолевают влияние своих «отцов»^[6]. Чтобы добиться этого, они задействуют литературный материал, характерный для пи­сателей предыдущего поколения, но используют его по-своему, меняя его оценку: положительное становится отрицательным и наоборот. В «Детстве» Горький пародирует форму и содержа­ние «Детства» Толстого на нескольких уровнях.

То, что Горький мыслил свое произведение как что-то вроде вызова Толстому и традиции, которую он породил, можно видеть из самого названия^[7]. В течение шестидесяти лет, разделяющих публикации «Детства» Толстого и «Детства» Горького, никто не отваживался использовать еще раз название Толстого (хотя многие автобиографии содержали главу «Детство»)^[8]. Касательно традиции жанра намерение Горького также сразу становится очевидным. Одной из решающих характеристик псевдоавтобио­графии является разделение между автором и рассказчиком. Так, «Детство» Толстого рассказано Николаем Иртеньевым, а «Де­тские годы» Аксакова рассказаны Сергеем Багровым. В «Детстве» Горького знакомая ситуация неуловимо искажается. Автора зовут М. Горький, а рассказчика — Алексей Пешков. Различие кажется сохраненным, однако имя рассказчика — настоящее имя Горького, тогда как имя автора — его псевдоним. Формаль­ное разделение рассказчика и автора остается, но в результате произведение выглядит еще более автобиографичным, нежели если бы читателю предоставили автобиографию М. Горького. Так как этот формальный трюк делает произведение одновременно и псевдоавтобиографией, и автобиографией, я не всегда буду де­лать четкое различие между автором и рассказчиком, обсуждая трилогию (что я должен тщательно соблюдать, обсуждая другие автобиографии). Горький использует различные способы, что­бы заставить читателя понять, что трилогия имеет отношение ко многим, а не к кому-то одному, — это история любого ребенка, а не какого-то определенного.

В какой-то степени различия между детством Горького и опи­саниями детства в дворянской традиции определяются совершен­но иными условиями его взросления. К примеру, контраст между деревней, где дворянские автобиографы жили, будучи детьми, и городом, в котором Горький боролся за выживание, очевиден и не имеет ничего общего с литературной пародией. И, тем не ме­нее, структура автобиографии Горького, сцены, которые он в нее включает, и те истолкования, которые он дает, показывают, что его произведение направлено непосредственно против дворян­ской автобиографической традиции и, особенно, против Толстого. Счастливое детство традиционно протекает в поместье, которое сопоставляется с раем или небесами. И даже если допустить, что противостояние города и деревни само по себе имеет основание, именно на этот аспект литературного мифа нападает Горький, когда его мать называет окружающую обстановку «адом» [Горь­кий 15:30].

Различие в построении повести тоже указывают на паро­дию. Событие, которым заканчивается детство Иртеньева, — это смерть его матери. Известно, что собственная мать Толстого умерла, когда ему было меньше двух лет, и он совсем ее не пом­нил, так что концовка «Детства» вымышлена и представляет собой лишь определенный литературный прием. Как я уже по­казал в предыдущей главе, именно смерть родителя отмечала конец детства во многих автобиографиях. Горький, с другой стороны, начинает (курсив автора) свое детство со смерти своего отца. На определенном уровне выбор Горьким такого начала оправдан тем, что, в отличие от Толстого, его отец дейс­твительно умер, когда писателю было три года. Но не следует забывать, что у Горького были и другие способы начать сочине­ние. Выбрав начать со сцены смерти, он немедленно подчерки­вает, что его детство будет отличаться от счастливого детства с двумя родителями типичной дворянской модели. Если выбор начала открывает желание Горького перевернуть построение «Детства» Толстого вверх ногами лишь частично, то его отно­шение к концовке делает это намерение более очевидным. Как и Толстой, Горький заканчивает первый том смертью матери. Тем не менее в то время, как смерть матери вызывает у Ир- теньева высоко эмоциональную реакцию, рассказчик Горького описывает сцену в удивительно отвлеченной манере.

«Неизмеримо долго стоял я с чашкой в руке у постели матери, глядя, как застывает, сереет ее лицо.

Вошел дед, я сказал ему:

—     Умерла мать.

Он заглянул на постель.

—     Что врешь?

Ушел к печи и стал вынимать пирог, оглушительно гремя за­слоном и противнем. Я смотрел на него, зная, что мать умерла, ожидая, когда он поймет это» [Горький 15:209].

В то время как смерть матери ведет к важным переменам в жизни Иртеньева (в том числе к потере окончательной связи с детским раем и началом несчастливого отрочества), смерть матери Алексея не приносит значимых изменений в его жизни. Правда, его отсылают из дома дедушки и бабушки, но, вопреки всем намерениям и целям, он уезжает по собственному желанию. Кроме того, изгнание оказалось временным.

В какой-то мере необыкновенная отчужденность Алексея от смерти матери связана с ослаблением мифа совершенной мате- ри^[9]. В традиции дворянства мать — это хранительница всех по­ложительных качеств, имеющая тесную связь со своими детьми. Алексей хоть и помнит свою привязанность и даже восхищение матерью в определенные периоды, настоящей связи между ними нет, т. к. она переложила заботу о нем на своих родителей. В ка­кой-то степени роль, по дворянской традиции отводимую матери, играет бабушка Алексея, хотя одновременно ей присущи черты «матери земли», приписываемые няням. Отчужденность Алексея в случае смерти матери объясняется не только эмоциональной отдаленностью от нее. Важен и тот факт, что ребенок к этому времени привык к смерти^[10]. Жизнь в его мире унылая, грубая и короткая, отчего смерть не дает того эмоционального самоана­лиза, который свойственен рассказчику из дворянства. В этом смысле не будет лишним сравнить трилогию Горького с «Жизнью Арсеньева» Бунина. Арсеньев является свидетелем стольких же смертей, что и молодой Пешков, но каждая наносит ему глубокую эмоциональную травму. Смерть становится одной из главных тем романа. Для Горького смерть — это естественная, фактически обыденная вещь, а не материал для философствования или са­моанализа.

В отчужденном отношении Алексея к смерти матери можно выделить еще один важный момент. Недостаток душевных по­исков, избегание самоанализа характерно не только для данной отдельной ситуации, но и симптоматично для всего произведения в целом. В дворянской автобиографии, и, в особенности, в рабо­тах Толстого, прошлое исследуется для того, чтобы достичь са­мопонимания. Детство рассматривается как время, когда только формируется понятие «сам», и поэтому события детства подвер­гаются интенсивному комментированию взрослого рассказчика. Это дает дворянской автобиографии четкий стиль, когда событие, рассказанное голосом ребенка, немедленно разбирается взрослым рассказчиком. Горький не заботится о тонкостях психологичес­кой мотивации, когда анализирует детство. Если Толстой и его последователи стремятся много «рассказать», то Горький хочет «показать»^[11].

Критикуя дворянскую традицию, Горький отказывается ис­пользовать толстовскую «диалектику души», даже в случаях, когда самоанализ действительно требуется. К примеру, в знаме­нитой сцене самоубийства в конце «Моих университетов». Аб­солютно не подготовив читателя к такому решению, рассказчик говорит: «В декабре я решил убить себя». Затем он объясняет, что пытался написать в общих чертах мотивы этого поступка (по его словам, безуспешно) в другом рассказе. Далее, вместо того чтобы за этим отступлением сделать более успешный ана­лиз своего поступка (как ожидает читатель), он продолжает так: «Купив на базаре револьвер барабанщика, заряженный четырьмя патронами, я выстрелил себе в грудь, рассчитывая попасть в сер­дце, но только пробил лёгкое, и через месяц, очень сконфужен­ный, чувствуя себя донельзя глупым, снова работал в булочной» [Горький 16:84]. И это, к изумлению читателя (особенно если он привык к условностям толстовского психологического реализма), все. Таким образом, пародия Горького временами проявляется, когда он опускает толстовский литературный прием там, где он требуется.

Еще один способ, посредством которого Горький противопос­тавляет свое сочинение работе Толстого, — включение в повест­вование отдельных сцен, которые кажутся намеренно выбран­ными для противопоставления подобным ситуациям, описанным Толстым. Например, характерен отрывок из «Детства» послед­него, в котором рассказчик вспоминает чувства, охватившие его, когда мать играла на фортепиано. Когда она исполняет второй концерт Фильда, описывает, что чувствовал «какие-то легкие, светлые и прозрачные воспоминания» [Толстой 1:31]. Когда она играет «Патетическую сонату», он вспоминает что-то «груст­ное, тяжелое и мрачное». В целом память об игре матери, тем не менее, есть то, что «похоже на воспоминание, но воспомина­ние чего? Кажется, ты вспоминаешь то, что никогда не проис­ходило». Важно, что даже в раннем возрасте Иртеньев не имеет прямого эмоционального отклика, он действует, анализируя свою реакцию, припоминая. В сочинении Толстого акт воспоминания в основном положительный и служит для того, чтобы вернуть со­знание на более раннюю, невинную ступень. Более того, отклики, рожденные музыкой, довольно безгласные. Это в первую очередь из-за того, что недостает лица, к которому они относятся. Если ты вспоминаешь то, что никогда не происходило, от тебя нельзя ожидать сильную эмоциональную реакцию. Для Иртеньева музы­ка принадлежит к волшебному миру детства, и смутный отклик на нее соответствует туманным воспоминаниям своей матери- «ангела».

Когда рассказчик Горького описывает свои детские чувс­тва, слушая гитару дяди Якова, можно сразу ощутить контраст со сценой, описанной Толстым. В противоположность спокой­ной музыке, исполняемой матерью Иртеньева, музыка Якова возбуждает непосредственные, сильные чувства, напряжение и беспокойство. Она завораживающе неприятна. Если Иртеньев отмечает лишь влияние музыки на него самого, то Алексей вни­мательно наблюдает за реакцией других в комнате (таких, как его двоюродный брат и Цыганок). Музыка производит неотрази­мое впечатление на них. Его двоюродного брата так захватывает разворачивающееся действие, что он буквально падает со стула. Цыганок начинает бесконтрольно танцевать, как помешанный: «казалось, что, если открыть дверь на волю, он так и пойдет плясом по улице, по городу, неизвестно куда.» [Горький 15:39]. Только бабушка Алексея способна была контролировать себя. Она тоже танцует, но ее танец веселый, он делает ее и моложе, и стройнее, и «буйно красивой». Алексей не пытается контро­лировать свои наблюдения, он просто замечает: «Его музыка требовала напряженной тишины; торопливым ручьем она бежала откуда-то издали, просачивалась сквозь пол и стены и, волнуя сердце, выманивала непонятное чувство, грустное и беспокойное. Под эту музыку становилось жалко всех и себя самого, большие казались тоже маленькими, и все сидели неподвижно, притаясь в задумчивом молчании». Он добавляет, что музыка заставляла его плакать в «невыносимой тоске» [Горький 15:38].

Помимо этого, Горький нападает и на дворянский миф каса­тельно тесной связи, которая должна существовать между ребен­ком и его окружением. В созерцании окружающего мира ребенок может смешивать себя, еще невинного, с природой. Воспоминания о таких мгновениях наполняют душу взрослого, утратившую пре­жнюю невинность, радостью. Дворянские автобиографы видят та­кие моменты как всеобщий компонент детства^[12]. Детство Горького проходит в городе, и он разрабатывает другую декорацию, чтобы показать, что «идеальные» отношения между ребенком и природой носят классовый характер. Не то чтобы природа не играет роли в жизни ребенка — она присутствует даже в городе, — но чувства, которые она пробуждает, особенные и неожиданные. Характерный отрывок описывает чувства рассказчика, наблюдающего осенние сумерки: «В такие минуты родятся особенно чистые, легкие мысли, но они тонки, прозрачны, словно паутина, и неуловимы словами. Они вспыхивают и исчезают быстро, как падающие звезды, обжи­гая душу печалью о чем-то, ласкают ее, тревожат, и тут она кипит, плавится, принимая свою форму на всю жизнь, тут создается ее лицо» [Горький 15:ю8]^[13]. Вид природы вызывает определенную грусть (еще один эпизод в романе Горького описывает чувство, вызванное природой, как «приятная скука» [Горький 15:27]. Эта грусть (возможно, обусловленная различием между спокойствием мира природы и грязью и шумом городского пейзажа) запоминает­ся на всю жизнь.

С первого взгляда может показаться, что воспоминания при­роды не пробуждают в Горьком особого энтузиазма в результате ведения им городской жизни. Отчасти это действительно так, но даже после переезда в деревню в «Моих университетах» его отношения с природой отнюдь не изменяются к лучшему. Вместо этого переезд позволяет ему разбить еще один дворянский миф: миф о счастливом крестьянине^[14]. Основной причиной, почему крестьянам полагалось быть счастливыми, являлась простая жизнь в гармонии с природой и отсутствие порочности город­ского общества. Описывая сельскую жизнь, Горький специфично относится к мифу о счастливом крестьянине и, в процессе повест­вования, разоблачает его.

«Жизнь села встаёт предо мною безрадостно. Я многократ­но слышал и читал, что в деревне люди живут более здорово и сердечно, чем в городе. Но я вижу мужиков в непрерывном, каторжном труде, среди них много нездоровых, надорвавшихся в работе и почти совсем нет весёлых людей. Мастеровые и ра­бочие города, работая не меньше, живут веселее и не так нудно, надоедливо жалуются на жизнь, как эти угрюмые люди. Жизнь крестьянина не кажется мне простой, она требует напряжённого внимания к земле и много чуткой хитрости в отношении к людям. И не сердечна эта бедная разумом жизнь, заметно, что все люди села живут ощупью, как слепые, все чего-то боятся, не верят друг другу, что-то волчье есть в них» [Горький 16:102-103].

Идеология дворянских автобиографов консервативно-патри­архальная. Они ориентируются на идеальное общество, в котором хозяин и слуга живут в гармоничном союзе близко к земле: при­рода (мир поместья, противопоставленный городу), крестьянин (противоположность промышленному пролетариату) и землевла­делец (противопоставленный купцу или капиталисту) образуют стержень их мировоззрения. Горький, в отличие от них, имеет марксистское отвращение к «идиотизму сельской жизни» и подчер­кнуто отдает предпочтение городскому пролетариату. Таким об­разом, очевидно предпочтение деревни городу и приуменьшенная роль природы в формировании личности. Конечно, ни одна из этих идеологических позиций не была бы интересна с литературной точки зрения, не касайся она воспитания ребенка. Стремясь вы­разить их в псевдоавтобиографии, Горький вторгается в бастион, который считался собственностью исключительно дворянской литературной традиции. Трилогия Горького не просто выражает опыт писателя из другого социально-экономического слоя — она бросила вызов русскому понятию детства как таковому. Направляя свое сочинение против трилогии Толстого, Горький удовлетворяет свое личное желание не только написать о своем собственном де­тстве, но и оспорить безоговорочное утверждение дворянства, что их модель детства была универсальной^[15].

Но нужно отметить, что даже в своей критике дворянских ав­тобиографических и псевдоавтобиографических моделей, Горький осторожен и не отрицает русскую литературную традицию пол­ностью. Преодолевая определенный ее аспект, писатель при этом претендовал, чтобы его мнение заняло место в общем пантеоне. Его детство было не просто исключением из правил, полагалось, что оно станет «настоящим» русским детством. Чтобы достичь этого, необходимо было разгромить мифы о дворянском детстве и одновременно продемонстрировать свою органичную связь с отдельными моментами литературной традиции. Как и многие дворянские автобиографы, Горький говорит о роли, которую народная поэзия, Пушкин и Лермонтов, играли в его развитии. Эта общая черта всех псевдоавтобиографий начала двадцатого века. Каждый писатель (Горький, Белый, Бунин, Мандельштам) прикладывает усилия, чтобы связать свой текст с некоторыми аспектами традиции XIXвека (каким бы новаторским его текст не был в других отношениях), чтобы подчеркнуть связь с этой традицией.

Первое приобщение к силе литературы произошло у Алек­сея через бабушкины волшебные и народные сказки. Поскольку Пушкин хвалил мастерство своей няни рассказывать сказки, необходимость устной литературы для развития «серьезных» писателей в России стало почти клише. Рассказчик Аксакова, например, включает длинную волшебную сказку в качестве до­полнения к «Детским годам». Эти сказки всегда рассказывает дворянам няня или какая-нибудь крестьянка. Горький включа­ет две сказки в стихах, рассказанные его бабушкой [Горький 15:103-5, 156-58]. Обе сказки имеют мораль, содержание которой перекликается с его собственным опытом, и, что важно, их при­сутствие позволяет Горькому подчеркнуть, что его связь с устной традицией сильнее и органичнее, чем у дворянских писателей. Они слышали подобные вещи, рассказанные своими крепостны­ми, в то время как Горький имел кровную связь с народом, со­чинявшим народные сказки. Таким образом, он ломает ту часть традиции, которую дворянские писатели сохраняли для себя^[16].

Далее, отрицая многое в дворянской литературе, Горький дает понять, что он восхищается и учится у таких писателей- аристократов, как Пушкин и Лермонтов. Для дворянских ав­тобиографов было принято формировать мировоззрение сквозь призму пушкинской поэзии. Позже, как эмигрант 1920-х годов, Бунин, претендуя на роль наследника великой русской лите­ратурной традиции, будет восхищаться Пушкиным. Горький также старается упомянуть о роли, сыгранной Пушкиным в его развитии. Неудивительно, что именно сказки Пушкина (произ­ведения с «народным» персонажем и, таким образом, естественно связывающие устную поэзию бабушки Алексея с литературной традицией) наиболее впечатлили молодого Пешкова: «Пушкин до того удивил меня простотой и музыкой стиха, что долгое вре­мя проза казалась мне неестественной и читать её было неловко. Пролог к «Руслану» напоминал мне лучшие сказки бабушки.» ([Горький 15:363-64]).

Немного позже, когда молодой рассказчик читает длинную поэму «Демон» рабочим иконописного цеха, где он являлся подмастерьем, Пешков замечает, что чувства, которые поэма пробуждает в нем, усиливаются впечатлением, произведенным на его слушателей: «Однажды пожарный брандмейстер дал мне том Лермонтова, и вот я почувствовал силу поэзии, ее могучее влияние на людей. Поэма волновала меня мучительно и сладко, у меня срывался голос, я плохо видел строки стихов, слезы навер­тывались на глаза. Но еще более волновало глухое, осторожное движение в мастерской, вся она тяжело ворочалась, и точно маг­нит тянул людей ко мне» [Горький 15:434].

Через Лермонтова, через русскую литературную традицию, Горький открывает силу слова, чтобы изменить жизни тех, кто читает или слышит его. В своей трилогии Горький отрицает права дворянства на открытие универсальной модели русского детства, основанной на предположительно естественных отношениях между счастливым дворянским ребенком, окружением (т. е. по­местьем) и литературной традицией. Вместо этого он показыва­ет, что совершенно новый тип детства в других обстоятельствах может создать писателя, который уважает величайшие достиже­ния русской литературной традиции, но который собирает эти достижения в новый текст, имеющий мало общего стилистически, структурно и идеологически с его непосредственными предшест­венниками. Как сказал бы Ю. Н. Тынянов, он утверждает связь с поколением литературных дедов в борьбе с поколением литера­турных отцов.

Это ведет к центральному вопросу, охватывающему всю псев- доавтобиографическую деятельность. Во-первых, причины со­здания подобной книги. Хотя каждая работа этого жанра имеет свои специфические черты, русская псевдоавтобиография обычно отвечает на общий вопрос: «Что такое детство?» и дает «портрет художника» в развитии. В трилогии Толстого есть только намеки, указывающие на то, что Иртеньев мог бы стать писателем. В три­логии Горького указания на то, что рассказчик, повзрослев, ста­нет писателем, встречаются повсюду. Я уже отмечал его оценку силы поэзии, влияющей на поступки других людей. Даже будучи маленьким ребенком, он осознает, что внутри него есть некий творческий потенциал. Единственное, он не может запомнить поэтическое произведение хорошо, вместо чего он переделывает стихи, одно оставляет, другое сочиняет сам. Важно еще раз от­метить, что его творческий импульс связан с бабушкой: «Ночью, лежа с бабушкой на полатях, я надоедно твердил ей все, что помнил из книг, и все, что сочинял сам» [Горький 15:141]. Неко­торое время спустя он описывает, как рассказывал сказки своим друзьям [Горький 15:190]. В некотором смысле эта деятельность является образцом повествования трилогии в целом.

Волшебные сказки (мифы о детстве, типичном для России XIXв.) Горький проводит через все три тома, рассказывая при этом их по-своему, изменяя их так, чтобы они подходили к его собственной ситуации и соответствовали нуждам повествова­ния.

Тем не менее, хотя проблемы творчества и личного литератур­ного развития и играют важную роль в трилогии, они не являют­ся основной целью Горького. Основной является попытка еще раз определить природу русского детства. Для дворянской традиции детство — это время, когда человек приходит к пониманию себя через контакт со строго ограниченным внешним миром и через самоанализ. Процесс взросления завершается, когда рассказчик полностью осознает пространственную и временную дистанцию, отделяющую его от своего прошлого воплощения. Через этот промежуток можно перекинуть мост посредством памяти, что выражается в ностальгическом влечении к периоду детской не­винности, предшествующей развитию самосознания.

Горький, с другой стороны, имеет абсолютно другой взгляд на цель детства и причины того, чтобы писать о нем. В начале девятой главы «Детства» он говорит: «В детстве я вижу себя, как улей, в который разные люди, как пчелы, принесли мед своих знаний и размышлений о жизни. Каждый щедро обогатил мою душу, чем мог. Часто мед этот был грязен и горек, но все-та­ки каждая капля знаний — все равно мед» [Горький 15:114]. Естественно-историческая метафора пустого улья акцентирует внимание читателя на том, что детский разум подобен чистой доске, из чего следует, что наиболее значимым для развития ребенка является не внутренние психологические процессы, а контакт с окружающим миром. Конечно, созерцание является средством преобразования опыта и роста для любого человека. Тем не менее поле созерцания дворянского ребенка чрезвычай­но ограничено: почти весь мед, собранный в детстве, сладок. Самоанализ, дистанция во времени и пространстве и контакт с реальным миром постепенно воздвигают почти непреодолимый барьер между зрелостью и прежним «я». Для Горького процесс неаналитического созерцания позволил ему принять и сладкое, и горькое в течение жизни и постигнуть жизнь как органичес­кий процесс, который можно улучшить со временем путем уве­личения знаний. Горький скорее видит постепенный переход, нежели резкий разрыв между жизнью ребенка и взрослого. Так, в конце «Моих университетов» автор одобрительно цитирует слова одного своего друга: «В каждом человеке детское есть, — на него и надо упирать, на детское это» [Горький 16:119]. Для дворянских автобиографов детство было какой-то священной страной, достичь которой можно только войдя в некий транс. Для Горького положительные аспекты детства (податливость и оптимизм молодых) потенциально присутствуют во все време­на, нужно только суметь их осознать.

Для дворянства поместье часто сопоставляется с Эдемским садом. Конец детства (часто отмеченный физическим расста­ванием с поместьем) ассоциируется с падением человека и из­гнанием из рая. Это новое падение и изгнание обусловлены приобретением знаний и самосознания — это, по сути, насто­ящие злодеи дворянского детства. Для Горького характерно противоположное сравнение. Именно через накопление знаний и самопознание (приобретаемое с опытом, а не через самоанализ) можно двигаться вперед, от ужасного прошлого к светлому буду- щему^[17]. Это идеологическое заключение (которое корнями уходит к убеждению историков о прогрессивном ходе истории) получает подтверждение в жизни самого Горького, которая через общение с хорошими людьми толчками вперед идет по восходящей линии, от скотского окружения в детстве к положению известного влия­тельного писателя во взрослой жизни.

Примером пропасти между почти исключительно счастливы­ми воспоминаниями детей дворян и воспоминаниями Горького может послужить отрывок, которым Горький начинает вторую главу «Детства». Он описывает свои ранние дни в доме деда как мрачную сказку, хорошо рассказанную добрым, но правдивым гением. Затем он продолжает:

«Теперь, оживляя прошлое, я сам порою с трудом верю, что всё было именно так, как было, и многое хочется оспорить, отвер­гнуть, — слишком обильна жестокостью темная жизнь «неумного племени».

Но правда выше жалости, и ведь не про себя я рассказываю, а про тот тесный, душный круг жутких впечатлений, в котором жил, — да и по сей день живет, — простой русский человек» [Горький 15:20].

Тема сомнения в правдивости детских воспоминаний явля­ется стандартной для автобиографической традиции. Обычно автобиограф хочет возвратить свои самые ранние воспоми­нания и поверить им, но после тщательного процесса редак­тирования он вынужден откинуть некоторые детали, так как они оказываются либо фальшивыми, либо вообще не относят­ся к воспоминаниям. Горький, напротив, выражает желание забыть некоторые вещи, однако вынужден констатировать, что они действительно были частью его жизни. Второй абзац, процитированный выше, непосредственно указывает, прежде всего, на причины написания такой работы. В частности, Тол­стой и Аксаков выбирали псевдоавтобиографическую форму, поскольку чувствовали, что это позволит им изобразить обоб­щенное детство в противовес частности, которую предполагает автобиография. Я уже обсуждал раздражение Толстого, когда Некрасов изменил название «Детство» на «История моего де­тства». Как и его предшественники, Горький настаивает, что его псевдоавтобиография не просто отражение личного опыта, а еще и описание типичного русского детства. Можно сказать, он предлагает противоположную модель детства, не претен­дуя на то, что его собственный опыт был исключением из пра-

вил^[18].

Но если воспоминания о детстве такие болезненные, то воз­никает вопрос, зачем вообще писать о них? Отчасти ответ в том, что Горький желал вырвать у дворянства контроль над детством, низложить миф о русском детстве. Были также и более глубокие, более личные причины написания истории детства. После одной особенно трагической сцены ранних воспоминаний автор пре­кращает вспоминать прошлое и вопрошает о цели прилагаемых усилий:

«Вспоминая эти свинцовые мерзости дикой русской жиз­ни, я минутами спрашивал себя: да стоит ли говорить об этом? И с обновленной уверенностью отвечаю себе — стоит; ибо это — живучая, подлая правда, она не издохла и по сей день. Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы с корнем же и выдрать ее из памяти, из души человека, из всей жизни нашей, тяжелой и позорной. И есть другая причина, понуждающая меня рисовать эти мерзости. Хотя они и противны, хотя и давят нас, до смерти расплющивая множество прекрасных душ, — русский человек все-таки настолько еще здоров и молод душою, что пре­одолевает и преодолеет их. Не только тем изумительна жизнь на­ша, что в ней так плодовит и жирен пласт всякой скотской дряни, но также тем, что сквозь этот пласт все-таки победно прорастает яркое, здоровое и творческое, растет доброе — человечье, воз­буждая несокрушимую надежду на возрождение наше к жизни светлой, человеческой» [Горький 15:193-194].

В дворянской традиции знание прошлого ведет к ностальги­чески приятным воспоминаниям. Человек «успокаивает душу», вспоминая детство и возвращаясь, по меньшей мере, мысленно к минувшим идеалистическим временам. Для Горького резуль­тат, достигаемый воспоминаниями, абсолютно другой. Прошлое нужно знать, чтобы «выдрать его из памяти, из души». Авто­биография — не ностальгическая попытка вечного возвра­щения, а средство преодоления прошлого, его забвения. Эта тема находит эффективное выражение при помощи «научной» органической метафоры (усиленной отголосками притчи о цвет­ке, выросшем из навозной кучи). Подобно гигантскому расте­нию, человечество здесь представляется тянущимся к солнцу, к «светлому будущему».

Как бы подчеркивая цель, о которой он говорил в конце «Де­тства», Горький повторяет практически тот же вопрос и дает подобный ответ на него в последней главе «В людях»:

«Зачем я рассказываю эти мерзости? А чтобы вы знали, ми­лостивые государи, — это ведь не прошло, не прошло! ... Подлой и грязной жизнью живем все мы, вот в чем дело!

Я очень люблю людей и не хотел бы никого мучить, но не­льзя быть сентиментальным и нельзя скрывать грозную правду в пестрых словечках красивенькой лжи. К жизни, к жизни! Надо растворить в ней всё, что есть хорошего, человечьего в наших сердцах и мозгах» [Горький 15:524].

Еще раз мы видим веру в то, что знание прошлого необходи­мо, чтобы добраться в будущее. «Милостивые государи», пыта­ющиеся скрыть правду «красивенькой ложью», — это те же люди, которые смотрят на прошлое сквозь розовые очки. Дворянские автобиографы и псевдоавтобиографы, которых критикует Горь­кий, несомненно, среди них. Призыв его автобиографии — это призыв к оружию, прочь от «красивой лжи» прошлого в стреми­тельный мир будущего.

Подобно Толстому, Аксакову и их дворянским последовате­лям, Горький желал создать собственную модель русского дет­ства. Хотя трилогия основана на материалах его собственной жизни, он однозначно хотел показать опыт «каждого» русского. Поставленная задача была необычайно трудна, поскольку модель дворянского детства прочно укоренилась в русской традиции. Мифы о детстве, сформированные и канонизированные в тече­ние предыдущих шестидесяти лет, были настолько устойчивыми и общепризнанными, что бросить вызов им могло только всеобъ­емлющее нападение. Вот почему Горький противопоставил свое произведение трилогии Толстого в такой нарочито очевидной ма­нере. Используя вновь структуру, приемы и темы, свойственные канонам дворянского детства, но меняя их оценку, Горький смог создать первую неотразимую альтернативную модель детства в России. Идеологически он противопоставил свою веру в соци­алистическое будущее ориентированному на прошлое, патриар­хальному консерватизму своих дворянских предшественников. Конечно, это общее разногласие в мировоззрении консерватив­ной аристократии и ее прогрессивных оппонентов присутство­вало на протяжении второй половины XIX в. Детство, так или иначе, было литературной вершиной, принадлежавшей практи­чески исключительно аристократам. Посягательство Горького на основы мифа дворянства само по себе явилось смелой попыт­кой захватить литературную и социальную инициативу в облас­ти, которая была традиционно закрытой для «прогрессивных» (progressives). Бросив вызов (в «Детстве»), Горький создал одно из своих величайших произведений. Он достиг глубины своего прошлого с мнимой целью преодолеть его и создал модель детства для «бедных», способную противостоять великим литературным и социальным канонам, созданным «богатыми».

При любых иных обстоятельствах, модель детства Горь­кого, возможно, вызвала бы мощный протест со стороны тра­диционной толстовской в русском культурном сознании. Но, как оказалась, чисто культурная/литературная борьба между противоположными моделями детства никогда не происходила. Политическая ситуация изменилась таким образом, что необхо­димость длительной идеологической борьбы отпала сама собой. Октябрьская революция 1917 года закончилась победой «бед­ных» и привела к ликвидации дворянства как класса. В образо­ванном после Советском Союзе не было места модели детства, созданной Толстым и Аксаковым и взлелеянной поколениями дворянских автобиографов.

По мере того, как утрачивалось значение дворянских моделей для русской культуры, влияние Горького, напротив, возрастало. Он стал не просто известным писателем, а «основоположником советской литературы», литературным полубогом, чье слово в области культуры было практически законом. Таким образом, в меняющемся литературном климате 1920-1930-х годов было фактически неизбежным обращение к «Детству» Горького за но­вым, советским мифом детства.

И в самом деле, в некоторой степени модель детства Горь­кого обрела мифический статус, оказывая влияние на детские воспоминания многих советских писателей и автобиографов. За это прежде всего надо отдать должное самому Горькому. Так, его письмо А. С. Макаренко, основателю «колоний» для сирот и малолетних преступников, демонстрирует, что русский мэтр литературы не страдал застенчивостью, предлагая свой миф дет­ства как модель для других: «Я бы хотел, чтобы ваши колонисты читали мое «Детство» осенними вечерами; они бы увидели, что я такой же человек, как и они, только я был упорным с самой юности»^[19].

Вероятно, Макаренко исполнил просьбу Горького. Герой произведения Авдеенко «Я люблю», более поздней псевдоавто­биографии, написанной явно под влиянием «Детства» Горького, описывает, как его и его товарищей знакомили с биографией пи­сателя, которая стала для них личной и литературной моделью: «Это, должно быть, был Антон, кто на самом деле познакомил ме­ня и других колонистов с Алексеем Максимовичем. Постепенно, шаг за шагом, мы проходили через все творчество Горького, начи­ная с его самых ранних рассказов до последних произведений»^[20]. О популярности модели детства Горького в Советском Союзе можно судить по ответам на письмо, которое Горький опублико­вал в «Правде» 1933 г. Он предлагал организовать специальное издательство детской литературы и спрашивал юных читате­лей о том, что такому издательству следует публиковать. Один пионер писал: «Мне 12 лет, и я очень люблю книги. А о вашем детстве я тоже знаю. Ну, у меня, Алексей Максимович, не такое, а лучше». Для Горького, одной из признанных целей написания «Детства» которого было напомнить людям об ужасном прошлом, чтобы они не повторяли ошибок в будущем, такие письма, должно быть, согревали душу. Но самым показательным из всех писем, возможно, явилось письмо пятилетней девочки, которая вряд ли догадывалась о сущности горьковского мифа детства: «Больше всего мне нравится сам Горький, потому что у него жизнь сама горькая, а потом становился все умнее и умнее»^[21].

В советской литературе миф детства Горького стал стандарт­ной составляющей частью произведений таких авторов, как К. Паустовский, В. Катаев и В. Смирнов^[22]. Между тем особо следует выделить работу Ф. Гладкова — «Повесть о детстве», которая показывает, как глубоко миф Горького проник в вос­поминания других писателей. Гладков не пытается скрыть тот факт, что многим обязан Горькому: во вступлении Гладков вос­производит разговор о детстве с Горьким, поразительно похожий на разговор, который Горький, по собственному утверждению, вел с Толстым. Якобы, желая узнать Гладкова лучше, Горький предложил: «Ну-ка, расскажите мне о себе — о вашем детстве, молодости» [Гладков 14].

Роман, написанный Гладковым, вдохновленным этим разгово­ром, похож на «Детство» как в общих чертах, так и в деталях. Так, например, Гладков тоже задается вопросом о причинах написания подобной книги, и обсуждение этого вопроса сохраняет и сущ­ность, и ораторский стиль Горького:

«И теперь, перелистывая книгу моей жизни, я смущаюсь и спрашиваю себя, нужно ли рассказывать об этих давно про­шедших днях, нужно ли изображать те проклятые пытки, через которые проходило мое детство, а потом юность?. Но внут­ренний голос совести и долга внушает мне настойчиво: обязан рассказать, должен показать те мучительные дебри, через ко­торые приходилось пробираться людям моего поколения ... что­бы выйти из чертовой тьмы на свободную дорогу настоящего» [Гладков 215].

Если бы это был единственный пример заимствования у Горь­кого, он мог бы быть отнесен к вполне сознательной попытке следовать по стопам мастера. Между тем это не так. Начиная с посвящения, через весь текст очевидны и сознательные, и бес­сознательные заимствования конструкций из мифа детства, со­зданного Горьким. В первой сцене романа, например, изображен маленький мальчик, который глядит на мать, не понимая, что она умирает. И хотя впоследствии она выздоравливает, этот эпизод почти полностью совпадает со сценой из «Детства», в которой Алексей смотрит на труп отца. У героя Гладкова такой же дед, как и у Горького, позаимствован у Горького и образ бабушки.

о спасении человечества и о вселенском взрыве. Они озарили мою жизнь» [Ли­дин 31-32]. И опять, я не предполагаю, что эти писатели должны были лгать

освоем прошлом, чтобы соответствовать модели Горького. И все же авторитет этой модели, бесспорно, помог им вызвать определенные детские воспомина­ния и подавить другие.

Так же, как когда-то герою Горького верный путь показали иде­алисты вроде аптекаря, которого он называет «Хорошее Дело», автобиографический герой Гладкова узнает правду о своем поло­жении от портного Владимировича. Как и для Горького, детство для Гладкова — это время страданий, но эти страдания, видимо, необходимы, чтобы ребенок смог стать настоящим человеком. Иными словами, практически во всех отношениях «Повесть

одетстве» доказывает, что модель Горького оказалась как нельзя более подходящей для создания новой модели детства.

Казалось бы, что борьба за детство в России должна закон­читься решающей победой модели Горького, но этого не про­изошло. Революция в России положила конец дворянскому об­разу жизни, но в то же время она устранила и мир, в котором такие писатели, как Горький, Паустовский и Гладков, провели свои ранние годы. Толстовский миф оказывал сильное влияние на русское культурное сознание потому, что твердо соответство­вал условиям дворянской жизни на протяжении периода более 100 лет. Так и модель детства Горького потенциально могла бы достичь статуса полноценного мифа, если бы возникла на одно или два поколения ранее или если бы в России не произошла революция.

Таким образом, советские писатели, чье детство протекало после 1917 г., уже не могли использовать модель Горького: этот миф могли пустить в ход только писатели одного поколения с Горьким. Согласно советской пропаганде и идеологии, «свет­лое будущее» наступило после революции, и для более поздних советских писателей, и для советского культурного сознания в целом миф детства как периода несчастий, ведущего к посте­пенному улучшению и просвещению, был неприемлем. Вместо этого был возвращен миф счастливого детства, правда, на этот раз не в выражениях Толстого, а в формуле, которую каждый советский ребенок 1930-1940-х должен был знать наизусть: «Спа­сибо товарищу Сталину за счастливое детство».

Эндрю Вахтель

Из книги «Русский Сборник: исследования по истории России \ Том XIV. М. 2013

Библиография

1.    Borras, F. M.Maxim Gorky: The Writer. Oxford, 1967

2.    Cohen E.The Genre of the Autobiographical Account of Childhood — Three Test Cases: The Trilogies of Tolstoy, Aksakov, and Gorky. Ph. D. diss., Yale University, 1973

3.    Wolohan Sh.The Bezprizorniki in Soviet Culture. Unpub­lished paper, 1988

4.    Авдеенко А.Я люблю. М., 1967

5.    Гладков Ф. В.Повесть о детстве. М, 198с

6.    Горький М.Полное собрание сочинений в тридцати пяти томах. М., 1968-1982

7.    Краснов Г. В.М. Горький и литературная традиция Л. Тол­стого // М. Горький и русская литература. Горький, 1970

8.   Лидин Вл.Литературная Россия: сборник современной прозы. М., 1924

д. Машинский С.С. Т. Аксаков: жизнь и творчество. М., 1973

10.Медведев Н.М. Горький о детской литературе. М., 1952

11.  Михайловский Б. В.Автобиографическая трилогия М. Горького // Литература и новый человек. М., 1963

12.Пиксанов Н. К.Толстой и Горький: личные, идейные и творческие встречи // Толстой и русская литература. Горький, 1961

13.Славутинский С. Т.Родные места // Русский вестник. М., 1880. № 5.

14.Толстой Л. Н.Полное собрание сочинений. М., 1928-1958

15.Тынянов Ю. Н.Архаисты и новаторы. Анн-Арбор, 1989

16.Тынянов Ю. Н.Поэтика, история литературы, кино. М., 1977